Непостижимый замысел

      Песок тянулся до самого горизонта, шуршал под ногами, вяз в сапогах, жёг сквозь подошвы. Ночь была тёплой, но ветер приносил с собой прохладу, которая казалась не столько физическим облегчением, сколько напоминанием о безмолвии, окутывающим их путь.              Ангел и демон шли рядом, но будто в разных мирах. Асмодей не спешил. Он не искал слов, не бросал привычных подколок, не украшал дорогу своим фирменным язвительным остроумием. Вести светскую беседу не было ни сил, ни желания — в их положении любая лишняя фраза казалась неуместной. Песок и звёзды были единственными свидетелями их скорбной встречи.              Азирафель же был погружён в такие глубины собственных мыслей, что не замечал ничего вокруг. Каждый шаг отзывался в груди болью, каждый вздох — тяжестью. В голове снова и снова всплывал один и тот же образ — Кроули. Его глаза, улыбка, чуть насмешливый, чуть усталый взгляд, в котором он всегда находил тихую опору. Но теперь этот взгляд в его воспоминаниях менялся. В нём появлялся другой отблеск — тёмный, обжигающий, знакомый до дрожи… и этим отблеском был Асмодей.              Мысли о том, что эти двое могли быть вместе, причиняли почти физическую боль. Они рвали его изнутри, словно невидимая когтистая рука, которая раз за разом сжимает сердце, но не выпускает. Он пытался отгонять эти картины, но они возвращались. В памяти вставали короткие жесты, взгляды, тени улыбок, интимные сцены, которые он никогда не видел наяву, но которые воображение рисовало с пугающей достоверностью.              Он шёл, и губы его, не шевелясь, всё же формировали слова мольбы. Молчаливое, беззвучное, но упорное взывание к Господу.              За что? — мысленно спрашивал он. — За что Ты дал мне любовь, только чтобы вырвать её? За что послал мне свет в облике того, кому суждено прозябать во тьме?              С каждым шагом мольбы становились глубже, острее. Он словно вёл внутренний спор с самим небом. И чем сильнее он взывал к Создателю, тем ощутимее становилось, что слова эти… не растворяются в пустоте, а как-то странно отдаются эхом.              Асмодей шёл чуть сбоку, иногда обгоняя, иногда чуть отставая. Сначала он думал, что его раздражает просто глухое молчание. Но потом понял — это молчание не было молчанием в привычном понимании слова. Оно было наполнено. Плотное, как раскалённый воздух над песком, и такое громкое, что казалось, вот-вот треснет.              Он начал слышать. Не звуки — чувства. Не слова — образы. Обожжённые болью картины, наполненные светом и тьмой одновременно. Лицо Кроули. Лицо его самого. Шёпот, полный укоров. Голос, обращённый к Тому, кто некогда был всем.              Сначала Асмодей решил, что это — усталость или похмельный бред. Но чем дольше он шёл рядом с ангелом, тем яснее понимал: он действительно слышит. Возможно, оттого, что Азирафель взывал к Богу… а Бог, как бы кощунственно это ни звучало, медленно прорастал в нём самом. Возможно, оттого, что ангел шёл слишком близко, а его чувства были обнажены до последней жилки. Как бы то ни было, он понял, что может дотронуться до этих мыслей. И в какой-то момент уже не выдержал, потому что не желал этого знать… не желал подслушивать эти заунывные завывания всю дорогу. — Возможно, тебе стоит сказать вслух то, о чём ты так громко думаешь? — тихо произнёс он, и голос его, глухой и ровный, разорвал пустынную тишину, как нож ткань.       Азирафель вздрогнул, словно его вырвали из молитвы. Он поднял глаза — стыдливо, будто его застали за чем-то интимным. Несколько секунд ангел просто смотрел на демона, и в этом взгляде читалась борьба: страх, смущение, но и усталое понимание, что этот разговор всё равно должен был когда-то произойти. И, наверное, лучше, чтобы он состоялся без присутствия Кроули. — Да… — наконец сказал он тихо, и в этом "да" было всё: и капитуляция, и готовность, и боль. — Почему бы не сейчас?..              Они остановились. Ветер тронул края плаща Азирафеля, и в тишине даже этот шорох звучал, как гром. Асмодей стоял, чуть склонив голову, будто давая понять, что готов слушать, но не намерен уделять этому вопросу слишком много времени.              Ангел опустил взгляд в сторону, туда, где чёрная лента пустыни уходила в бесконечность. Слова застряли у него в горле, будто он собирался признаться не демону, а самому себе в чём-то, что так долго отказывался видеть. — Я… — начал он, но замолчал, сжав дрожащие губы. — Я всегда думал, что смогу вынести любую боль, если рядом будет Кроули. Что, даже если мир рухнет, мы будем держаться друг за друга. Но… — он глубоко вдохнул, и в голосе появилась глухая, режущая нота, а что, если всё это время держался за эту убежденность только я? А он — держался за кого-то другого?       Асмодей молчал. Лишь тонкая тень улыбки скользнула по его лицу — не издевки, но скорее понимания. — Я знал, что между вами есть связь, — продолжил Азирафель, — видел, как он смотрит на тебя. И как ты смотришь на него. И каждый раз говорил себе: это не важно. Главное — он со мной. Но чем дольше я обманывал себя, тем сильнее было ощущение, что я стою на краю, а подо мной уже нет земли.       Ветер усилился, тонкие струйки песка потянулись между ними, словно разделяя. — И я… молюсь, — тихо добавил ангел, почти шёпотом. — Молюсь, чтобы понять, за что мне это. Почему любовь всегда отнимают, когда она становится смыслом. Почему Бог… — он споткнулся на этом слове, — молчит, когда я прошу ответа.       Асмодей медленно поднял взгляд на него. В этот момент в нём не было ни игривой искры, ни привычной бравады. Только усталое внимание, чуть настороженное, как у воина, который слушает не слова, а то, что за ними. — Может, — тихо сказал он, — твоя проблема в том, что ты всё ещё ждёшь ответ не от того, кто должен его дать.       Азирафель резко посмотрел на собеседника, глаза вспыхнули возмущением и недоверием, но он ничего не сказал. И, пока они стояли в ожидании, тишина снова начала давить, только теперь в ней пульсировало нечто новое — предчувствие ужасной неизбежности.              Ангел закрыл глаза, сделал шаг назад, будто боялся упасть, если останется слишком близко. Но потом снова посмотрел на демона — пристально, прямо, почти вызывающе. — Хорошо, — произнёс он. — Если Бог глух к моим мольбам, может, ты мне ответишь? Если уж ты решил примерить на себя корону Властелина Вселенной. Ведь в скором времени отвечать на подобные вопросы для тебя станет практически должностной обязанностью.       Асмодей склонил голову чуть набок, в уголках губ мелькнула тень старой, опасной улыбки. — Выслушивать подобные вопросы, — поправил его Князь, но увидев непонимающий взгляд ангела — пояснил, — Я буду выслушивать подобные вопросы, жалобы и прочее нытье, но отвечать на них вовсе не обязательно. Часто ли Бог отвечал тебе? Да хоть кому-нибудь? В последнее время это стало такой редкостью, что каждого, кто заявлял, будто говорил с Создателем отправляли либо в психушку, либо на костер. Я не собираюсь нарушать эту традицию. Роль молчаливого божества подойдет мне, как нельзя лучше. Сам подумай… что будет, если я начну говорить…       Азирафель при этих словах будто осел, плечи его медленно опустились, взгляд потускнел. Взять и признать, что Господь сознательно игнорирует все прошения… было почти так же больно, как потерять Кроули. Это молчание он ощущал долгие годы, но всегда хранил надежду, что однажды оно прорежется словом, знаком, взглядом свыше. Но ответов не было — ни ему, ни кому-либо ещё. Асмодей был прав. Мир жил в тишине, а небеса, казалось, давно отвернулись.              Ангел опустил глаза в песок, разглядывая рисунки ветра на барханах. Мысли о Кроули смешались с горечью утраты веры, и сердце его сжалось, как в тисках. В этот момент он, видимо, выглядел потерянным, уязвимым до такой степени, что даже демону стало неловко наблюдать за этим.              Князь Блуда, некоторое время молча изучавший его, вдруг вздохнул и чуть смягчил голос: — Ладно, — протянул он, словно уступая только ради того, чтобы не видеть, как ангел окончательно проваливается в собственную пропасть. — Раз уж тебе так не терпится поговорить по душам, я, в качестве исключения, готов ответить на один твой вопрос.       Азирафель поднял взгляд — в нём мелькнула тень удивления, смешанная с осторожной надеждой. — Только один? — Один, — подтвердил Асмодей, при этом едва заметно улыбнувшись, будто наслаждаясь самим процессом сделки. — И, как бонус, я обещаю ответить честно. Без игр, без увёрток, без… — он слегка прищурился, — небесных надежд на то, что я скажу тебе то, что ты хочешь услышать. Договорились? Что тебя интересует? — демон двинулся вперед, и ангелу пришлось последовать за ним.       В голове Азирафеля роились десятки вопросов, словно стая ночных насекомых, бьющихся о пламя свечи: любил ли Асмодей Кроули? — глупый вопрос, потраченный зря. Ответ он знал и без слов: любил. Он буквально ощущал эту любовь, как тёплое, густое дыхание, исходящее от Падшего, как жар от углей, что никогда не гаснут. Были ли они близки? — этого он знать не хотел. Даже мысль об этом ранила, оставляя внутри вязкий привкус ревности и бессилия. Что Асмодей планировал делать дальше? — вопрос, в котором угадывалась опасная глубина, способная затянуть обоих в омут собственных страхов. Видел ли он своё бессмертие вместе с Кроули? — этот образ бил, как кинжал, и Азирафель сам отдёргивал руку, лишь коснувшись его мысленно. Но вместо любого из этих вопросов он задал тот, что вырвался сам, как случайная искра в тёмной комнате — и поставил их обоих в тупик: — Скажи… он счастлив?       Асмодей, шедший чуть впереди, замер. Его шаг, уверенный и ритмичный, споткнулся о пустоту, как если бы под ногами внезапно пропала опора. Он медленно обернулся. Взгляд демона был долгим, пронизывающим, осторожным, словно Азирафель протянул руку и коснулся чего-то, что Князь привык прятать. — Странный вопрос, ангел, — произнёс он негромко, почти без интонации. — Странный… потому что счастье — не та мера, которой Кроули вообще привык что-то измерять.       Азирафель напрягся, но промолчал. — Хочешь правду? — Асмодей сделал шаг ближе, и тень от его фигуры легла на ангела, словно клеймо. — Счастье — вещь эфемерная и для каждого своя. И я не уверен, что он вообще знает, что это такое. Как и любой из Падших. Но если счастье — это быть с тем, ради кого ты готов лгать, предавать, убивать, умереть и… жить — то нет. Он не счастлив. Потому что того, ради кого он всё это делал, рядом нет.       Слова упали в песок, и тот поглотил их без эха.              Азирафель ощутил, как что-то внутри него дрогнуло и сжалось, словно он пытался вдохнуть, но воздух вдруг стал слишком плотным. Он хотел что-то сказать — возразить, спросить, поспорить, но язык не шевелился.              Асмодей отвёл взгляд, и в его голосе промелькнула едва заметная усталость: — Но разве в этом счастье, ангел? — А разве нет? — тихо спросил Азирафель, но в голосе его слышался надлом. — Разве не в этом? Быть с тем, кто… кто наполняет тебя смыслом?       Асмодей чуть прищурился, и в его взгляде мелькнула тень чего-то опасного, но и странно честного. — Смыслом можно наполнить сосуд, — сказал он медленно, подбирая слова, — но смысл — это не счастье. Смысл может обернуться якорем. Даже если этот смысл — любовь. Особенно… если любовь. А что есть твоя любовь? Груз на шее или спасение? Тянет она на дно или дарит крылья? Если для тебя, для Кроули… любовь — это страдание друг по другу, жизнь в постоянном конфликте с собой и своим долгом, принятие себя, как неотъемлемую часть своего возлюбленного, то вынужден тебя разочаровать. Это не любовь — это болезненная зависимость. Уверен ли ты, что любишь его, а не свои страдания по нему? Его, а не ту картинку «долго и счастливо», которую ты нарисовал у себя в голове?       Ангел отвернулся, и на мгновение в его лице промелькнуло что-то упрямое, почти детское. — А ты видимо считаешь, что лучше ангела способен читать души и сердца? — с обидой спросил Азирафель, глотая слезы.       Асмодей усмехнулся — не язвительно, а с тем спокойным, почти опасным самодовольством, с каким хищник принимает очевидность своего превосходства. — Да, — произнёс он без колебаний. — Кому, как не демону соблазнов, читать сердца и желания? Ты, ангел, смотришь на душу, как на витраж: оцениваешь рисунок, цвета, переливы света… и боишься заглянуть в те трещины, что идут от центра до края. Ты ищешь гармонию, соответствие идеалу, а если его нет — думаешь, как оное подлатать.       Он сделал шаг ближе, и в полутьме его глаза блеснули хищно, а дыхание обожгло щеку ангела. — А я, Азирафель, изучаю витраж изнутри. Я смотрю не на картинку, а на то, из чего она сделана. На каждую трещину, каждую сколку стекла, каждое пятно, оставленное временем и болью. Я ищу, где стекло тоньше, где трещина вот-вот пойдёт дальше… и как на неё надавить, чтобы она пошла именно туда, куда нужно мне.       Он на секунду задержал взгляд, будто проверяя, доходит ли до собеседника смысл его слов. — Я знаю, где у каждого существа слабое место. Я знаю о мечтах, в которых иные боятся себе признаться. Я чувствую это по дыханию, по паузам в речи, по тому, как дергается взгляд, когда названо имя. Ангелы ищут в сердцах свет и упускают всё остальное. А я вижу всё. Целиком.       Асмодей слегка склонился, его голос стал тише, почти интимным, но в этой мягкости звучал хруст стали: — Вот почему я читаю лучше любого из вас. Потому что я не ищу совершенства. Я ищу правду. Даже если она грязная, уродливая и пахнет страхом.       Он выпрямился и усмехнулся так, будто разговор для него уже был выигран: — А в сердцах таких, как у Кроули, свет и тьма переплетены так плотно, что ангелы, вроде тебя, видят только свою половину. И упускают самое важное. — И что же, по-твоему, я упустил? — спросил Азирафель, глядя куда-то в тёмную пустыню, будто надеялся, что ответ можно вычитать из звёзд.       Асмодей усмехнулся, но улыбка была беззубой, лишённой привычной колкости: — То, что ни ты, ни Кроули просто не способны быть по-настоящему счастливы, ибо каждый ваш день омрачен страхом. Находясь вместе, вы боитесь потерять друг друга, вы постоянно думаете о хрупкости момента вместо того, чтобы просто наслаждаться им. Находясь по отдельности вы и подавно сводите себя с ума мыслями из серии, «а что, если…». Нет никакого «если», ангел. Есть только «сейчас». Сколько тысячелетий было потеряно на страхи и сомнения? А сколько еще осталось? Даже наше бессмертие когда-нибудь кончится… Возможно этот парад планет знаменует точку в нашей истории. Именно поэтому важно жить, а не сомневаться.       Эти слова повисли между ними, как зыбкая, тонкая ткань, которую нельзя ни разорвать, ни спрятать. Ветер дёрнул её, но не унёс. Они шли молча ещё долго. Лишь песок под ногами и далёкий вой ветра напоминали, что мир вокруг всё ещё существует.              Ночь густела, и на горизонте уже проступала едва заметная рябь золотистого свечения — там, где под слоем песка и камня скрывался сигнальный барьер. Он не излучал видимого света, но воздух над ним дрожал, словно над раскалённым металлом, и даже ветер здесь звучал иначе — тише, настороженнее. — Ещё немного, — тихо произнёс Азирафель, хотя слова были больше для него самого, чем для спутника.       Когда они подошли ближе, ангел остановился, поднял руку и провёл ею по воздуху, словно ощупывая невидимую поверхность. Пальцы коснулись чего-то плотного и упругого, отозвавшегося мягким, но ощутимым сопротивлением. Сфера защиты шептала древними чудесами, едва слышными, но опасными для всякого, кто попытался бы пересечь её без разрешения.       Азирафель закрыл глаза и, чуть нахмурившись, начал шептать ключ-молитву. Его голос был тихим, но слова — острыми, как сквозняк в пустом храме. Перед ними разверзлась едва заметная щель, тонкая, как лезвие ножа. — Быстро, — сказал он, ухватив демона за руку и скользнув в расщелину.       Асмодей, не теряя времени, направился прямо к возвышающимся воротам главного входа. Его походка была уверенной, почти демонстративной, и в этом жесте угадывалось привычное желание встретить любой приём лицом к лицу, а не таиться в тени.              Но Азирафель догнал его и перехватил за запястье.       — Не так, — коротко сказал он, и в голосе его была не просьба, а приказ. — Лучше, если мы пройдём так же, как я вышел. Тайными тропами.              Асмодей приподнял бровь, едва заметно усмехнулся, но спорить не стал.       — Боишься, что твои святые братья не оценят моего визита? — с ленивой насмешкой спросил он. — Я знаю, что они его не оценят, — сухо ответил Азирафель, отпуская руку, но уже шагая в сторону, к низкому каменному коридору, скрытому за уступом. — Просто хочу дать нашему обреченному предприятию хотя бы шанс на успех, а этому не бывать, если ты ввяжешься в бой со стражами цитадели.       Тайная тропа вела их извилисто, через узкие проходы, где стены дышали холодом, и через тёмные залы, пахнущие старой пылью и воском. Наконец они поднялись по винтовой лестнице, и перед ними распахнулась массивная дверь в зал заседаний.              Азирафель вошёл первым, задержавшись лишь на секунду, чтобы убедиться, что Асмодей следует за ним. Внутри за длинным столом уже сидели члены совета — ангелы, облачённые в белые и голубые одеяния, чьи взгляды были холодны, как мрамор стен. На секунду у Азирафеля мелькнула мысль, что они и не покидали своих мест с момента последнего заседания, словно были прикованы к собственным стульям.              Тишина продлилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы каждый из них успел разглядеть фигуру, вошедшую вслед за Азирафелем.              Первый вскочил ангел Самиил, и его голос, острый и высокий, прорезал тишину:       — Что это значит? Ты притащил… это… в святое место? — Азирафель, — произнёс другой, седовласый ангел с глубокими складками вокруг глаз, — ты нарушил обет, данный при вхождении в Орден.       Слова падали одно за другим, как камни:       — Ты ввёл скверну в защищённый круг. — Ты рискуешь всем, что мы защищаем. — Ты поставил под угрозу не только себя, но и всех нас.       Асмодей стоял чуть позади, неподвижный, но с выражением лица, в котором угадывалась опасная смесь скуки и лёгкого удовольствия — он явно смаковал их реакцию.              И тут вперёд выступил Рафаил. Высокий, сдержанный, с глазами, в которых пылал холодный гнев. Его слова звучали чётко, как удары меча о камень:       — Я знал, что твоя мягкость и пристрастие к этой Скверне когда-нибудь приведут нас к беде. Но привести этого в наше убежище? Это уже не ошибка, Азирафель. Это предательство, за которое тебе придется заплатить жизнью.              Он повернулся прямо к Асмодею, и в голосе его зазвенел металл:       — Ты знаешь, что твой род принёс в этот мир? Разложение. Гордыню. Кровь. Ты знаешь, что твоё присутствие — это угроза не только нам, но и самому порядку мироздания? Живым отсюда тебе не выйти.              Асмодей в привычном жесте слегка склонил голову, его губы дрогнули в усмешке, но он пока молчал, словно давая Рафаилу выговориться до конца.        — Вы, падшие, — яд в интонациях архангела был холодным и выдержанным, — заражаете всё, к чему прикасаетесь. Вы куёте ложь, вплетаете её в ткань реальности, и даже когда говорите правду, она служит вам оружием. Ты, Асмодей, одно из старейших чудовищ Преисподней. Сколько душ ты погубил? Сколько войн началось с твоего шёпота? Сколько ангелов пало, потому что ты коснулся их сердец и осквернил тела? — он шагнул ближе, и в зале запахло грозой. — И ты смеешь стоять здесь, под этой крышей, в доме, куда твой род не имеет права входить, и ждешь, что мы примем твоё присутствие, как необходимость?       Взгляд Рафаила был острым, как лезвие. Но Асмодей выдержал его без тени страха. Лёгкая, почти лениво-насмешливая улыбка коснулась его губ. Он позволил тишине повиснуть на долю секунды — ровно столько, чтобы каждый в зале ощутил, что сейчас он ответит.        — Рафаил, дорогой, — произнёс он негромко, но так, что каждое слово прозвучало в зале с кристальной ясностью, — ты говоришь, будто демоны чужды миру. Будто мы привнесли в него ложь, зависть, гордыню. Но позволь спросить: разве всё это не родилось задолго до нас? Разве ваши собственные братья не лгали, чтобы защитить свой порядок? Разве небеса не держались на гордыне своей непогрешимости? — он чуть склонил голову, и в его взгляде сверкнула холодная насмешка. — Разве не ангелы первыми пролили кровь? Или мы теперь называем это “священной войной” только потому, что убийцы носили белые крылья? Большинство из нас не помышляли о бунте, мы просто были не согласны с некоторыми правилами, сомневались, задавали вопросы, проявляли инициативу и пытались улучшить систему, но нам вменили это в вину и низвергли, нарекая предателями рода…              В зале раздалось приглушённое шевеление. Несколько членов совета бросили косые взгляды на Рафаила. Тот, сжав губы, оставался непоколебим. Асмодей шагнул вперёд, сокращая между ними расстояние, и в его голосе появилась особая мягкость — не примиряющая, а опасно интимная: — Но, может быть, сейчас не время вспоминать старые обиды, Раф? — он нарочито тихо произнёс его имя. — Или ты предпочёл бы, чтобы я тоже припомнил все… наши старые грехи? — его взгляд на мгновение стал личным, слишком личным, и на лице архангела промелькнула едва заметная тень.       Асмодей сделал ещё шаг, почти коснувшись его ауры. — Хочешь ты этого или нет, но у нас с тобой сейчас есть общий враг. И победить его возможно, если мы объединим усилия. Ты можешь меня ненавидеть. Можешь считать, что моё присутствие здесь — осквернение. Но когда Люцифер раскинет свою темную длань над миром, он не будет разбираться, кто из нас святой, а кто падший. Он сотрёт всех. Уж ты-то должен это понимать.       Рафаил молчал несколько секунд, глядя прямо в глаза Асмодею, будто пытаясь пробить его взглядом, но не находил в нём ни страха, ни смирения. Лишь уверенность и странную, нежеланную правду.              Наконец, он сказал ровно и холодно: — Ангелы не имеют отношения к твоим распрям с Люцифером. Это ваши игры, ваши интриги. Ваши — не наши.       Асмодей чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только презрение, завуалированное под лёгкость. — О, Рафаил, — тихо сказал он, — ты всё ещё веришь, что эта война обойдёт ваши ворота. Или настолько желаешь мне смерти, что готов закрыть глаза и не видеть очевидного? Ты правда думаешь, что небеса могут оставаться в стороне, пока ад горит? Ты ошибаешься. Когда ОН закончит со мной, ОН придёт за вами. И раздавит Вас.       Он повернулся к остальным, проводя взглядом по лицам совета. — Хотите вы этого или нет, но мы уже в одной лодке. И либо вы возьмёте весло, либо утонете.       Асмодей не стал спорить дальше. Он просто медленно поднял руку — и воздух под потолком задрожал, словно сам камень начал вспоминать что-то, что хотел бы забыть. Мгновение — и над головами ангелов, прямо в сводах, разверзлась картина. Не иллюзия, не туманное видение, а почти живая сцена, пронзительная и беспощадная.              В небе — багряный рассвет, но солнце там не светило, а горело, как рана. Под ним — Иерихон. Обсидиановые стены, темные купола… и всё залито черной слизью. Тени на улицах метались, кричали, падали, исчезали в огне. Черные крылья смешивались с перепончатыми в хаосе битвы, а земля сама вздымалась, будто пыталась сбросить с себя эту бойню. — Вот, — голос Асмодея звучал ровно, без пафоса, но каждый слог резал тишину. — Вот, чем обернётся ваш покой, когда вы решите «оставаться в стороне».       Кровь смыла стены города, и видение сменилось. Теперь — пустошь. Пепельное небо, выжженная земля, ветер, полный пыли и шёпотов. Одинокая фигура в плаще шла вперёд сквозь болото слизи, вглядываясь в лица павших собратьев, и с каждым её шагом из тумана выступали твари, которых ангелы никогда прежде не видели. Их тела были сложены из костей, мрака и чего-то бесформенного, будто сама реальность пыталась их отвергнуть.              Они шли на него десятками, сотнями. Мечи ангелов, копья архангелов, оружие демонов — всё это врезалось в чудовищ и бесполезно осыпалось пылью. Но тогда фигура подняла руку — и свет, холодный и чистый, вырвался из её ладони. Один-единственный луч, и там, где он проходил, монстры расступались — канули во мрак, будто их никогда и не было. Асмодей и сам смотрел на это, как в первый раз, абсолютно не помня этого момента… видимо именно в тот час отчаяния впервые проявилась его истинная сила.              В зале повисло странное, тягучее молчание. Даже самые непреклонные из ангелов невольно переглянулись. Кто-то откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на Асмодея; кто-то тихо выдохнул, будто впервые за долгое время поверил в его слова.              Но Рафаил встал, прервав это зыбкое колебание, его голос был твёрд, как застывший камень: — Довольно. Ты показываешь нам эти миражи, надеясь, что мы позабудем о том, кем ты являешься. Но ангелы никогда не встанут под знамя Падшего.       Асмодей медленно повернул к нему голову. — Я и не прошу вас вставать под знамя Падшего, — тихо, почти шёпотом, произнес Князь, но с такой силой, что слова прошли по залу, как удар. — Я предлагаю вам встать под знамя Избранного. Исполнить то, что было предначертано вам непостижимым замыслом Господа нашего.       С этими словами он поднял руки к капюшону, откинул его назад, расстегнул серебряную фибулу у воротника и тяжёлый плащ скользнул на пол. В миг этот взору ангелов предстали две пары крыльев. Белоснежных у основания, но с кончиками, окрашенными в глубокий чёрный, они сияли сразу двумя силами — солнечным золотом и бездонной тьмой. Свет и мрак переплетались в них, как дыхание и сердце, так естественно, что взгляд не мог оторваться.              Рафаил отшатнулся, едва не задев стол, и в его глазах мелькнула не просто ярость — неверие, смешанное с тем самым чувством, которое он давно не позволял себе испытывать. — Это… — он запнулся, словно слово не хотело слетать с языка, — невозможно.       Асмодей лишь улыбнулся — не торжествуя, а как тот, кто наконец перестал скрывать правду.              Архангел стоял, всё ещё не сводя взгляда с крыльев Асмодея, словно пытаясь силой воли сорвать с них это невозможное сияние. Его пальцы медленно сжались в кулак, суставы побелели. — Иллюзия, — произнёс он тихо, но в этом слове дрожала ярость, — или какая-то хитрость. Ты играешь с восприятием, демон. Всем известно о твоей способности менять реальность.       Асмодей едва заметно качнул головой. — Ты и правда считаешь, что я стал бы приходить в святое место с дешёвыми фокусами? — его голос был спокойным, но в нём звенела насмешка. — Если хочешь, Раф, можем решить этот спор по-старинке.       В зале прошёл лёгкий шорох — несколько ангелов выпрямились, а кто-то, наоборот, откинулся в кресле, предчувствуя зрелище. — По-старинке? — холодно переспросил Рафаил. — Бой, — просто сказал Асмодей. — Как тогда, помнишь? Когда мы стояли друг напротив друга на Великом Мосту. Если победа будет за мной, армия ангелов явится к месту битвы по моему зову, если я проиграю… я сдамся на твою милость. Можешь обменять мою голову у Люцифера на несколько лет жизни. Точнее того жалкого существования, что сейчас стало Вашей жизнью.       В глазах Рафаила мелькнула тень воспоминания, но он быстро подавил её. — В тот раз ты проиграл, я сбросил тебя с небес, — бросил он, призывая из ирреальности огромный сияющий меч. — В тот раз, — кивнул Асмодей, и уголки его губ дрогнули, — я совершил одну ошибку. Повернулся к тебе спиной.       Он сделал шаг вперёд, и воздух в зале будто стал тяжелее. — Сегодня я её не повторю. Этот бой тебе не выиграть.       Его голос был низким, уверенным, почти ленивым, но за этой ленивостью чувствовалась хищная готовность к удару. На вызов Рафаила Асмодей ответил медленным движением руки. Не было ни заклинаний, ни сложных ритуалов – лишь воля, чистая и необузданная. От этого жеста сначала заискрилось само пространство, а затем произошло нечто невообразимое. В правой руке Асмодея вспыхнул меч. Не просто меч, а клинок Азирафеля, выкованный из самой сути небесного света, оружие праведности и справедливости. Он должен был принадлежать ангелу, но теперь пылал в руке демона, словно преданный союзник, заключивший новый, более выгодный союз. Ангелы замерли, не в силах поверить своим глазам.              Но это было лишь началом. В тот же миг в левой руке Асмодея возникло копье – черное, как сама ночь, с лезвием, способным пронзить любую защиту. Копье Кроули – оружие обмана и хаоса, символ извечного бунта. Два клинка, представляющие две противоположности, два начала, теперь принадлежали одному существу, и их союз был противоестественным, пугающим.       В зале стало тихо так, что можно было услышать, как скрипит дерево столов. Несколько ангелов переглянулись, и даже те, кто был непреклонен, теперь смотрели на Рафаила с ожиданием.              Тот молчал секунду, две… и в его глазах вспыхнул холодный, смертельный огонь.        — Я не сдавался тогда, — сказал он, и голос его стал низким, ровным, как натянутая тетива. — И не собираюсь сдаваться сейчас.       Асмодей шагнул к Рафаилу, сжимая в руках оружие света и тьмы, переплетённые в единую силу, удерживаемую его волей. Воины заняли свои места. Пространство между ними уплотнилось, воздух заискрился, время будто застыло в ожидании первого удара. Ещё мгновение — и вековая вражда и давние обиды обрели бы новый виток. Но в эту тонкую, натянутую, как струна, тишину врезался твёрдый голос Азирафеля: — Стойте.       Он шагнул вперёд, вставая между ними, и в этом жесте не было ни тени колебания. Годы, прожитые в Аду, отточили в нём умение стоять перед хищником так, чтобы тот задумался, прежде чем вцепиться зубами.              Ангел посмотрел сначала на Асмодея, затем — на Рафаила. — Я знаю, что сейчас вы оба жаждете довести старые счёты до конца. — Его голос был ровен, почти деловит, и в нём не было привычного небесного пафоса. — Но я видел… и лично расшифровал пророчества, посвящённые пришествию Мессии из рядов Падших. Он перевёл взгляд на Асмодея, и в глазах его не было ни страха, ни сомнения. — Я верю ему.       Это вызвало лёгкий шорох в рядах совета. Рафаил сжал челюсти, но не прервал его. — Сейчас пришло время заключить мир, — продолжил Азирафель. — Но не в виде благородного жеста или братского объятия. Ад научил меня одной истине, и если нам не удается договориться, я предлагаю заключить сделку, итогом которой станет союз.       Он шагнул ближе к Асмодею, и тот ехидно усмехнулся. В его глазах тут же заплясали озорные чертики, предчувствуя интересную развязку, ну или, хотя бы, паузу. — Мы не положим на Алтарь войны свои жизни просто потому, что так велит долг или судьба прописанная тысячелетия назад. Если мы сегодня заключим альянс, мы получим за это то, что нам причитается. — Его слова стали резче, холоднее. — Мы хотим вернуться на небеса.       Ангелы за столом замерли, вслушиваясь. — Мы хотим гарантий, — продолжил он, — что Ад больше никогда не начнёт гонений на ангелов. Что ты распахнёшь двери своих борделей и освободишь всех порабощённых небожителей. Что в вопросах мироздания ангельский голос будет иметь не меньший вес, чем голос демона. Но помимо этого Падшие обязуются вернуть на Небеса все сворованные реликвии, артефакты, книги и документы. Мы восстановим Светлый совет и небесный суверенитет, как в прежние времена. Это цена мира.       Асмодей улыбнулся медленно, уголком губ, и в этой улыбке сквозило то ли восхищение, то ли предвкушение сделки, достойной его репутации.              Рафаил же смотрел на Азирафеля, словно видел перед собой совсем иного собрата, чем того, кто когда-то стоял в рядах небесных. — Ну что ж, — протянул Князь лениво, — годы в постели с демоном явно пошли тебе на пользу, ангел. Ты наконец-то понял, что мир — это не молитвы и крылья, а торг, цена и выгода. Браво.       В зале кто-то шумно втянул воздух, кто-то брезгливо фыркнул, а кто-то нервно кашлянул. Рафаил поморщился, стиснув зубы, и оглядел членов совета — но те, похоже, уже утратили боевой задор и почти с голодной жадностью впитывали саму мысль о возвращении на Небеса. Возражать никто не собирался.              Рафаил выдохнул медленно, будто проглатывая яд. — Хорошо, — сказал он сухо. — Но я не забуду, кто ты есть на самом деле. Новым Богом тебе не стать никогда. — Да ты хоть вечность помни, — легко отозвался Асмодей, — я спать от этого хуже не стану.       Князь оглядел зал с ленивым торжеством, словно хозяин, вернувшийся на давно покинутую землю. — Что ж, писарей не вижу, собственно, как и пергаментов. Это, признаюсь, радует. Избежим лишней волокиты. — Он усмехнулся. — В этом случае предлагаю скрепить сделку, как полагается, по старому доброму демонскому обряду.       Некоторые ангелы напряглись, предчувствуя подвох, но возразить не успели. Асмодей, не давая возможности отшатнуться, схватил Рафаила за ворот, притянув к себе, и поцеловал.              Зал взорвался гулом возмущённых голосов, но в тот же миг всё заглушил иной, куда более сильный звук — ослепительный треск энергии. Пространство вокруг озарилось сразу двумя силами: золотым светом и густой, глубокой тьмой. Они переплелись, взорвались, пролились по залу, касаясь каждого, будто выжигая в душах свидетелей клеймо.              Асмодей углубил поцелуй и, к изумлению многих, Рафаил ответил. И в тот же миг перед их глазами восстали воспоминания. Они снова были на небесах: белые мраморные залы, бескрайние сады, чистое небо, в котором ветер пел о вечности. Молодой архангел и серафим смеялись, спорили, сидели бок о бок на краю облаков, глядя, как над миром встаёт рассвет. Вместе строили замыслы, вместе нарушали правила, вместе делили вечность на двоих.              В этих картинах не было врагов, не было вражды — только тепло и близость. Они были друзьями. Они были возлюбленными. Но видение сменилось мгновенно, и Асмодей увидел себя на коленях, ослеплённого светом праведного суда, с изломанными крыльями, опаленными священным огнем. Он обернулся и увидел, как лучший друг вонзает в его спину клинок, сверкающий праведным сиянием.              Демон отпрянул, разрывая связь и поцелуй, словно вырывая занозу из сердца. — Сделка заключена, — его голос был ровным, лицо — спокойным, но в глазах бушевало пламя Бездны. — Отныне и вовек она нерушима и священна. Тот, кто решится её нарушить, познает кару в руках Азраэль, ибо того требует закон мироздания.       Он развернулся и направился к выходу, шаг его был твёрдым, как приговор. — Асмодей, — окликнул Рафаил.       Демон обернулся лишь на пол-оборота, глядя исподлобья. — Забудь, — тихо сказал он. — Так же, как и я забыл. Я призову вас, когда понадобитесь. Извольте к этому времени привести себя в боевую форму. А то многие здесь уже позабыли о том, что когда-то они были воинами Света.       И, не дожидаясь ответа, покинул зал, оставив за собой тягучее, горькое эхо прошлого.