Непостижимый замысел

      Он не спал — сон сейчас был бы милостью, но милости для таких, как он не осталось.              Каждый вдох рвался острыми иглами в груди, каждая попытка пошевелиться отзывалась вспышкой белого, слепящего света в голове. Кожа пульсировала, словно под ней тлели угли, и даже одеяло, казалось, натирало ожоги, разрывая их заново.              Кроули не мог избавиться от ощущения, что в жилах течёт не кровь, а расплавленное стекло. Оно медленно прокатывалось по венам, жгло и застывало, ломая его изнутри. Пальцы дрожали, и он тщетно пытался сжать их в кулак, чтобы ощутить хоть какой-то контроль над телом. Крылья — те самые, что он почти никогда не раскрывал — ныли глухо и тянуще, словно их вырывали снова и снова.              Запах палёной плоти преследовал его, хотя он знал, что это лишь призрак боли, отпечатавшийся в сознании. Иногда он видел вспышки — резкий, чистый свет Асмодея, испепеливший более слабых демонов из свиты Люцифера. Иногда взгляд его туманила чернота, даря краткие мгновения беспамятства. Но в основном его раздирала на части нестерпимая боль.              Губы его потрескались до крови, но Кроули всё равно шептал что-то, едва слышно, то ли молитву, то ли проклятие, то ли призыв. Голос хрипел, обрывался, а в висках стучало, как удары молота по камню. Время потеряло форму — минуту или час он мог лежать, глядя в потолок, и только дрожь в руках и резь в глазах напоминали, что он ещё жив.              День сменялся ночью, но разницы Кроули почти не замечал.              Тьма и свет перестали иметь значение — боль одинаково выжигала всё, что могло бы отвлечь его разум. Веки наливались свинцом, но стоило их сомкнуть, как резь в теле заставляла распахивать глаза снова.              Иногда он слышал шум ветра за окнами, иногда — чьё-то далёкое эхо шагов в коридоре, но эти звуки тонули в густом, вязком гуле собственного дыхания. Пламя в его жилах не угасало. Казалось, оно питается им самим — его памятью, мыслями, каждым ускользающим клочком сил.              Но в какой-то момент что-то изменилось. Сначала он подумал, что это очередной обман усталого разума — будто тело ненадолго притупило боль, чтобы потом ударить сильнее. Но нет… жгучее пламя начало гаснуть. С каждым вдохом — тише. С каждым ударом сердца — слабее.              Кроули с трудом открыл глаза. Перед ним, во мраке комнаты, проступили тёмные очертания фигуры. Она стояла у его изголовья, раскинув руки, и тёплое, мягкое свечение текло по воздуху, проникая в него, заживляя разорванную плоть.              — Ас?.. — голос дрогнул, больше от удивления, чем от боли. Он попытался приподняться, но тело предало его. — Что ты… что ты тут делаешь? Тебя ищет едва ли не половина Ада.              Асмодей лишь мягко улыбнулся и приложил палец к его губам, призывая к тишине. Его прикосновение было обжигающе тёплым, но не болью — светом. Затем ладонь скользнула по израненной щеке Кроули. Там, где проходили его пальцы, ожоги исчезали, кожа стягивалась, словно под взглядом весны.              Кроули инстинктивно поднял свою руку, положил поверх его ладони, а затем — осторожно ощупал щёку. Она была цела. Ни боли, ни шрама.        — Ты… теперь исцеляешь так, будто и не терял своего дара после падения, — прошептал он, не отводя взгляда. — Когда перестаёшь сопротивляться и отрицать новые дарования, — тихо ответил Асмодей, — сила пробуждается быстрее. — Зачем ты сюда пришёл? — Кроули прищурился, стараясь удержать голос ровным, но в нём всё равно звенела слабость. — Тебя ищут по всей Вселенной… Люцифер не успокоится, пока твою голову не принесут ему на золотом блюде.              Асмодей чуть склонил голову в привычном жесте, и в полумраке его глаза блеснули мягким огнём. — Разве это не очевидно? — он говорил тихо, но каждое слово звучало обреченно, — Всё, что случилось с тобой… на моей совести. Теперь, оказывается, она у меня появилась. Если бы я лучше управлял своей силой, если б не пренебрегал ей все это время, возможно сумел тебя оградить…              Кроули хмыкнул, отвёл взгляд в сторону. — Если это единственная причина, ты мог бы не рисковать. Я не маленький мальчик и в защите не нуждаюсь. Со мной все будет в порядке, как и всегда. Зажило бы и так. Как было после падения.              На губах Асмодея появилась лёгкая тень улыбки. Он крепче сжал его ладонь, словно закрепляя в этом движении что-то, что не решался сказать вслух. Хотя оное было очевидно. — Мы оба прекрасно знаем, что я здесь не только поэтому… Я не мог не прийти.              Кроули снова посмотрел на него, и их взгляды на миг зацепились. Там, за словами, было слишком много — вина, благодарность, память и любовь... о которой ни один не решался заговорить.              Асмодей медленно склонился к нему, наблюдая за реакцией Кроули. Его ладонь всё ещё лежала поверх руки возлюбленного, и этот жест был якорем — реальностью, которая не позволяла больному разуму демона решить, что всё происходящее ему лишь мерещится.              И тогда Асмодей коснулся его лбом — осторожно, будто этот контакт мог обжечь сильнее огня. В этом не было ни жажды, ни страсти, только тихая, невозможная для Падшиего нежность, чуждая его природе и законам, но все равно расцветшая в его душе. Словно он на миг забыл, что они — порождения Ада, и позволил себе быть лишь тем, кто умеет хранить и исцелять.              Кроули замер. Ему стало трудно дышать — не от боли, а от того, что в этом простом касании было больше тепла, чем в самом горниле Бездны.              Асмодей не отстранялся. Его лоб всё ещё касался лба Кроули, дыхание обжигало лицо, словно шёпот, и он долго не решался заговорить, будто боялся разрушить хрупкое равновесие этого мгновения: — Мне нужно идти… — в голосе слышалось то ли сожаление, то ли долг, — я не могу оставаться здесь надолго. Каждый миг — риск. В первую очередь для тебя.              Кроули хрипло усмехнулся и, стиснув его ладонь сильнее, не дал отодвинуться. — Хватит, Ас. Если ты сумел пробраться сюда незамеченным, значит мы в безопасности. Моя квартира стоит под защитой. Никто из адских шавок сюда носа не сунет. К тому же Люциферу после той потасовки нужно время, чтобы зализать раны. Я у него не в приоритете. Пока. Так что не нужно ломать из себя недотрогу, тебе это не идет. Лучше – иди сюда.              Асмодей хотел возразить, но взгляд демона — усталый, обожжённый, и в то же время цепляющийся за него, буквально лишал решимости, а может, в действительности, он и не хотел уходить. Кроули откинул край одеяла, и в этом жесте было лишь молчаливое приглашение: «останься».              На миг Асмодей почувствовал, как внутри него борются страх и желание. Но потом позволил себе сдаться. Чудом сбросил с себя одежду, которая вдруг стала тяжёлым, ненужным грузом, и скользнул под одеяло. Тепло их тел смешалось, и он осторожно прижал Кроули к себе.              И вот тогда произошло то, чего Асмодей не ожидал. Не возникло ни порочного желания, ни привычного огня страсти, с которым он жил веками. Вместо этого душу заполнило тихое потрясение. Он слушал, как сердце Кроули гулко стучит у него под грудью. Он ощущал его дыхание — неровное, сбивчивое, но настоящее, живое. Он ловил дрожь его тела и прижимал крепче, словно хотел защитить от самой Вселенной.              Для Асмодея это было новым, пугающим открытием. Всё, что он знал о близости, сводилось к наслаждению, к власти, к игре огня и плоти. А здесь… здесь он познавал нечто, чего не позволял себе раньше. Он впервые ощутил, что можно быть рядом и ничего не требовать взамен. Что можно прижать любимого к себе и просто хранить его дыхание, как сокровище.              В его сердце рождалась странная нежность, она распирала грудь, она сжимала горло сильнее любого крика. И Князь вдруг понял, что боится не Ада, не кары, не самого Люцифера, а лишь того, что может потерять этот момент. И чем крепче он держал возлюбленного, тем яснее осознавал: всё, что прежде составляло его сущность, вдруг оказалось пустым и незначительным.              Власть, которой он жаждал, престолы и троны, перед которыми склонялись, нескончаемые оргии плоти и всеобъемлющее могущество — всё это казалось бледным, дешёвым отражением того, что он чувствовал сейчас.              Раньше он верил, что именно в этих бездонных утехах заключено бессмертие, что лишь в жажде обладать есть истина демона. Но все это было ложью, удобной маской, в которую он сам себя заковал, поддавшись соблазнительным посулам Люцифера. Но сейчас он будто стал по-новому видеть… иначе чувствовать. Может, тому виной был свет, пробуждавшийся в его душе — некое божественное начало. А может, дело было в том, что последний век именно Кроули стал для него теми самыми «весами», на которых балансировало его бытие, хотя он и отказывался оное признавать.              Сейчас даже могущество, что стремительно рождалось в нём и сулило безграничные перспективы, о которых прежде он не смел даже мечтать, вдруг стало тяжким бременем. Неподъемным, ненужным грузом, от которого он готов был отказаться без колебаний. Ради этого мгновения. Ради того, чтобы застыть здесь, рядом с Кроули, как стрекоза в янтаре на миллионы лет.              Его мысли текли слишком бурно, и, видимо, отозвались в напряжении его тела. Кроули, даже сквозь слабость, почувствовал это — чуждое ему беспокойство.              Он приподнял голову, чуть сощурив золотые глаза: — Что с тобой?.. Такое ощущение, что твои мысли где-то далеко.              Асмодей молчал несколько мгновений, будто подбирая слова, и заговорил не тем голосом, каким обычно бросал дерзкие фразы, а глубоким, чужим даже самому себе — почти молитвенным:        — Знаешь, я жил тысячелетия: брал всё, что хотел и когда хотел, и думал, что в этом моя свобода, что падение стоило того. Но сейчас я держу тебя в своих руках и понимаю: всё, что было раньше, было тенью. Суетой, шумом, пустотой. Власть, утехи, слава… они похожи на дым: разлетаются, как только протянешь руку. А вот это, — он крепче прижал возлюбленного к груди, — это настоящее. И в первый раз за всё своё существование я боюсь это потерять.              Он замолчал, глядя в потолок. В его словах не было пафоса, только усталость и правда.              Кроули слушал молча, лишь сердце в груди отозвалось быстрым, болезненным толчком. Он прикусил потрескавшуюся губу, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Только через мгновение, сипло, с хрипотцой, произнёс:        — Ас… — голос его дрожал, но каждое слово было твёрдым, — сейчас ты для меня — единственный островок определённости. В этом нашем мире, где всё рушится, где каждый шаг может оказаться последним…              Он замолчал, набираясь храбрости. Сухие губы дрогнули, словно он едва решался произнести следующее.        — Но скажи мне… — он приподнял голову, вглядываясь в лицо Асмодея, — если вдруг… каким-то чудом… нам удастся победить Люцифера… что тогда? Что будешь делать ты? Ведь тогда, Ас… ты станешь фактически Богом. На твои плечи ляжет бремя ответственности…              Кроули смотрел на него, не решаясь продолжить, и в этом взгляде было не только любопытство или страх. Там была тоска — желание услышать ответ, который развеял бы тень. Ответ, который скажет ему: «я не уйду, твои опасения беспочвенны».              Асмодей не ответил сразу. Он закрыл глаза, будто от самого вопроса стало тяжело дышать. Его пальцы крепче сжали плечо Кроули, и в этом движении чувствовалась борьба между честностью и тем, что он бы предпочёл скрыть. И все же он не мог солгать. Точнее — не хотел… даже если правда ранила хлеще вражеского клинка.        — Богом… — наконец выдохнул он, и в голосе прозвучала горечь. — Я слишком хорошо знаю, что значит это слово. Мы оба знаем. Всевластие — это цепи. Это не свобода, а клетка из ожиданий, поклонений и страха. Если я поднимусь так высоко… то окажусь в одиночестве. Навсегда. И никто не сможет ко мне приблизиться. Ни ангел, ни демон, ни даже ты.              Его взгляд дрогнул, и он заговорил тише, почти шёпотом: — Я больше не желаю трона. Не желаю скипетра, короны и всех этих регалий. Цена за это непомерна, и я не готов ее заплатить. Я просто хочу провести вечность здесь… с тобой. Вот и проверим, что значат для Вселенной желания Бога…       Он провёл рукой по волосам Кроули, задержавшись пальцами у его виска. Демон закрыл глаза, наслаждаясь мимолетной лаской. Этот жест был простым, почти человеческим, и в нём не было ни тени дьявольской гордыни.        — С тобой, — тихо повторил он, будто пробуя эти слова на вкус. Его голос хрипел, но внутри прозвучало неожиданно мягко. — Ты даже не представляешь, как нелепо это звучит из уст Князя Ада. Куда делся брутальный демон при появлении которого дрожали все черти Преисподней?              Асмодей усмехнулся едва заметно, но не убрал руки. — Может, в этом и есть истина. Мы слишком долго притворялись демонами, Кроули. Слишком долго верили, что нами движет только жажда власти или разрушения. Но, может быть, всё это время мы просто… прятались.              Кроули открыл глаза и посмотрел прямо в него — взглядом усталым, но упрямым. — Прятались… от чего? — От самих себя, — ответил Асмодей. — От того, что в нас еще осталась частичка небесного сияния… частичка тех, кем мы были до падения.              Кроули фыркнул, но его пальцы невольно сжали ладонь Асмодея. — Часть ангела… — прошептал он. — Чёрт, Ас, да если ты продолжишь такими темпами, я начну верить, что нас всё ещё можно спасти. Что мы можем быть прощены.              Асмодей чуть склонился ближе, их лбы снова соприкоснулись. — Конечно можем, — с хитрой улыбкой произнес Князь. — Обещаю, если стану Богом, первым же указом прощу тебе все грехи.              Асмодей улыбнулся, но улыбка вышла кривой, неуверенной, напоминающей скорее маску, чем настоящую лёгкость.        — Представь себе, дорогой, — хмыкнул он, — я, Бог, и мой первый закон: «Отменить всё, кроме вина и ленивых воскресных пробуждений». Второй закон — «простить всех, кто носит солнцезащитные очки ночью».              Он попытался выдать это с привычной насмешкой, но голос предательски дрогнул. Даже в тусклом свете было видно, как его взгляд уходит в сторону, как будто он сам не верит в собственные шутки.              Кроули чуть приподнял уголок рта — то ли из-за слов, то ли из-за неловкости, с которой они были сказаны. Но он знал: Асмодей не просто играет. Он бежит. Прячется за смехом, чтобы не сказать то, что давит ему на грудь. Этот прием был слишком хорошо знаком, чтобы Кроули не сумел его распознать.              Тишина растянулась, и в ней слышалось, как стучит сердце Князя, слишком неровно, слишком быстро. Он прижал Кроули ближе, будто это могло заглушить собственные мысли, но они только становились громче.              Истина была простой: он не видел выхода из сложившейся ситуации.              Его сила росла, переливалась в жилах, рвалась наружу и ни один замок, ни одно заклинание уже не могли её удержать. Как бы он ни притворялся бесстрашным, он чувствовал: эта мощь выталкивает его из привычного мира, делает чужим среди тех, кто ещё вчера стоял подле него, как равный.              Он мог разрушить армии, исцелить смертельные раны, сжечь небеса и остановить время… но не мог сделать одного — перестать быть ЭТИМ…ИЗБРАННЫМ. А точнее — проклятым.              Не мог снова стать простым демоном, Князем Блуда, тем, кто ищет удовольствий, строит интриги, играет в политику и смеётся в лицо опасности. Всё это было позади, растворялось, словно туман. И от этого не было облегчения — только тоска.              Он не врал, когда говорил, что готов отказаться от всего ради Кроули. Он действительно был готов. Но как? Как отдать то, что само приросло к его сущности? Как стряхнуть с себя избранность, которая липла к нему, как пепел после пожара?              Он коснулся пальцами щеки Кроули, задержался взглядом на его глазах, напоминающих раскаленное золото, будто ища в них ответ. Но ответ не приходил.              Асмодей резко выдохнул, будто пытаясь стряхнуть с себя непрошенные мысли, откинулся на подушки и, щёлкнув пальцами, вызвал сигарету. Она появилась между его губ, и ровно в тот миг, как взгляд Князя вспыхнул — кончик сам собой загорелся алым огоньком. Тишина комнаты сразу наполнилась мягким потрескиванием и тонкой спиралью дыма, поднимающейся к потолку.              Он затянулся медленно, так, будто в самом процессе курения искал передышку, оправдание молчанию. Дым был горьким, но эта горечь странным образом успокаивала.              Кроули наблюдал за ним, прищурившись.        — Даже тут не можешь без эффектов, — сипло усмехнулся Кроули и, не дожидаясь ответа, перехватил сигарету прямо из его пальцев. Их руки на миг соприкоснулись, и от этого мимолётного контакта пробежала искра тепла.              Кроули глубоко затянулся, горячий дым обжёг горло, лёгкие отозвались болезненным кашлем, но он не остановился. Выпустил сизую струю прямо в потолок и сощурился, будто сквозь дым легче было прятать глаза.        — Я говорил серьёзно, — наконец произнёс Асмодей глухо, почти беззвучно. — Я бы сжёг эти силы дотла, если бы знал как. Сбросил бы их, как рваную шкуру, если б это вернуло мне право быть просто… мной. Но, Кроули… — он замолчал, и в глазах его мелькнула редкая для него слабость. — Я не знаю, как это сделать. Я хочу провести с тобой вечность, но не могу пообещать…              Он усмехнулся коротко, но в этой усмешке звенела безнадёжность.        — Вот уж ирония: я могу сломать Вселенную, но не могу вырвать из себя то, что ненавижу сильнее всего.              Асмодей впервые за долгое время выглядел не всемогущим Князем, а… человеком. Сломленным, потерянным, тем, кто просит хоть какой-то ответ, хоть какую-то подсказку.              Кроули долго молчал. Его взгляд, обычно острый и колкий, словно потускнел, утонул где-то в глубине, где даже слова Асмодея не могли достать. Он видел его — не Князя Ада, не властителя и не будущего Бога, а живое существо, такое же потерянное, как и он сам.              Собственная душа Кроули рвалась на части в том же хаотичном ритме. Он знал, что Асмодей не преувеличивает, знал, что эта сила действительно будет пожирать его изнутри, пока не останется лишь всемогущая оболочка, пред которой склонятся все во Вселенной. И понимал: в их ситуации не существует простой кнопки «отменить». Дьявол, лучше бы он не находил эти треклятые пророчества. Лучше бы они не постигали этот Непостижимый замысел…              И всё же…              Он выдохнул, сжал пальцы Асмодея, и в этом движении было больше честности, чем в любых словах:        — Я… не знаю, Ас, — сказал он наконец. Голос сорвался, стал сиплым. — Честно. Не знаю, как тебе от этого избавиться. Может, выхода вообще нет.              Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в темноту потолка, и добавил чуть тише, но жёстче:        — Но знаешь, что я думаю? Сейчас всё это… неважно. Мы можем ломать себе головы, искать ответы, спорить до конца времён, но какой в этом толк, если завтра мы можем сдохнуть?              Он снова посмотрел прямо на Асмодея, в золотых глазах промелькнуло упрямое пламя.        — Сначала война. Сначала Люцифер. Если мы проиграем — всё это, твои силы, твоя избранность, твое упрямство — всё будет мусором, пеплом. Так зачем тратить силы на страхи сейчас? Я не хочу омрачать последние наши дни этими мыслями, особенно, если не знаю, как это изменить.              Кроули горько усмехнулся и едва заметно пожал плечами:              — Давай сначала переживём войну. А потом уже будем думать, как выбить из тебя твою чертову божественную избранность.              Он хотел добавить что-то ещё, смягчить, но не нашёл слов. Поэтому просто остался рядом, не убирая руки, и позволил этой хрупкой близости говорить за него.              Асмодей долго смотрел на возлюбленного, и в его взгляде было что-то между благодарностью и отчаянием. Но он не стал спорить. Просто притянул демона к себе, запечатлев на губах легкий поцелуй.              Воздух между ними начал густеть, становиться вязким и медленным, как мёд. Внезапно все их страхи и предчувствия будто потеряли силу: не существовало ни Люцифера, ни предстоящей войны, ни страшной избранности, от которой нельзя избавиться. Была лишь тишина, дыхание и прикосновения, обжигающе мягкие и потому такие невыносимо ценные.              Кроули ощутил, как по телу прокатилась долгожданная тяжесть — не боли, а сна. Веки налились свинцом, и впервые за всё это время его разум позволил себе ослабить хватку. Асмодей, уловив это, лишь крепче прижал его к себе, устроив подбородок на макушке возлюбленного, и закрыл глаза. Его пальцы продолжали медленно скользить по волосам Кроули, как будто сам жест этот имел тайный сакральный смысл.              — Спи, дорогой, подумаем об этом завтра, если оно, конечно, наступит, — шепнул он так тихо, что это скорее походило на мысль, чем на слово.              Кроули не ответил. Только выдохнул неровно и позволил себе утонуть в тепле, которое хранило его, как броня, что была куда прочнее всех адских и небесных щитов.              Асмодей ещё какое-то время вслушивался в его дыхание, считая удары сердца, будто боялся упустить хотя бы один. Но вскоре и его собственные глаза начали закрываться. Сопротивляться не было смысла: ночь накрыла их своим черным покрывалом. И впервые за долгие месяцы боли и бегства, он позволил себе провалиться в сон. В объятиях любимого, под гулкой тишиной ночи, он позволил миру исчезнуть хотя бы на несколько часов.