Непостижимый замысел

      После военного совета Асмодей не мог избавиться от сомнений.              Он шел медленно по лагерю, между рядами палаток, будто надеясь, что сам путь даст ему ответ, которого не могли дать ни карты, ни пророчества, ни тысячелетняя мудрость и знание стратегии. Его так называемая армия представляла собой безумный конгломерат из перьев и пепла: бывшие враждующие силы — остатки райских легионов и демонические орды теперь были вынуждены делить землю, воду, небо и раздражение друг на друга. Их союз был скорее временным прекращением огня, чем подлинным единством. И чем ближе надвигалась буря, тем зыбче становились эти шаткие мосты.              Первая стычка за сегодня случилась у входа в оружейную: ангел с короткими белыми кудрями толкнул демона, и тот, обнажив когти, набросился. Асмодею пришлось вмешаться. Одного он заморозил, второго — пригвоздил к земле заклятием мира. Без лишних слов. Без объяснений. И пошёл дальше, не оборачиваясь, предоставив командирам возможность самостоятельно разобраться в инциденте.              Вторая схватка возникла у котлов с горячим глинтвейном: кто-то посчитал, что демоны получают больше пинт согревающего напитка. Два архангельских стража и валефорианский гончий зверь уже сцепились, кусая и разя друг друга. Асмодей одним взмахом руки наложил временное забвение, погрузив участников в сон.              Третья стычка — у входа в храмовый шатёр, где молились или пытались молиться те, кто всё ещё верил в прощение, что сильно бесило падшую братию. Там вспыхнули проклятия, окровавленные руки и один сломанный меч. Асмодей не кричал, не взывал к разуму — просто замкнул барьер, отделив дерущихся от мира, и велел стражам не выпускать их до рассвета.              Да, воистину, тут собралось достойное Бога воинство. Ничего не скажешь.              Его армия насчитывала десятки легионов демонов. Многие князья Ада, уцелевшие после Великой Скверны, были на его стороне: Абаддон — вечно молчащая, как тень; Азазель — расчётливый, острый на язык, как бритва; Валефор — полубезумный стратег; Астарот — красноречивый, словно змей в эдемском саду. Эти существа могли победить своих. Демонов. Предателей. Монстров из глубин старого Ада.              Но иерихонские твари были им не по зубам.              Они, порождения Люцифера, были хуже кошмара. Выросшие в искажённой бездне, сотворённые искажённой волей, они не подчинялись магии Тьмы. Их плоть отвергала демонические клинки, а аура растворяла даже чистую ненависть. Против них нужны были ангелы. Свет. Слово. И вера.              Ангелов же было мало.              Те, кто остались, были измучены, обожжены и разрознены. Рафаил привёл своё воинство, но оно представляло собой не армию, а призрак былого величия. И Асмодей прекрасно это понимал. Как понимал и то, что понадобится чудо, чтобы его обреченная затея увенчалась успехом.              Сам не заметив, как дошел до окраины лагеря, Князь остановился у шатра, увенчанного звездой архангела. Свет здесь был иной — приглушённый, как в храме накануне разрушения. Не потрудившись постучать, Асмодей приподнял полог и скользнул внутрь.              Рафаил поднял голову от карт. Их взгляды встретились — не просто как у генералов, ведущих свои обреченные армии на смерть, а как у бывших возлюбленных, которые когда-то держали друг друга за руки перед лицом Бытия… и расстались врагами. В глазах архангела на миг отразился ураган чувств: удивление, сожаление, упрёк, злость и обида. Но Рафаил в мгновение ока подавил непрошенные эмоции и выпрямился, надевая личину холодности: — Чем обязан чести видеть будущего Творца в своей скромной обители?       Асмодей проигнорировал язвительность.              Рафаил, видя, что непрошенный гость уходить явно не намерен, тяжело вздохнул, достал кувшин, налил два бокала рубинового вина и протянул один Князю. — Спасибо. Но я не пью там, где меня могут отравить, опоив святой водой, — спокойно сказал Асмодей. — Всё ещё параноик, — фыркнул Рафаил. — Или просто до сих пор обижаешься? Тебе, как будущему Богу положено прощать. Никогда не слышал о такой штуке, как милосердие? — Я пришёл за правдой, — проигнорировав реплику Рафаила, проговорил Князь. — Так вот оно что, — голос архангела стал строже. — А я уж подумал, что ты соскучился, не сумев забыть наш последний поцелуй. — Этот поцелуй не дает покоя только тебе, — в тон ему отозвался демон. — А я хочу знать, как Михаил победил Люцифера. Услышать не сказку, которую скармливают в школе молодым херувимам. Не страшилку, которую рассказывают в адских детских садах и не ложь, которую пророки внушили людям посредствам библии. Я хочу услышать истину, ибо только она может помочь нам победить снова. Ты был там. Так поделись этим знанием, если не желаешь завтра увидеть наше поражение.       Рафаил молчал долго. Очень долго. Затем сел. Прислонился к столу. Вздохнул. — Хорошо. Только запомни: правда не избавляет. Она ломает. Медленно. Невозвратно.       Он сделал глоток и начал. — Истина, — сказал он тихо. — Это не освобождение. Это суд. И тот, кто её носит, всегда обречён. Ты прав, всё было не так, как принято считать. Не так, как написано в свитках, не так, как воспевали хоры, и уж точно не так, как верили люди. Не было ни громового боя, ни яркой славы. Не было торжества Михаила. Была... бездна. И были мы, падающие в неё.       Он говорил медленно, будто вспоминал детали сквозь дым и пепел. — Мы проигрывали, Ас. Люцифер был не просто силён — он стал первородной стихией. Он говорил — и ему подчинялись законы Вселенной. Он смотрел — и рушилась наша вера. Он не бился — он переписывал бытие. Каждый из нас, схлестнувшись с ним в бою, были побежден. Один за другим. Метатрон. Уриил. Гавриил. И я.       Рафаил сделал ещё глоток, сжал кулак. — Михаил знал, что одного удара не хватит. Он понимал: его сила против силы Люцифера — ничто. Тогда мы собрались — те, кто ещё мог стоять и держать оружие в руках. И он предложил использовать последний способ. Тот, что был запрещен Творцом. Он предложил призвать Длань… если уж Господь открестился от битвы, мы могли хотя бы призвать его силу.       Асмодей нахмурился: — Ты говоришь о… — Да. О Длани. Божественной Сущности. О фрагменте Его воли, воплощенной в первородной энергии невероятной мощи. Это не оружие. Это — конечная мера, то, чем можно воспользоваться лишь однажды, если сами архангелы принесут себя в жертву.       Он поднял глаза. — Мы согласились. Все. Ради мира. Ради неба. Ради Него. Так мы думали тогда. Мы призвали невероятную силу, а Михаил стал ее вместилищем. Но его сосуд был слишком слаб и все произошло совсем не так, как мы предполагали. В неумелых руках Длань не убила Люцифера, не освободила его душу от скверны. Она вывернула его наизнанку. Забрала то, что делало его Великим: свет, муки, тоску, музыку, пламя. Его любовь к Богу. Всё. Он пал. Но остался пустым изнутри. Безголосым. Безликим. И эту пустоту в его душе заполнила тьма. Все его пороки в бездне лишь приумножились, гордыня стала смертным грехом. И вместо наказания и вечного заточения в агонии Ада, он собрал силы и основал новое царствие среди падших, а потом он выбрался на поверхность и принялся растлевать непорочные души. А мы… уже ничего не могли с этим сделать…       Асмодей молчал, пытаясь побороть нахлынувшее на него отчаяние. Последняя ниточка надежды, которую он лелеял в своей душе, была обрезана. Если Длань Господню можно было призвать лишь раз — оружия у него не было. — Михаил выжил, — продолжил Рафаил. — Но перестал быть собой. Он перестал улыбаться, перестал чувствовать. Он стал циничным, жадным до власти. Впрочем, как и мы все. Это была не победа. Это была божественная кара за нашу попытку без дозволения прикоснуться к божественной энергии, ибо низвергать в Ад всех архангелов разом было слишком опасно. Гражданская война на Небесах только завершилась, а это… это вызвало бы слишком много вопросов и пересудов.       Рафаил замолчал. Тишина в шатре стала вязкой, как воск. Асмодей, наконец, выдохнул: — Значит… мы не сможем повторить это? — Нет, — тихо ответил архангел.       Он посмотрел Асмодею в глаза: — Жестокая истина в том, что у вас есть ярость. Есть Ад. Есть кровь. Но нет Длани. А у нас — лишь пепел от былой веры. И немного мечей. Этого мало против того, кто восстал из пустоты, став не менее опасным, чем был прежде.       Асмодей поднялся. Его лицо было мраморно-неподвижным, но в глазах — ураган. — Тогда мы победим по-другому, — сказал он. — Без божественной Длани. Без архангельских жертв. Без старых песен. Мы найдём новый путь.       Рафаил слабо усмехнулся: — Поражаюсь твоему неиссякаемому оптимизму. Всем известно, чем кончится эта война. Мы пришли, чтобы не продлять агонию бессмысленного существования… мы пришли умирать… — По крайней мере, мы погибнем стоя. И с оружием в руках, как и подобает воинам.       Он поднялся и шагнул к выходу. — Ас, — негромко окликнул его Рафаил. Тот остановился. — Я… ты же знаешь, я любил тебя, но не мог ослушаться приказа Всевышнего. Не мог поступить иначе. Я… я хотел быть хорошим сыном. — Я знаю, — ответил демон. — Но это ничего не меняет. Не для нас.       И вышел в ночь.              После разговора с Рафаилом на душе у Асмодея стало ещё гаже.              Какой бы холодной ни была маска на лице Князя, внутри у него всё трещало от напряжения. Хрупкие мосты надежды, на которых держался его безумный план, начали осыпаться. Он шел во тьме, словно по осколкам собственных решений. Казалось, даже сам мрак отшатнулся от него, оставив наедине с той истиной, что только что была обнажена.              Асмодей просчитался. Это стоило признать. Люцифер теперь знал — знал, что он не просто Князь, не просто предатель, не просто сломанный демон с героическим комплексом. Он видел его вновь обретенную силу. Почувствовал запах мятежа. И точно — теперь готовился. Эффект неожиданности, который мог склонить чашу весов, был безвозвратно утрачен.              Длань Господня тоже была недостижима. Единственное оружие, когда-либо способное сокрушить Люцифера, оказалось однократной вспышкой небесного самоубийства. Оно было использовано, а те, кто осмелились воспользоваться этой частичкой Творения без разрешения — наказаны. И это знание сжигало изнутри.              Асмодей понимал: даже если он приведёт в бой всё, что у него есть — десятки легионов, осколки небесной воли, кровь и ярость, даже если он сам падёт с мечом в сердце — этого будет мало. Слишком мало.              И завтра…              Завтра Смерть пожнёт последнюю жатву. Последнюю — в самом буквальном смысле. После неё больше не останется ничего. Ни полей, ни душ, ни звёзд. Жизни не останется вовсе. Лишь монстры Люцифера заполнят тишину своими булькающими хрипами.              И именно в этот момент, на грани отчаяния, его осенило.              Смерть.              Азраэль.              На Ригеле, в том забытом временем уединении, этот бледный вестник говорил: «Ничто не вечно. Однажды я пожну всех. Даже Бога».              Если так — значит и Люцифера. Его тоже. Даже если он — падший, пустой, переписанный изнутри, оживлённый тьмой, а не плотью.              Что если заставить Смерть... прибрать Люцифера к своим рукам?              Эта мысль ударила в сознание, как гром среди ясного неба. Не решение, нет — откровение. Не клинок, не заклинание, но… ход в партии. Последний. Единственный. Выигрышный.              Завтра. С первыми лучами солнца он отправится на Ригель. Вновь. Попробует снова. Попробует уговорить Азраэль. Обмануть. Умолять, на худой конец. Или, если повезёт — заключить сделку.              Он шёл всё быстрее, и не заметил, как оказался у собственного шатра. Луна уже застыла в зените, огромная и немая, как приговор. Асмодей молча прошёл внутрь, сбросил плащ и небрежно перекинул его через спинку стула. Затем остановился напротив стола с фронтовой картой, усыпанной фигурками расстановки сил. В этот миг мир перед ним был всего лишь миниатюрой — игрушкой в руках безумных богов. Или мёртвых. На карте… на карте все выглядело просто: бросаешь в бой авангард, прикрываешь тылы… оттягиваешь внимание врага на приманку, пока сам прорываешься к командному центру и убиваешь предводителя вражеской армии. Но в реальности все было иначе. В реальности он посылал в обреченную схватку не пластиковые фигурки, застывшие на доске, а живых существ, вступивших в ряды его воинства с надеждой, которую он заведомо не мог оправдать.              И если демон внутри него воспринимал грядущие жертвы, как статистическую неизбежность войны, то та крошечная, божественная искра, с недавних пор взращенная в его душе, буквально кричала, что каждая точка на карте — это целая история, имя, голос, взгляд, который ещё вчера смеялся у костра, преломлял с бывшим врагом кубок вина или проклинал всё сущее ради крошечного шанса увидеть новый рассвет.              Но рассвета больше не будет.              Асмодей провёл пальцами по холодной поверхности стола, сметая несколько фигурок. Они упали на пол, звонко, как кости судьбы, предвещавшие неминуемую катастрофу. А он смотрел на них, как на приговор, и думал: Сколько их упадёт завтра ночью? Сотни? Тысячи? Все? Он знал ответ. И от этого хотелось сорвать с себя кожу, лишь бы не чувствовать, не думать. — Чёртов фарс, — выдохнул он, едва слышно. — Я собирал воинство, чтобы победить, а привёл их на заклание.       Он закрыл глаза. На миг показалось, что стены шатра дрогнули от ветра, но это была буря, бушевавшая внутри него. Тяжёлый гул собственного сердца, которое никак не хотело замолчать. Даже теперь.              Смерть… Азраэль… Эта мысль держала его, как последняя нить над пропастью. Если смерть действительно жнёт всех — значит, есть шанс. Хрупкий, отчаянный, безумный, но всё же шанс. Не мечи. Не пламя. Не магия. Сама Смерть, как оружие.              Но как склонить её на свою сторону? Как убедить вступить в бой древнейшую сущность, равнодушную к войнам, мольбам и судьбам? Смерть не знала жалости. Смерть не ведала любви. Её нельзя было запугать, нельзя подкупить золотом миров или кровью. Она являлась лишь тогда, когда подходил её час. И всё же… на Ригеле Азраэль сказал: «Даже Бога». Даже Бога. В этих словах было нечто большее, чем пророчество. Это была тень выбора. И Асмодей решил: он заставит эту тень обернуться светом. Или тьмой. Но в его пользу.              Он поднял взгляд на карту снова, но не видел больше линий фронтов. Он видел лишь сияющий в небесах Ригель. Ледяной свет далёкой звезды, заледеневшие залы, где вечно звучит шорох косы. Там его цель. Там его последняя надежда. Уговорить Азраэля. Заставить его повернуть косу против Люцифера. Цена? Любая. Даже если придется распрощаться с собственной жизнью. Днем раньше — днем позже. Какая, в сущности, разница?              Мысль об этом принесла странное облегчение. Если для сделки нужна душа — он положит на алтарь судьбы свою собственную.              В этот момент где-то позади тихо зашуршал полог шатра и голос, знакомый до боли, разрезал вязкую тишину:        — Ты уже не сможешь ничего изменить, Ас. Так что перестань изводить свой разум сомнениями… Давай подумаем об этом завтра…       Затем — короткая пауза, и насмешливо-ласковое: — Не будь занудой. Если эта ночь — наша последняя, давай проведём её так, чтобы ни о чем не жалеть на смертном одре.              Кроули.              Асмодей не повернулся сразу. Он почувствовал, как демон подошёл ближе, обнял его за талию, склонившись к уху. Приятный, дымный запах пронёсся перед лицом Князя. А Кроули, тем временем, лениво улыбаясь, протянул ему через плечо уже прикуренный косяк.              Асмодей вздохнул.        — Укуриться в хлам перед самой важной битвой в твоей жизни? — сказал он с сарказмом. — Это твоя тактика великой войны, милый?        — Это моя тактика великого конца, — ответил демон, касаясь губами его щеки. — И, поверь, в ней есть своя стратегия: если мы всё равно проиграем — хоть проиграем красиво.        — Скорее обкуренно. И с позором.        — Зато с улыбкой на устах приблизимся в конце к небесному экстазу.              Асмодей наконец улыбнулся. Устало. С горечью. Но по-настоящему.              Он взял косяк, затянулся глубоко, так, чтобы легкие наполнились до отказа. Густой дым окутал все вокруг, замедлив время.        — Хоть один союзник в этой чёртовой мясорубке знает, как поднять боевой дух, — пробормотал Князь.        — Союзник? И только… — ответил Кроули, прижимаясь плотнее к мускулистой спине Князя, и состроил на лице обиженную гримасу, — Я думал… я для тебя больше, чем просто союзник!       Асмодей медленно выдохнул дым, не глядя на него. В уголках губ дрогнула усмешка. — Ты? — сказал он спокойно. — Ты прекрасно знаешь, что ниспослан мне в наказание за все мои прегрешения. У Бога своеобразное чувство юмора: покарать Князя похоти настоящими чувствами. Это ж надо было такое придумать… чертов извращенец. — О, наконец-то признание моих заслуг. Пусть и с оттенком личной трагедии, — Кроули сделал пафосный жест рукой. — Если бы у меня было сердце, я бы прослезился. — Оно у тебя есть. Просто ты его тщательно прячешь за сарказмом, алкоголем и дорогими очками от Гуччи. — Они от Валентино, вообще-то, — хмыкнул демон. — Признаться, разочарован. Думал ты куда лучше разбираешься в моде. В былые времена у тебя был безукоризненный вкус.       Асмодей повернулся к нему. В его глазах пылал огонь, но не войны. Тот другой. Тот, что горит даже в безысходности. — То есть ты предлагаешь перед завтрашним концом света, хотя бы одну ночь провести не с картой, а с тобой? Без стратегии. Без расчётов. Только ты. Только я. И пыль звёзд, которой нас занесёт.       Кроули на миг опешил, но потом довольно прищурился: — Ага. Только без лишней романтики и налета звездной пыли. Этой ночью хочу увидеть тебя прежнего… без плаща божественной праведности и ангельской невинности, которые ты подцепил, как заразу, вместе с новой силой. — На одну ночь можно быть кем угодно, — ответил Асмодей. — Даже счастливыми. Особенно если эта ночь последняя.       Кроули выдохнул что-то нечленораздельное, похожее на "чёрт побери", и они почти одновременно захохотали — сухо, искренне, словно два преступника, которым завтра на закате придется отправиться на гильотину, но сегодня еще было позволено выпить вина.              Асмодей посмотрел на него в упор, затем медленно протянул руку, забрал из пальцев Кроули бокал и пригубил густое, терпкое вино. Оно обожгло язык, оставив на губах вкус железа и дыма, и Князь произнёс тихо, почти шёпотом, в котором проскользнула угроза и соблазн одновременно: — Если я стану прежним… боюсь, милый, ты не выдержишь. Это может быть больно. И даже очень… но тебе понравится, в конечном счете.              Кроули хищно усмехнулся, и в глазах его вспыхнул огонь, дикий и бесстыдный: — Боль? — он чуть наклонил голову, снимая очки и бросая их на стол. — Боль — это то, что мне сейчас нужно. Она напоминает, что я еще жив. Что я не растворился в этом мраке, как все остальные.       Он взял бокал у Асмодея, допил остатки одним глотком, облизал губы и добавил, почти мурлыча: — К тому же, если ты сегодня переусердствуешь… ты же можешь меня исцелить. Перед битвой. Верно?       Асмодей ухмыльнулся уголком рта — ехидно, с тенью того зверя, что дремал внутри него тысячелетиями. Он поставил бокал на край стола, шагнул ближе, пока между ними не осталось и дыхания и поднес ладонь к лицу Кроули. Его пальцы медленно скользнули по щеке — горячей, чуть шероховатой от щетины. Затем ладонь опустилась ниже, очерчивая скулу, двигаясь к шее, легко поглаживая ключицу. И вдруг пальцы впились в ворот дорогой чёрной сорочки. — Вот так? — прошептал Асмодей, и, не дожидаясь ответа, рванул ткань, разрывая её с треском нитей. Материя бессильно сползла с плеч Кроули, открывая взгляду полоску покрытой веснушками кожи. Не удержавшись, Князь в тот же миг припал к ней губами, оставляя после себя дорожку кровавых укусов, и потянул рубашку ниже, позволив ей упасть на пол бесформенным комком.       И прежде, чем демон успел произнести хоть слово, Асмодей наклонился и впился в его губы. Поцелуй был яростным, обжигающим, как огонь Преисподней, и таким же ненасытным. Не просьба — требование. Не ласка — чистая жажда.              Кроули ответил мгновенно. Со всей своей страстью, со всем тем безумием, которое копилось внутри с начала времён. Его руки вцепились в рубашку Асмодея, разрывая её с таким же треском. Пуговицы разлетелись по полу, словно искры.              Одежда слетала с них, как сброшенные маски — клочьями, с плачем рвущихся нитей. Они двигались стремительно, будто в танце на краю бездны, где не было ни времени, ни завтрашнего дня. Только это мгновение, пахнущее вином, дымом и неминуемым концом. Каждый рывок, каждый разорванный шов звучал громче грохота грядущей войны.              Асмодей, стиснув Кроули в объятиях, чувствовал жар его тела — не просто тепло, а пламя, готовое испепелить всё, что ещё оставалось внутри. Их губы встретились вновь, и поцелуй стал другим: более яростным, жгучим, с примесью боли. То была чистая, выматывающая похоть.              Кроули распалялся все больше с каждой минутой, будто хотел разорвать этот мир вместе с Асмодеем, если иначе не получится. Его руки скользнули по спине Князя, срывая остатки ткани, ногти впивались в кожу, оставляя алые следы — живые подписи в книге их обречённого союза. Асмодей зарычал, низко, хрипло, как зверь, которому позволили сорвать цепи и выпустили на волю.              Вместе они рухнули на кровать, спутывая простыни в узлы, не разбирая, где чьё дыхание, чьи пальцы, чьё сердце бьётся так яростно, что гул перекрывает мысли. Асмодей навис над Кроули и начал спускаться вниз — от разгорячённых губ к линии челюсти, к шее, где бешено бился пульс. Клыки его едва коснулись кожи, оставив крошечные кровавые следы укусов. В тот миг сдавленный стон вырвался у демона, и этого было достаточно, чтобы Князь потерял остатки разума.              Он целовал его шею, ключицы, грудь — жадно, неторопливо и мучительно. Пальцы Кроули вцепились в его волосы, притягивая ближе, глубже, словно он пытался слиться с ним, раствориться в этом огне. Ногти раз за разом прорезали спину, и каждый раз Асмодей только сильнее жаждал его — эту боль, этот вкус, этот хаос.              Время перестало существовать. Мир сжался до границ их тел, до этого жара, до хриплого дыхания, до звериной ярости, в которой вдруг прорезался отчаянный свет — искра того, что они никогда не осмеливались назвать.              Когда Асмодей поднял голову, их взгляды встретились. В них было всё: ярость к грядущему, горечь поражения и невыносимая, жгучая любовь. Он снова впился в губы демона — так, словно хотел украсть у него дыхание, чтобы хватило до рассвета. Но вскоре разомкнул поцелуй, оторвавшись от возлюбленного, и чуть отстранился. Кроули испустил тихий вздох негодования, словно ему не дали допить самый изысканный нектар. В его глазах плескалось нетерпение, смешанное с животным желанием. Князь, усмехнувшись, одним рывком закинул ноги Кроули себе на плечи. Тот вздрогнул от неожиданности, но лишь глубже вцепился пальцами в простыни, готовый к продолжению этого безумного танца.              Асмодей, словно дикий зверь, сполз с кровати, опускаясь на колени. Его взгляд, темный и голодный, скользнул по изгибам тела партнера, задерживаясь на самом сокровенном месте. Не теряя ни секунды, он раздвинул напряженные ягодицы возлюбленного и медленно, нарочито нежно, начал ласкать языком поджавшийся вход, погружаясь все глубже и глубже.              Кроули задрожал всем телом, выгнувшись в спине. От ног до головы пробежала волна электрического тока, пронзая каждую клетку. Он попытался вырваться, но хватка Асмодея была железной, не позволяя сделать ни единого движения. Лишь стоны, сдавленные и полные муки, срывались с губ демона.              Асмодей продолжал своё наступление, уделяя внимание каждой точке, каждому нерву. Он играл с ним, как кошка с мышкой, доводя до грани безумия, но не позволяя ее переступить. Кроули захлебывался в собственных стонах, чувствуя, как пламя похоти вот-вот поглотит его целиком. Демон был на грани. Каждое прикосновение, каждый выдох Князя отзывался в нем дикой, нестерпимой дрожью. Он уже потерял контроль над своим телом, над своими мыслями, и готов был раствориться в этом шторме чувств.              Внезапно, словно удар молнии, Асмодей отстранился и перевернул его, ставя на четвереньки и заставляя выгнуть спину. Кроули не успел даже понять, что произошло, как оглушительная боль пронзила его насквозь. Он взвыл, как раненый вепрь, подавшись вперед в отчаянной попытке вырваться из этого плена. Но было поздно. Асмодей, держал его стальной хваткой, обхватив бедра. И вновь одним беспощадным движением вошел в него до самого конца.              Кроули чувствовал, как его разрывает на части. Боль была такой невыносимой, что казалось, будто он умирает. Все его существо вопило о пощаде, но Князь был неумолим. Он не отпускал его, а наоборот, насадил обратно, вбиваясь в тело возлюбленного с ожесточенной яростью.        — Ты же хотел почувствовать себя живым, — прорычал Асмодей ему на ухо, прикусывая кожу на шее, — так не пытайся вырываться и скулить, как побитый щенок. Боль — это лишь приграничье удовольствия.              И не давая Кроули возможности прийти в себя, привыкнуть к новым ощущениям, он начал ожесточенно двигаться внутри. Шлепающие удары плоти о плоть разносились по шатру, словно выстрелы. Демон стиснул зубы до треска, пытаясь не закричать, но стоны все равно вырывались из его горла. Боль и удовольствие сплелись в единый, неразделимый клубок. Он чувствовал, как разум покидает его, оставляя лишь звериные инстинкты. И в этом хаосе, в этом безумии, он внезапно осознал, что именно этого ему не хватало все это время. Эта боль, эта жестокость, эта полная потеря контроля над собственным телом. Это блуждание на грани… именно они давали ему почувствовать себя живым.              Асмодей, словно безумный кукловод, дергал за нити, не позволяя Кроули перевести дух. Он менял ритм, глубину, угол наклона, добиваясь максимума ощущений. То приподнимал его за бедра, заставляя выгнуться дугой, то укладывал на живот, прижимая к простыням и властно входя сзади. Демон стонал, царапал простыни, но не сопротивлялся. Он отдавал себя во власть этой яростной стихии, зная, что только так сможет утолить свой голод.              Когда Кроули почувствовал, как волна приближается, Асмодей перехватил его запястье, заламывая руку за спину, заставляя изменить положение, и крепко сжал в кулаке его член. Яростные движения, дополненные стимуляцией, взорвали мозг демона. Он закричал, выгибаясь в спине, и излился горячим, липким семенем на собственные пальцы. Асмодей ухмыльнулся, наблюдая за его агонией, и в тот же миг извергся сам, глубоко внутри возлюбленного, заполняя его до краев. Его дыхание рвалось наружу хрипами, будто каждая затяжка воздуха была ценой жизни. Пот струился по вискам, смешиваясь с терпким ароматом вина, кожи и чего-то дикого, первобытного. Кроули лежал под ним, растянутый на смятых простынях, словно выжатая струна, но живой — и это «живой» было острее любого удовольствия.              Вскоре тишина обрушилась на них, как затишье после гнева небес. Мир сузился до звуков их дыхания, до стука двух сердец, лупящих в грудные клетки, будто двери, за которыми рвётся нечто невысказанное. Ветер шевелил полог шатра, отбрасывая тени, похожие на силуэты ангелов и демонов.              Асмодей уткнулся лбом в плечо демона, задержал дыхание, будто боялся раствориться в этом мгновении. Его пальцы, ещё дрожащие от напряжения, провели по разгорячённой коже спины любимого. Всё — кончилось. И в то же время всё только начиналось.              Кроули первым нарушил тишину. Хрипло, лениво, но с той самой интонацией, от которой вены стынут и закипают одновременно: — Ну что ж… — голос сорвался на охрипший смешок, — поздравляю, Ас. Ты был прав. Завтра я, кажется, не смогу ходить. А возможно и сидеть.              Смех Асмодея был тихим, глухим, почти рычащим. Он отозвался вибрацией в груди, и Кроули почувствовал этот звук каждой клеточкой — так, что захотелось либо заорать, либо рассмеяться в ответ. — Я предупреждал, — прошептал Князь, скользя губами по его виску. — Но ты сам захотел, чтобы я перестал быть джентльменом. — Я хотел почувствовать себя живым, — парировал Кроули, едва шевеля губами. — Но не предполагал, что это будет стоить всех моих позвонков.       Асмодей хмыкнул и позволил себе роскошь задержать взгляд на лице демона. В этих чертах, острых, как излом клинка, было столько упрямства, что хотелось либо поцеловать их снова, либо сломать до основания. — Если это была наша последняя ночь, — пробормотал Кроули, обвивая его шею, — ты, чёрт побери, превзошёл себя. Это было… невероятно. — «Если»? — Асмодей приподнял бровь, — Ты всё ещё цепляешься за иллюзии и надежды на счастливое будущее, милый? Завтра мы утонем в крови. Даже Люцифер не разберёт, кто свой, а кто лишний. — Отлично, — Кроули прикрыл глаза, хрипло усмехнувшись, и устроил голову на плече Князя. — Значит, завтра будет весело.       Асмодей медленно провёл пальцами по линии его позвоночника. Это касание было почти нежностью, но в руках Князя чувствовалось стольное напряжение — молчаливое обещание, что он его не отпустит. Даже если мир сгорит. — Знаешь, в такие моменты я начинаю жалеть, что не могу остановить время на вечно. Застыть в этом мгновении… и не думать о том, что будет дальше. — Оу, после таких заявлений, у тебя еще хватает совести упрекать меня в излишней романтичности? — с наигранным упреком произнес Асмодей, прижимая его к себе. —Утро придёт, Кроули. С ним придёт кровь. Но пока утро не наступило. А ночь принадлежит нам.       Демон закрыл глаза, будто пробуя вкус этих слов, как вино на языке: терпкое, тёплое, горькое. — Принадлежит нам, — повторил он глухо. — Но ночь короткая, Ас. Слишком короткая. — Для бессмертных миг может стать вечностью, если прожить его до конца, — ответил Асмодей. И сам удивился, откуда взялась в его голосе эта мягкость, эта странная вера, которая давно должна была сгореть в горниле бездны. — А теперь засыпай. Завтра будет тяжелый день.        Асмодей смотрел на него долго, будто пытался запомнить каждую черту, каждую крапинку в янтарных глазах, которые горели в полумраке шатра, как раскаленные угли. Медленно наклонился и коснулся его губ — осторожно, почти робко, как будто этот поцелуй был последним вздохом перед неизбежностью. Лёгкое касание, лишённое ярости, которой были полны их предыдущие мгновения. Чистейшая нежность, лишенная даже намека на похоть.              Кроули едва заметно вздрогнул. Его веки сомкнулись, и он хотел было что-то сказать, но слова утонули в тишине, как камни в глубокой воде. Тепло поцелуя растеклось по телу, размывая острые грани усталости, сковывая ярость, превращая её в вязкое спокойствие. Он ощутил, как на него накатывает мягкая, тягучая волна сонливости, вызванной чарами Князя. — Ты... что ты делаешь... — хрипло пробормотал он, пытаясь поднять руку, но пальцы только беспомощно сжались в простынях. — Даю тебе шанс отдохнуть перед битвой. Спи, Кроули, — голос Асмодея был низким, обволакивающим, словно бархатная тьма. — Впереди день, в котором я не хочу видеть тебя сломленным.       Он коснулся пальцами виска демона, шепча ему на ухо какие-то невнятные глупости, абсолютно несвойственные его натуре. Слова текли, как вода, мягкие, но несущие силу. Магия легла на сознание Кроули лёгким покровом, и уже через миг дыхание демона стало ровным, глубоким. Он уснул — не сражённый усталостью, а укрытый чарами, которые оберегали его от тревог, пока за стенами лагеря собиралась буря.              Асмодей задержался рядом. Некоторое время просто сидел, всматриваясь в лицо возлюбленного, лишённое теперь маски сарказма и безумной дерзости. Спящий демон казался почти хрупким — иллюзия, которую Князь позволил себе полюбить.              В это мгновение полог шатра дрогнул от ветра. Рассвет уже подбирался к краям неба, вплетая в ночь первые тусклые нити света. Асмодей вздохнул — коротко, тяжело, как воин перед приговором.              Он поднялся, не торопясь, стараясь не издать ни звука. Сначала стянул с плеч обрывки рубашки, которая ещё хранила запах крови и вина, запах их ночи, и бросил её на край кровати. Затем подошёл к резному сундуку, распахнул крышку. Там, как безмолвные стражи, ждали доспехи. Чёрная сталь с серебряными прожилками, сплетённая с магией древних печатей. Знаки на наплечниках мерцали тусклым светом, словно огоньки на границе бездны.              Асмодей облачался молча, без спешки, как человек, который знает: каждая деталь может стать последней. Латы легли на плечи, защёлкнулись с глухим звоном. Перчатки обхватили руки, словно вторая кожа. Он накинул на плечи тяжелый, подбитый мехом плащ, сколотый на груди стальной фибулой, в которой переплелись клык демона и перо ангела — знак союза, которому никто не верил, даже он сам.              Последний взгляд на спящего Кроули, лежащего на смятых простынях, обнаженного, с едва заметной тенью улыбки на губах, будто и во сне он издевался над смертью. — Ты хотел почувствовать себя живым, — тихо сказал Асмодей, позволив себе шёпот, который никто больше не услышит. — Живи. Хотя бы до заката. Мы еще обязательно увидимся. Не в этой жизни — так в следующей.       Он отвернулся, откинул занавес шатра. В лицо ударил холодный утренний ветер, пахнущий дымом и металлом. Лагерь уже гудел низким, тревожным гулом: звон клинков, крики командиров, топот шагов.              Асмодей шагнул наружу. Небо было разорвано серыми облаками, а на горизонте уже тлела багровая полоса — словно рана, из которой вот-вот хлынет кровь, ибо грядущий день будет не просто днем войны. Он будет днем конца.