Непостижимый замысел

Кроули медленно выныривал из объятий сна, словно выбирался из тягучей паутины. Тело его всё ещё хранило отголоски ночи — не боли, нет, а той странной, обволакивающей тяжести, похожей на усталость после долгого бега, где мышцы налиты силой и слабостью одновременно. На миг он задержался на этой зыбкой границе между сном и реальностью, не открывая глаз, и первым движением было не привычное потягивание, а медленный жест рукой: ладонь скользнула по простыне в сторону, в попытке найти такое желанное тело Асмодея. Но пальцы встретили лишь прохладный холст ткани. Никакого дыхания рядом. Никакой тяжёлой руки, привычно обнимающей его за талию. Только тишина и пустота. Кроули нахмурился, но волнение не проросло острым корнем. Конечно, он предпочёл бы, чтоб пробуждение было другим — ленивым, с ворчливым поцелуем, с обменом шутками и с возможностью повторить феерию минувшей ночи. Но исчезновение Асмодея не казалось угрозой. Князь мог уйти куда угодно: проверять войска, отдавать приказы или просто уединиться, чтобы в очередной раз прокрутить в голове план грядущей битвы. Ас всегда любил обдумывать подобные детали наедине с собой, чтобы никто не отвлекал, да и в целом — ценил уединение, на которое Кроули не хотел покушаться. Демон зевнул и потянулся, выгибаясь всем телом. Прислушался к себе: на удивление, ничего не болело. Даже после их ночной ярости. Он усмехнулся: «Ну и выдержка у меня». Только приятная тяжесть заполнила мышцы — словно тело само напоминало, что оно ещё живое. Он перевернулся, свесил ноги с кровати и поднялся. На полу, у самой ножки ложа, всё ещё стояла бутылка вина, наполовину пустая. Кроули взял её и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка. Горьковатый вкус смочил горло, и он довольно выдохнул. Что ж пора было готовиться. Снаружи жизнь кипела. За тонкой ширмой шатра слышались голоса: команды, отдаваемые громким, хриплым басом; рёв сотен голосов, отвечающих «есть»; звон оружия, сталкивающегося в проверках и учениях; топот ног, отрабатывающих шаги; и неизменная брань, которая всегда сопровождала военные приготовления. Кто-то смеялся. Кто-то кричал. Кого-то били. И всё это складывалось в хаотичную, но живую симфонию предстоящей войны. Кроули слушал и не слушал одновременно. Всё это — привычный фон, давно ставший естественной частью его существования, равно как и стоны мучеников в Аду. Но сейчас его мир был здесь, в шатре, где он готовился встретить рассвет и смерть одновременно. Перед боем Кроули никогда не пользовался чудесами. Даже малой толики тьмы ему было жаль расходовать на такие пустяки, когда впереди ожидала буря. Он верил: каждую крупицу нужно сохранить для битвы. А потому действовал по-старинке, как делали ещё в те времена, когда демоны носили доспехи не ради вида, а ради выживания. Он открыл сундук и достал кожаные штаны, тяжёлый черный нагрудник, ремни, металлические налокотники и поножи. Каждая вещь была прожжена временем, и каждая хранила следы десятков боёв: трещины, царапины, зазубрины. Доспех не был идеален, но он был его — подогнанный под тело, удобный, как вторая кожа. Кроули надел штаны, затягивая ремень, и опустился на колени, пытаясь влезть в сапоги. Натянул плотную кожу, туго зашнуровал, проверил, чтобы подошва не скользила. Нагрудник оказался тяжелее, чем он помнил, но демон привычно накинул его, закрепляя ремни на плечах. Каждая пряжка отзывалась сухим щелчком, и это звучало почти как музыка — старая, воинская. Он работал сосредоточенно, не торопясь, с вниманием к каждой детали, будто в этом действии было что-то священное. Пальцы чуть дрожали, когда он крепил налокотники. «Ха, все-таки минувшая ночь давала о себе знать», — усмехнулся он про себя.  Наконец, осталось самое трудное — закрепить тяжёлый плащ на плечах. Ткань была плотная, черная, как вороново крыло, и казалась символом больше, чем частью доспеха. Этот плащ давал ощущение завершённости образа. Внезапно полог шатра зашуршал. Кроули, не оборачиваясь, усмехнулся. Конечно, Ас вернулся. Своевременно. Он слегка склонил голову, удерживая на плече ткань плаща, и сказал лениво, будто всё было само собой разумеющимся: — Ас, ты как раз вовремя, помоги закрепить, а то у меня руки заняты. Треклятые крепления никак не поддаются. Молчание. Ни движения. Ни голоса. Только тишина, слишком густая, чтобы быть случайной. Кроули нахмурился, но в ту же секунду в нос ударил запах. Такой до боли знакомый, что сердце замерло на миг. Запах старых книг, сухого пергамента и свежей выпечки, ещё тёплой, будто только что вынутой из печи. Этот запах он знал лучше, чем хотел признавать. Он помнил его в деталях, даже спустя долгие годы, проведенные порознь. Демон резко обернулся. И застыл. Перед ним стоял Азирафель. Кроули рванулся к ангелу, будто все годы поисков и разлуки должны были завершиться именно этим движением — стремительным, почти безрассудным. Но шаг застыл в воздухе, словно чьи-то невидимые руки стиснули его в тисках. Азирафель сделал крошечное, но ощутимое движение назад. Отступил. Этого оказалось достаточно, чтобы вся кровь в жилах демона превратилась в лед. Он проследил за взглядом ангела — и в тот же миг радость от встречи сменилась чувством горечи и вины. Ком встал поперёк горла, резкая сухость во рту не давала и слова промолвить. Взгляд скользнул по шатру, и он словно впервые увидел всё вокруг глазами возлюбленного: изодранные клочья одежды, валяющиеся на полу; кровать, превратившуюся в символ хаоса, будто через неё прошёлся ураган; перевёрнутый стул, пустые бутылки вина, лежащие в беспорядке. Каждая деталь вопила о том, что произошло накануне между ним и Асмодеем. И он, Кроули, стоял посреди этого — как преступник, застигнутый на месте злодеяния. Только преступника могли оправдать, а у него не было ни шанса на помилование. Сколько раз за века он выкручивался из безнадёжных ситуаций? Сколько раз лгал, уворачивался, убалтывал, умудрялся убедить Небеса и Преисподнюю в своей правоте? Но сейчас… сейчас он впервые понял: нет слов, которые могли бы смягчить то, что Азирафель видит. Это был удар в самое сердце. «Это не то, что ты думаешь», — почти слетело с его языка. Но тут же утонуло в горле. Потому что это было именно то самое. Без скидок на похмелье, на единичную ошибку. Без вариантов. Да, формально, уходя, Азирафель дал ему свободу. Дал возможность разобраться в себе, своих желаниях и своих чувствах. Но разве он мечтал, чтобы Кроули нашёл утешение в руках другого? В руках демона, который к тому же был олицетворением той самой страсти, от которой Азирафель всегда пытался отгораживаться? Мысль ударила в голову, словно удар молота: он предатель. Настоящий. И предавал он одновременно двух своих возлюбленных. И хуже всего то, что, пройдя через всё это, он так и не разобрался в себе. Потому что теперь он точно знал лишь одно: он любит Азирафеля. Всей душой, каждой клеточкой своего существования. И одновременно — любит Асмодея. До безумия, до хрипоты, до исступления. И выбрать между ними он по-прежнему не в состоянии. Хотя нет. Хуже всего было не осознание собственного предательства, а этот небесный взгляд… Ангел смотрел на него, и это было хуже приговора. Томление и мягкость, что жили в глазах Азирафеля всегда, сменились мгновенной, пронзительной болью. Но за болью последовало смирение. Настоящее, ангельское. Не обвинение, не гнев, а именно то смирение, от которого внутри Кроули всё оборвалось. Это был взгляд существа, которое принимает неизбежное. Принимает потерю и добровольно приносит себя в жертву на алтарь любви. Глядя в эти небесно-голубые глаза, Кроули хотелось завыть. Ему хотелось стереть всё, закричать, вырвать этот взгляд из памяти. Но не получалось. Не получалось и заговорить. А потому они молчали. Долго. Невыносимо долго. Тишина стянулась, как удавка, и каждый вдох, каждый звук дыхания казался слишком громким. Оба пытались подобрать слова. Но слов не находилось. В конце концов Кроули понял: молчание убьёт их обоих быстрее, чем война с Люцифером. И нарушил его. — Прости, — выдохнул он на одном дыхании. Ангел чуть вскинул голову, словно не сразу понял. Кроули продолжил, срывающимся голосом: — Я не прошу прощения за то, что чувствую к нему. Это было бы враньём. И по отношению к тебе, и по отношению к нему. Но… прости, ты… не должен был это видеть. Все эти следы, этот хаос… Ты не должен был узнать об этом так. Ты не должен был быть свидетелем. Слова повисли в воздухе. И впервые за столетия Кроули ощутил себя по-настоящему беззащитным. Ангел долго молчал, глядя на него. Потом тихо сказал: — Не только видеть. Демон замер. — Что? — Не только видеть, Кроули. — Голос ангела был ровным, почти мягким, но в его интонации чувствовался надлом. — Слышать тоже. У демона отвисла челюсть. — Что?! Ангел вздохнул и опустил глаза. — Я хотел поговорить с тобой вчера, сразу, как прибыл вместе с небесным воинством. Но, судя по всему, прибыл не вовремя. Вчера не только я, но и весь лагерь слышал… вас. Мир качнулся. Кроули, чьё лицо обычно было каменной маской сарказма и хладнокровия, впервые за жизнь почувствовал, что его выдаёт предательское тело. Щёки обожгло. Румянец — яркий, неумолимый расползался по лицу. — Чёрт побери… — прорычал он, прикрывая лицо рукой. — Ангел, я… Кроули не знал, куда деться. Он, демон, который мог разгуливать под взглядом ангелов и архидемонов, который мог глядеть в глаза самому Люциферу и не моргнуть, теперь стоял, заливаясь краской, как прыщавый подросток, застигнутый в ванной во время мастурбации. И все же… все же усилием воли он подавил в себе спасавшее его прежде желание убежать, прикрываясь какой-то несущественной отговоркой или устроив скандал. Как бы это ни было тяжело, этот разговор должен был состояться, потому что иной возможности могло и не представиться. Сейчас… в данную минуту он должен быть честен, как никогда. — Я… должен сказать тебе кое-что важное. И прошу тебя, не перебивай меня, потому что в следующий раз я уже не смогу найти в себе силы, чтобы проговорить. Я… Я люблю тебя, ангел. Но и его люблю тоже, — произнес демон и, не смотря на всю тяжесть слов, почувствовал облегчение от этого признания. — Но его люблю иначе, — продолжил Кроули негромко, будто это признание вытаскивало из него самую суть. — Не больше и не меньше, чем тебя. Просто… по-другому. Чувства к тебе — свет, который я долго искал в темноте. Это любовь-тишина, любовь-дыхание. В ней есть уютный дом, книги, теплый хлеб и вино, разговоры до рассвета и тот самый небесный взгляд, в котором хочется утонуть. Он на миг прикрыл глаза, подбирая слова. — А его… его я люблю, как бурю, как хаос, который является частью меня самого. Эта любовь — огонь. В ней есть опасность, есть безумие, есть страсть и — да — есть свобода, от которой страшно, но невозможно отказаться. С тобой я знаю, что мир можно исцелить. С ним — что его можно заново зажечь, возродить в пламени, подобно фениксу, восставшемуся из пепла. Азиpафель слушал, почти не дыша. В напряжённой мягкости его лица сейчас было больше принятия, чем смирения. — Ангел, если бы я мог, — продолжил Кроули, глядя в сторону, будто боялся перегореть от своей прямоты, — разорвал бы своё сердце пополам и положил бы части вам обоим в ладони. Не чтобы выбрать, а чтобы быть честным. Но сердце не делится, дорогой. Оно упрямое, как и я: любит сразу в разные стороны, как море бьётся о два берега. И я не могу это изменить, как бы ни хотел. Пробовал: уверял в себя обратном, пытался игнорировать, отрицать происходящее. Старался убежать, забыть, не думать. Бесполезно — ломается всё вокруг, но не оно. Он усмехнулся — криво, по-старому, но без привычной бравады. — Я бы хотел быть проще, понятнее. Хотел бы написать свою жизнь ровными строками, как ты любишь — чтоб каждая буква на своём месте. Но у меня, кажется, почерк врача. Все криво, косо и непонятно. И всё, что я могу — это не прятать страницу в кармане. Не врать тебе. И ему — тоже. Сейчас… сейчас у нас осталось слишком мало времени. И если мне суждено будет погибнуть в этой битве, я не хочу уходить предателем, не нашедшим смелости признаться в своих чувствах и пороках. Азирафель кивнул — медленно, как кивают, когда в словах чужих слышат отзвук собственной молитвы. — Я… я знаю, что мне вечности не хватит, чтобы вымолить у тебя прощение. Дьявол, я знаю, что выгляжу в твоих глазах полным ничтожеством, недостойным прощения, и все же… Ангел чуть качнул головой. — Не в моих, Кроули. Не говори так. Эти слова прозвучали тихо, но в них было больше силы, чем во всей армии Небес. Кроули медленно опустил руку и посмотрел на него. — Если это не так, скажи, — хрипло выдавил он. — Что ты видишь во мне сейчас? Предателя? Труса? Лжеца, не достойного твоего прощения? Ангел вздохнул и шагнул ближе. Теперь — наоборот, сокращая ту дистанцию, что сам же только что создал. — Я вижу тебя. — Его голос был усталым, но искренним. — Того же Кроули, которого всегда знал. Того, кто рвётся во все стороны, потому что не может иначе. Того, кто ищет любовь там, где есть хоть искра. И в то же время — того, кто всегда готов помочь, рискуя собственной жизнью. И я понимаю… понимаю почему. Кто мы, чтобы противиться высшему замыслу, даже если этот самый замысел разрывает сердце на части? Я ушел тогда, потому… — Нет, — с рыком перебил его Кроули, — я не хочу ничего слышать о том, что всё это было предначертано свыше. Чертов Бог с его непостижимыми планами сломал больше жизней, чем все самые кровожадные диктаторы вместе взятых. Я не хочу ни слова слышать о Великом, непостижимом и любом другом замысле этого садиста. И уж точно не хочу думать о том, что все испытания, через которые мы прошли, были прописаны в книге жизни лишь для того, чтоб ему в порыве скуки было что почитать и над кем поглумиться. — И все же это так. Ты можешь проклинать Бога, обвинять Его во всех смертных и бессмертных бедах, можешь отрицать замысел, но он есть. И мы оба часть этого. Хотим мы или нет. Ангел перевёл дыхание, чуть прикрыл глаза. — Когда я ушёл тогда… я сделал это не потому, что хотел разлучиться с тобой. — Его голос дрогнул, но он не позволил себе замолчать. — Я сделал это, потому что чувствовал, как невидимая рука подталкивает меня. Потому что любая моя попытка остаться рядом с тобой оборачивалась страхом. Я надеялся, что, если я отойду, если дам тебе пространство, ты сможешь найти себя, понять, чего хочешь. Надеялся, что высшая сила укажет нам обоим правильный путь. Он усмехнулся горько: — Но, кажется, всё, чего я добился — это того, что ты разорвался надвое. Ты любишь и его, и меня, и ненавидишь себя за это. На первый взгляд это кажется полнейшей бессмыслицей, но, если вдуматься во все произошедшее незатуманенным обидой и ревностью взглядом, многое становится очевидным. Ангел сделал шаг вперёд, совсем небольшой, будто боялся спугнуть. — Кроули… — он произнёс его имя так, будто каждый звук был молитвой. — Ты думаешь, я не догадывался? О, я чувствовал твою внутреннюю борьбу. Достаточно было просто увидеть вас рядом,  и пространство вокруг словно начинало искрить. И всё равно… всё равно я ждал и надеялся. Потому что, несмотря ни на что, я верил, что ты вернёшься. Не ко мне как к ангелу, не как к символу или идеалу. А ко мне… как к тому, кто любит тебя беззаветно. А потом я понял, что судьба уготовала нам обоим иную роль. — Ангел, возможно этой ночью мы умрём, поэтому давай сейчас без этого книжного драматизма, — произнес демон, потирая виски. Губы Азирафеля дрогнули. — Ты ненавидишь слово «замысел». Я понимаю. Я тоже устал от того, что всё в нашей вечности будто расписано заранее. Но, Кроули, разве ты сам не видишь? Каждый наш разрыв, каждая встреча, каждый спор и каждый поцелуй — всё это словно вписано в полотно бытия гораздо большее, чем мы. Я не говорю, что Бог стоит над нами с пером и диктует. Нет. Но нити судьбы тянутся сквозь нас, и мы запутаны в них так же, как мухи в паутине и, как бы мы ни дёргались, иногда лучше не рвать их, а понять, к чему они ведут. И потому я скажу вещь, которая повергает в шок даже меня самого. Он на миг отвёл взгляд, будто сам проверяя, выдержит ли тяжесть собственных слов. — Я не считаю, что ваша близость с Асмодеем была ошибкой, Кроули. Ни моральной, ни космической. Я думаю, она была… суждена, потому что в ткани бытия существуют узоры, которые возникают только при соприкосновении определённых душ. Таких, как Ваши. Кроули дернулся, будто хотел возразить, но Азирафель мягким жестом попросил его дослушать. — Посмотри правде в глаза, — продолжил ангел. — Асмодей до недавнего времени был чистой силой разрушения, блеском желания, что сжигает и не оставляет пепла для новых ростков. Но то чувство, начавшееся с хрупкого партнерства и взаимной выгоды с годами переросло в крепкую дружбу, а та, в свою очередь, в искреннюю любовь. Произошедшее между вами, изменило вектор. В Асмодее открылось то, что он сам считал потерянным навсегда: способность творить, а не только ломать. Любовь, которую он испытал к тебе и которую ты позволил себе испытать к нему, стала проводником. Эта любовь высветила в нём божественный потенциал — не как титаническую «Длань», а как тихий, но живой источник. Созидающий. Ангел сделал шаг, теперь уже почти на расстояние касания. — Знаешь, почему я так уверен? — его голос стал тише. — Потому что мир, каким мы его знали, был сотворён не приказом. Не холодной формулой. Не идеальной геометрией. Он родился из Сердца. Из невыразимой полноты чувства, из желания дарить бытие, не требуя ничего взамен. Так рождались реки, звёзды и утренние запахи хлеба. Так возникли имена, которые не забудутся даже после конца времён. И только тот, у кого есть сердце, способен давать жизнь. Тот, кто сердца лишён, может лишь копировать, имитировать, подменять. Но не оживлять. Он посмотрел на Кроули открыто и прямо. — Люцифер, после того, что с ним сделали, стал пустотой, заполненной голодом. Он может множить войска, собирать чудовищ, искажать души, но у него нет сердца творения, взращенного любовью. Только жадная тьма. А у Асмодея — теперь есть. И ключ к этому сердцу — ты. Не как добыча, не как трофей, не как случайная страсть. Как тот, кто смог разбудить в нём память о свете, который он отрицал. Он начал лечить. Его руки, раньше рвущие, закрывают раны. Его голос, раньше подстрекавший, учится давать надежду. Это не случайность и не «мимолётное» прозрение. Это следствие. Кроули, нахмурившись, молчал, и Азирафель продолжил, чуть крепче сжав пальцы — будто удерживая себя от того, чтобы не протянуть руки и не броситься в объятия любимого: — Я знаю, как это звучит. Будто я оправдываю то, что разрывает меня изнутри. Возможно, так и есть. Но удел ангела — прощать, надеяться и видеть дальше своей боли. Я вижу, как в щелях между войной и гибелью пробивается новая трава. И она не похожа на прошлую. Она растёт не из приказа и не из страха — из взаимности. Из того, что двое, обречённых на вечную кару небес, на одиночество, вдруг нашли в друг друге цель и крыло, под которым можно переждать бурю. Он улыбнулся едва заметно, уголками губ: — Ты всегда презирал пафос, но я скажу пафосно: в ту ночь, когда демоны открыли в себе способность к высшему чувству, к созиданию — изменились оси мира. Асмодей, любящий тебя — это не просто сильный союзник. Это существо, способное дарить жизнь. А значит, когда падут легионы, когда всё вокруг станет серым и тихим, у него хватит сил вдохнуть в пустыню новую жизнь. А это стало возможным только потому, что ты научился его любить. Ангел перевёл дух и заговорил ещё тише, почти шёпотом: — Ты спрашивал меня, что я вижу в тебе сейчас. Я вижу не «предателя», а мост. Между прошлым и тем, чего ещё нет. Я вижу того, кто умеет зажигать огонь в самых тёмных коридорах. Ты сделал это со мной, когда вся моя вера рвалась под тяжестью случившегося. Ты делаешь это с Асмодеем сейчас. Если мир должен быть возрождён, он не поднимется по приказу труб архангелов. Он будет рожден из сердца падшего, обернувшего взор к свету. Оглянись, мы пришли к заключительной главе в книге бытия. Все пророчества оказались истинны. Под стягом падшего ангела объединились воинства Света и Тьмы. Нас ждет последний бой и шанс на возрождение сущего. Как можно после этого не верить в божественный замысел? Он на миг умолк, и в тишине слышалось, как снаружи маршируют отряды, лязгают пряжки, чьи-то голоса разрывают утро. Азирафель не обернулся. — Потому я не проклинаю вашу близость. Я принимаю ее. Да, она ранит. Да, я ревную. Но выше ревности есть знание: без этой любви у нас не было бы шанса на новое Творение. Ты говоришь, что не можешь выбирать. Но тебе и не нужно выбирать между нами, чтобы мир получил возможность родиться заново. Выбор, который важен — это выбрать жизнь. Выбирать сердце всякий раз, когда рука тянется к клинку. Азирафель замолчал. Его слова повисли в воздухе, как благословение и как приговор одновременно. Кроули долго смотрел на него, хмурясь, словно пытаясь разобрать смысл, который слишком не вязался с привычной логикой. — Ты говоришь так, будто… будто уже отказываешься от нас, — наконец хрипло сказал демон. — Будто заранее примирился с тем, что между нами всё кончено. Ангел качнул головой, и в его глазах вспыхнул тихий свет. — Нет, Кроули. Я не отказываюсь. Я смиряюсь — так, как умеет и должен делать ангел. Я вверяю себя в руки судьбы. Но это не значит, что я перестану любить. Даже если всё вокруг рухнет, если битва поглотит нас и мир, если сам Господь поставит точку… я не перестану. В этом моя вера. Не в планах, не в пророчествах, не в книгах. А в том, что любовь сильнее конца. Эти слова прорезали Кроули насквозь. Он вновь ощутил, что в груди что-то болезненно сжалось. Он сделал шаг и, не выдержав, притянул Азирафеля к себе, коснувшись его губ. Поцелуй был не страстным — нет, слишком хрупким, слишком дрожащим. Но именно в нём заключалась вся вечность их любви. Ангел ответил. Ответил так, словно это было не прощение и не смирение, а клятва. И в тот момент у обоих появилось ощущение, что они стоят на краю мира, и всё вокруг — лишь тишина и дыхание. Когда они разомкнули губы, Кроули нахмурился, в очередной раз чувствуя себя странником, оказавшимся на развилке дорог. И Асмодей… и Азирафель говорили ему об одном: никто не просил его выбирать, но выбор довлел над ним подобно Дамоклову мечу. Ведь истина была неумолима: не выбрать — значит предать обоих. Но выбрать — всё равно, что вырвать собственное сердце и разрезать его ножом. С Азирафелем было то спокойствие, которого он лишился, когда впервые сорвался с небесных высот в пропасть. С Асмодеем — огонь, в котором было его настоящее «я», хаотичное, дерзкое, живое. И как тут решиться? Как разорвать себя пополам, если оба голоса звучат в нём с одинаковой силой? Мысли шипели внутри, как перегретый металл, и демон уже почти задыхался от этого жара. «Если я выберу одного — второй сломается. Если не выберу — сгорим все трое. Чёрт, да будь она проклята такая судьба». Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как накатывает бессильная ярость. Ему хотелось швырнуть проклятия в Небеса и Ад одновременно. Хотелось опрокинуть столы, разорвать полог шатра и рвануть в ночь, лишь бы не слышать в ушах этот тихий, пронизывающий голос Азирафеля: «Я не отказываюсь. Я смиряюсь». Но именно в этот момент над лагерем раздался звук. Глухой, протяжный, рвущий воздух на клочья. Горн. Он прорезал шатёр, как нож, и всё вокруг замерло. Шаги снаружи ускорились, загремели пряжки, послышались выкрики командиров. Сбор. Время истекло, а он все еще продолжал наматывать сопли на кулак. Стыд и позор. Кроули дернулся, будто его ударили. Все мысли о выборе оборвались. Внутренний хаос рассыпался в прах, уступая место единственной истине: впереди битва. И выбора больше не было. Были только шаги. Была только война. Он перевёл взгляд на Азирафеля. Ангел стоял прямо, будто уже был готов — не к смерти даже, а к тому, чтобы принять судьбу лицом к лицу. Его глаза светились странным огнём — смесью решимости и той самой любви, о которой он только что говорил. И Кроули понял: спорить бессмысленно. Азирафель всё равно пойдёт в бой. Встанет рядом. И, быть может, погибнет. Кроули резко вдохнул, словно собирая в лёгкие остатки сил. — Ну что, ангел, — хрипло произнёс он, — пойдём смотреть, что там за «замысел» приготовили для нас наверху. Азирафель кивнул и слегка улыбнулся — так, будто в этой улыбке умещалось всё их прошлое и весь возможный конец. Они вышли из шатра вместе. С грустью в душе и надеждой в сердце. Навстречу неизбежной неизвестности.