Непостижимый замысел

      Апофеоз войны: пепел ещё не успел осесть; воздух был густ и вязок, как сама кровь, пропитавшая землю, а молчание, пришедшее на смену грохоту битвы, несло в себе не покой, а страшный, гулкий звон, похожий на отголосок пустоты. И в этой пустоте он шел один, пытаясь свыкнуться со своей судьбой и будущим заточением. Его шаги отзывались в тишине тяжёлым, вязким звуком, когда сапоги погружались в липкую смесь грязи и крови. Когда-то ровная равнина превратилась в месиво — рваная плоть, клочья перьев, распоротые доспехи, сгоревшие знамена. Место, где столкнулись не просто армии, а само Небо и Ад, теперь казалось кладбищем богов.              Асмодей шёл, не разбирая дороги. Не потому, что не знал, куда идти, просто идти было некуда. Впереди не было цели, а позади не осталось смысла. Иногда он останавливался, вглядываясь в чьё-то лицо — израненное, осунувшееся, застывшее в предсмертной гримасе. Иногда узнавал — имя, память, когда-то живую душу. Но теперь это были лишь оболочки. Некоторые тела принадлежали демонам, сражавшимся за него, некоторые тем, кто бился против. Другие и вовсе принадлежали ангелам, упавшим, потому что поверили, что борьба за свободу возможна. Все они теперь лежали рядом, без различия, без смысла. Их мёртвые глаза были устремлены вверх, к молчаливым небесам, словно к высшим силам, что не ответили ни на одну молитву.              Но Асмодей знал — не ответил и он.              Он, возглавивший восстание. Он, поклявшийся дать им мир. Он, кто должен был стать Богом нового мира — и в ту же секунду понявший, что значит быть палачом для всех, кто ему поверил.              Но несмотря на это он шёл дальше.              Его лицо было измазано кровью — чужой и собственной. На виске тлел свежий шрам, оставшийся от удара, что мог стать последним, если бы не проклятая судьба, возложившая на него божественный венец. Доспехи его, некогда сиявшие отблесками чёрного пламени, были изуродованы — вмятины, трещины, бурые пятна запёкшейся крови. Порванный плащ пропитался смрадом и тянулся за ним тяжёлым хвостом. Но тяжелее всего были крылья. На небесах они были символом силы, легкости, триумфа и свободы. На земле же они стали ношей, тягучей и мерзкой, словно вина. Перья, напитанные кровью, свисали грязными клочьями, словно впитали в себя всю боль этого поля, всю вину этого мира. И когда Асмодей шёл, крылья тянули вниз, будто стремились вернуть его к земле, не пуская ни к небу, ни к свету.              Он остановился. Перед ним раскинулась долина, где меньше часа назад бушевал центр сражения. Теперь же тут властвовали только дым и мёртвая тишина. Жуткие порождения Люцифера — сгустки слизи, воплощения скверны, тварные формы, чьи тела не знали смерти — растворились. Земля, наконец, приняла их обратно. Скверна исчезла вместе с создателем, словно само бытие очистилось от гнили. Но тела из плоти и крови остались. Их никто не собирался забирать, хоронить и воздавать последние почести. Ни ангелы, ни демоны не собирались возвращаться за своими мёртвыми. И во главе этого Царствия Смерти и Запустения стоял он – избранный Мессия.              Дьявол, как же мерзко это все звучало, а ощущалось и того гаже. Впрочем, сейчас Асмодею было не до морали и терзаний, ибо впервые за долгое время он был опустошен, словно ящик Пандоры, из которого выпустили все грехи и эмоции. Не осталось ни боли, ни гордости, ни страха, ни надежды, столь необходимой в это мгновение. В душе поселилось только глухое оцепенение, которое бывает после тяжелой утраты, когда еще невозможно оценить глубину собственной трагедии.              И все же они победили!              Победа.              Сейчас это слово звучало, как издевка. Победа над кем? Над Люцифером? Над Небом? Над самим собой? Нет. Вся эта бойня, вся эта мерзость и потери… всё это было не ради свободы. Это была лишь новая клетка, созданная им самим. Он чувствовал это каждой клеточкой тела, ибо эта победа отняла у него не только врагов, но и смысл. Теперь не было больше битв, не было противников, не было счастливого будущего. Осталось лишь почти безграничная власть и проклятая высшая цель.              И теперь оное внушало ему истинный ужас.              Подумать только: он, Князь Ада, поднявшийся против Творца и Правителя Ада, мечтавший о свободе и могуществе, теперь сам стал тем, кого когда-то ненавидел. Богом. Созидателем, Судьёй, Хранителем. Почти Всемогущим. И всё же — ничтожно несчастным и прискорбно одиноким.              Он поднял руку. Кровь капнула на острие косы, что он всё ещё держал. Коса Азраэль. Символ смерти, позаимствованный у Вечного Жнеца. Металл был холоден, и собственное отражение, мелькнувшее в лезвии, показалось Князю чужим: глаза полны усталости, губы посинели, кожа побледнела, как у мертвеца.        — Дьявол… я и вправду теперь похож на мрачного жнеца, — с горькой усмешкой проговорил он, обратив взгляд к небесам, обреченно призывая в помощь давно покинувшего этот мир Создателя. — И что дальше? Чего ты ждешь от меня? Что я должен сделать?              Лишь мертвая во всех отношениях тишина стала ему ответом. Перед ним лежала безграничная власть — и ни одной инструкции, как ею распоряжаться. Мир должен быть возрождён. Этого ждали ангелы. На это надеялись демоны. Того требовала сама ткань мироздания. А он… он не имел ни малейшего представления, с чего начать. С плагиата или с креатива…        «Может, отыскать учебник по божественному ремеслу?» — мелькнула едкая мысль, и он сам усмехнулся, хотя в этом звуке не было ни капли радости.       Перед глазами тут же всплыла пропасть — вечность впереди, холодная и безжалостная. Словно в зеркальном отражении он увидел своё будущее, но только в обрывках, будто сквозь мутное стекло. В нём не было красок, не было любви, не было даже голоса, что мог бы стать ему утешением. Была только память. Только тишина. Тишина и долг.              Он понимал: теперь его судьба — хранить равновесие. Быть тем, кто удержит мир от новой катастрофы. Бог нового мира. Но за это скорбное и ненавистное звание ему пришлось заплатить слишком дорого. И ценой стало всё: любовь, свобода, желание, собственная идентичность и даже страх.              Он чувствовал, как с каждым вдохом эта власть напитывает его, как внутренняя сила постепенно заменяет всё человеческое и демоническое, что в нём оставалось. Сила пробуждалась в нём, но будто не повиновалась ему. Она жгла, как пламя, что пожирает душу изнутри. Она требовала… Не просто власти. Не господства, не поклонения, не крови — нет. Она требовала движения. Действия.              Тут-то его и осенило: быть Богом — значит не покоиться никогда. Не иметь права на бездействие, на тишину, на отдых. Ведь сама сила, осевшая в его теле, жила по собственным законам — и один из них гласил: творить. Создавать. Наполнять пустоту. И, если он остановится, мир остановится вместе с ним. Вот что произошло… Прежний Господь просто остановился – перестал творить… исчез… растворился в собственном величии и мир исчез вслед за ним. Ну… с небольшой отсрочкой по вселенским меркам, конечно. Но исчез.              Асмодей понял это с тем самым ужасом, который познают только Боги в первый миг своего обожествления. Власть требовала не просто решений. Она требовала воли. Она тянула его, словно море тянет утопающего, обещая спасение, но на деле лишь затягивая вглубь. Стоило ему задуматься, и мысль превращалась в действие. Стоило представить — и небеса дрожали, готовые развернуться по его замыслу. Это было безмерно. Бесконечно. Невыносимо.              Он, Князь, привыкший к контролю, вдруг осознал, что теперь контроль — иллюзия. Его сила жила собственной жизнью, как дикий зверь, которого нельзя приручить, можно лишь направить. А направить — значит быть вечно настороже. Вечно бодрствовать. Вечно… творить.              И вот тут он понял: именно поэтому Бог всегда одинок. Не потому, что не может быть любим, и не потому, что превыше прочих. А потому, что не имеет права остановиться и побыть рядом с возлюбленным.              Воистину, Вселенная не прощала неподвижности Творца. Стоило ему замедлиться — и звёзды начинали угасать. Стоило отвернуться — время рассыпалось прахом. Бог — это вечный двигатель мироздания. А вечный двигатель не знал покоя. Не мог тормозить.              И сейчас Асмодей стоял среди мёртвого поля, чувствуя, как это понимание пронзает его до костей. Он больше не принадлежал себе. Сила, что бурлила в венах, не отпускала. Она уже тянулась наружу, с нетерпением требуя выражения — нового мира, нового закона, нового дыхания бытия. Её нельзя было сдержать. И если он не подчинит её, она разорвет его изнутри, сводя с ума.              Он поднял руку — и воздух вокруг будто затрепетал, плотный, как натянутая струна. Стоило лишь захотеть, и из хаоса пепла мог бы родиться новый мир. Стоило пожелать — и мёртвые могли бы подняться, а ангелы воскреснуть. Всё зависело от его воли. От одной мысли. И именно это было страшнее всего, ибо он чувствовал себя марионеткой собственной силы. Она нашёптывала ему образы — океаны, небеса, свет, жизнь. Она искала выхода, как река, что рвётся из берегов. А он… он хотел лишь тишины.Хотел одного мгновения, где можно просто быть — не творцом, не судьёй, не Богом, а существом. Просто существом, способным любить и помнить.              Но это было невозможно.              Отныне любое чувство превращалось в закон. Любая эмоция — в стихию. Любовь становилась огнём, боль — бурей, печаль — временем. Его сердце было связано с самой структурой мира. И чем сильнее он страдал, тем быстрее мир начинал рушиться.              Он и прежде понимал, что божественность — это клетка, сделанная из необходимости. Но даже представить не мог, что каждый Бог был обречён на вечное творение, потому что само мироздание толкало его по этому пути. Оно требовало его присутствия, его движения, его внимания, как голодное дитя, которое нельзя было оставить без присмотра ни на миг.              И чем больше он отдавал себя этому ритму, тем меньше оставалось от самого Асмодея. Он снова взглянул на поле — на мёртвые тела, на остывшую кровь, на клочья перьев. Все они сражались ради него, ради свободы. А он, возведённый в ранг богов, не имел теперь даже свободы мысли.              Ирония была совершенной. — Вот почему ты молчал, — прошептал Асмодей, обращаясь к небесам, к тому, кто прежде занимал это место. — Потому что знал: говорить — значит творить. А творить — значит терять себя.       Ветер шевельнул окровавленные перья божественных крыл, и Асмодей почувствовал, как тяжесть в спине становится невыносимой. Крылья, напитанные кровью, тянули его вниз — не просто к земле, а к реальности. Они больше не были символом свободы. Они стали якорем, удерживающим от окончательного растворения. — Значит, таков удел богов, — произнёс он устало. — Быть вечными и потому — мёртвыми.       Он сжал древко косы, вонзив её глубже в землю. Металл звякнул, отдаваясь гулом в груди. Где-то внутри него уже начинало формироваться новое солнце — сгусток энергии, жаждущий рождения. Сила требовала действия. Она не позволяла молчать. Не позволяла горевать. Она звала.              И Асмодей вдруг осознал: если он не поддаст ей форму, она сожжёт его изнутри.И тогда всё начнётся снова. Новая битва, новый хаос, новый Бог, столь же потерянный, как он сам.              Он закрыл глаза.              Мир затаил дыхание. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я сделаю то, что должен. Но, Создатель… если ты слышишь — ты был не Богом, ты был рабом.       И с этими словами Асмодей поднял косу, выпуская силу. Из его рук вырвался свет — не яркий, не божественный, а тусклый, уставший. Свет выгоревшего Бога, который понимал, что творение — не подвиг, а расплата.              И новый мир начал медленно формироваться вокруг — из золы, из боли, из тишины. Там, где минуту назад лежали тела, расцвели дивные цветы. Они росли прямо из мёртвой плоти, пробивая доспехи, взрывая землю, впитывая кровь. Тела исчезали, растворяясь в почве, в новых корнях, в жизни, что вытекала из смерти. Ветви деревьев взмывали к небу, сбрасывая с себя пепел, будто стыдясь того, чем были порождены.              Асмодей смотрел, как гибель превращается в возрождение, но не чувствовал ни гордости, ни утешения. Ведь каждый лист, каждый росток был частью его боли. Он чувствовал, как они рождаются через него, из него, из самого центра его существа. Каждое новое дыхание природы отзывалось в теле болью — не физической, а внутренней, всеобъемлющей. Казалось, он вырывает из себя куски, чтобы вдохнуть в них жизнь.              И из грязи поднимался сад.              Не Эдем, каким он был прежде — безмятежный, сияющий, полный света. Нет, этот сад был иным. Он дышал печалью. Листья деревьев блестели, словно покрытые слезами. Розы раскрывались чересчур медленно, будто сомневаясь, стоит ли им цвести. А река, что протекала через это место в былые времена, несла в себе не прозрачную воду, а светлую дымку, словно дыхание душ, не успевших уйти.              Воздух был пропитан запахом новой жизни — и всё же за ним чувствовалось нечто иное: вкус крови, горечи, утраты. Этот Эдем был совершенен. Но он был чужим.              Асмодей стоял посреди сада — нового творения, нового начала и чувствовал, как пустеет изнутри. Каждая частица силы, покидавшая его, оставляла после себя зияющую дыру. Он начал создавать новую жизнь, но вместе с этим будто опустошал собственную душу. Это не было вдохновением — это было выжиганием. Божественная сила брала своё.              Он опустил взгляд на свои руки. Они дрожали. Вены пульсировали золотистым светом, что постепенно угасал. На коже проступали трещины, как на мраморе древней статуи. Сквозь них просачивалось сияние — его собственная сущность, утрачиваемая вместе с каждым мгновением. И где-то в глубине души он понял — этот мир не будет помнить его. Ни ангелы, ни демоны, ни даже земля, напитанная его кровью. Он был слишком слаб для этой роли, а потому исчезнет из памяти нового бытия, как исчезают боги, когда исполняют своё предназначение. Как исчез прежний Творец… творец, о котором иные уже и не говорят.              Асмодей сделал шаг вперёд, ступая по молодой траве. Она пружинила под ногами, мягкая, теплая — живая. И в то же время — мёртвая. Он чувствовал: в каждой травинке, в каждом листе живёт осколок его сущности. Он был вездесущ, но не свободен.Он стал частью мира, но начал терять себя.              Он вдохнул — и запах свежести, влажной земли и первой росы обжёг его лёгкие.Когда-то, в ином времени, он бы назвал это счастьем. Теперь это было просто усталостью. — Вот он, твой Эдем, — прошептал он, обращаясь в пустоту. — Прекрасный, безмятежный… и до жути холодный.       Он протянул руку, и под пальцами распустился цветок. Идеальный. Без изъянов.Но в его совершенной симметрии не было жизни. Он не пах. Не дышал. Не жил. Он просто был. Символ существования без смысла.              Асмодей закрыл глаза. Перед внутренним взором возникли лица — те, кого он потерял. Рафаэль. Азирафель. Даже Кроули, стоявший когда-то рядом. Все они должны были остаться там, в старом мире, где страсть и боль имели смысл, где свобода стоила того, чтобы за неё умирать. А здесь… рядом с ним не осталось ничего, кроме вечного равновесия.              Он ощущал, как мир вокруг затихает, стабилизируется, словно закрытая система.Река текла ровно. Деревья больше не росли. Цветы остановились в вечном расцвете. Больше не было перемен. Больше не было времени. Эдем был совершенен. И потому — мёртв.              Асмодей опустился на колени, позволив себе впервые за всю вечность вздохнуть тяжело и по-человечески. Теплая трава прижалась к ладоням, но даже она не принесла утешения. Он больше не чувствовал холода или тепла, не ощущал ветра, не слышал биения сердца.              Тишина. Полная, всеобъемлющая. — Вот оно, — сказал он, глядя на горизонт, где небо и земля сливались в светлую дымку. — Творение, рождённое из усталости. Злая шутка судьбы, отдавшая безграничную власть тому, кто не в силах с ней совладать.       И где-то глубоко внутри он понял: именно так, возможно, и был создан первый мир. Из тоски. Из одиночества. Из невозможности остановиться, а вовсе не из безграничной любви. Бог сотворил ангелов и людей по образу и подобию своему, но они не смогли заполнить выжженую пустошь в его душе, напротив, видя их единение, его собственное одиночество стало еще более невыносимым. И он ушел. Растворился на бескрайних просторах Вселенной в поисках нового творения, а может, был заживо сожжен собственное силой… оное уже не имело никакого значения.              Асмодей вновь посмотрел на косу Азраэль, всё ещё стоящую в земле. Теперь её лезвие потускнело, впитав свет, что когда-то излучало. Смерть — отдыхала. А вот Творение — не имело на это права.              Он поднял косу, провёл пальцем по лезвию. Тонкая капля золотистой крови упала на траву. Трава вспыхнула и тут же угасла. — Всё возвращается, — сказал Князь глухо. — И всё повторяется.       Асмодей сделал последний вдох — и мир вокруг застыл окончательно, превратившись в совершенный, неподвижный Эдем.              И в эту тишину отзвуком эха прокатились его последние слова, растворяясь в золотом свете: — Бог творит не потому, что хочет, а потому, что не может иначе.              И, возможно, именно в этом заключалось самое великое проклятие мироздания.              Голос, послуживший ему ответом, догнал его не сразу, будто пробивался сквозь вязкий янтарь тишины, в котором застыл новый Эдем. — Ас… — негромко, но с той хрипотцой, которую ни с чем не спутаешь.       Асмодей не обернулся сразу, вслушиваясь в шаги за спиной: осторожные, с характерным скольжением по траве. Затем раздался шорох плаща, до обоняния долетел лёгкий запах дорогого одеколона, пота и запекшейся крови, а еще горечь ночного виски, смешанная с чем-то остро-сладким, родным до умопомрачения. И лишь когда высокая, худощавая фигура застыла в ожидании за его спиной, он позволил себе повернуть голову.              Кроули стоял в нескольких шагах, как всегда — чуть вразлёт, беспечный в позе, с немым вопросом, застывшим на губах. Очки были сдвинуты на лоб, золотистые, «медовые», как любил язвительно говорить сам демон, глаза глядели прямо, без попытки спрятаться. Он держался уверенно и всё же ладони его были полураскрыты, будто готовые к прикосновению или обороне — смотря что потребуется. На лице — тот самый напускной скепсис, за которым легко читалась растерянность.              Асмодей тут же поймал себя на кощунственной мысли: как красиво он вписывается сюда, в этот сад, поднятый из крови и праха. Как живая ошибка в правильной формуле. Как единственная тёплая нота в холодной симфонии. Как единственная жизнь, несущая хаос, но застывшая в идеальном порядке. «Запомни это», — приказал себе Князь. — «Запомни именно так: в полутоне, на краю света. Потом этого не будет».       Он смотрел на возлюбленного, и память, как лезвие, прошивала сердце: жар губ, вкус запретных ночей, тишина между вдохом и выдохом, когда чужое сердце бьётся в твоей груди; их редкие смешки, разрезающие тьму; его, Кроули, упрямое «нет», когда весь мир требовал «да». И всё же сильнее всего в память врезалось другое — не возможность ко всему этому вернуться. Не запрет — приказы можно нарушать. Не страх — страхи можно побеждать. Не география — расстояния можно преодолеть. А невозможность, как закон мироздания: у Бога не было права на остановку. Ни на выбор. Ни на любовь.              Любовь! Как нелепо бы это ни звучало, Асмодей — князь распутства, король плотского греха, мастер чужих желаний в былые времена посмеялся бы в лицо любому, кто дерзнул бы предсказать, что он способен любить: чисто, без желания получить что-то взамен, без желания всецелого обладания. А теперь эта истина стояла напротив него, запыхавшаяся, растрёпанная, живая и требовала ответа.              А он не знал, куда девать глаза, и потому смотрел прямо. Не на возлюбленного, а сквозь него, ибо Кроули мог прочитать в его взгляде слишком многое. Он читал его давно и безошибочно, как звёздные карты, что сам некогда помогал рисовать. Он чувствовал напряжение — ту тугую, как струна, отрешённость, которая звенела прежде, чем лопнуть. Но не понимал, отчего она так натянута. Подозрений хватало на целый трактат: усталость, вина за павших, холод от власти, что беспросветнее ада; страх не справиться; сомнение — не поторопился ли он, развернув время вспять и зашив Вселенную живыми нитями. А, может, самое простое — отвращение к себе: он победил, но кровью тех, кого должен был спасти. И ни одно из них не облачилось в слова, застыв во взгляде немым вопросом.              Молчание вытянулось между ними, как мост. Кроули выдержал его почти до конца — почти. Кашлянул, как всегда — нарочито, чтобы вернуть обоих в плоскость дел. — Мы собрали тех, кто остался, — отчеканил он ровно, без привычных иголок. — Армии ждут приказов. Раненых отнесли в лечебницы; ангелы… хм… ангелы работают, как пчёлы. Исцеляют. — Он поморщился: сравнение невольно вышло нежным. — Что прикажешь дальше?       «Дальше?» — слово ударило гулом, как если бы косой задеть камень.              Дальше — там, где у богов начинаются инструкции, у Асмодея была пустота. Его «дальше» обрывалось ступенькой в темноту. Сила шипела под кожей, подталкивая к действию, к закону, к структуре, к великому «так будет», а живое существо внутри — то, что научилось любить, — искало выдох, место, где можно просто сесть рядом. Плечом к плечу. Без титулов. Без обязательств перед этим проклятым миром. Сесть и навечно застыть во времени, зато с иллюзией счастья.              Асмодей улыбнулся слишком легко — выученной, демонической улыбкой, которой десятки веков превращал ужас в угрозу, а боль — в шутку. — Дальше, милый мой, — сказал он почти весело, — мы поступим как подобает победителям. Устроим пир в главном чертоге Люцифера. Широкий, жирный, бесстыдный. С танцами на столах, с вином из чаш, из которых, уверен, пил не один архангел, когда «уставал» от праведности. Пусть Ад, впервые за долгие тысячелетия, выпьет за мир в компании ангелов. — Он склонил голову, — Как там говаривали людишки: «Пир – это магия отдыха. Если душа не находит покоя, устрой праздник для тела». Предлагаю последовать этой традиции.       Он шагнул было мимо — к распахнутому порталу, тёплые тени которого, как всегда, манили скорым забвением и шумом, но пальцы Кроули вцепились в его локоть, так, что напускная безмятежность лица Князя слетела в миг.        — Я знаю тебя достаточно, чтобы распознать твои сомнения. — Он кивнул на сад, на совершенную неподвижность листа, на реку, что текла, не шелохнув поверхности. — Что случилось? Почему ты… — он поискал слово, — пустой? «Потому что я пустой», — едва не сказал Асмодей. Потому что сила выедает изнутри, а мир требует, чтобы его держали, как младенца: каждую секунду, без сна, без права отвернуться. Потому что, чтобы дать всем — надо распластать себя тончайшей плёнкой по небесной сфере, пока не перестанешь отличать, где заканчивается твоё «я» и начинается чьё-то «надо». Потому что у вечного двигателя нет пассажирского кресла — только маховик.       Он посмотрел на свою руку в руке Кроули. На линии ладони, где застыл пепел битвы. На тёмный, невинный круг изумруда, тихо мерцающий на пальце демона — как память о выборе, которого уже не будет. Как доказательство любви, которую придётся отменить законом творения.        — Если я скажу тебе правду, — произнёс он ровно, — легче никому не станет. — А ты попробуй, — так же ровно бросил Кроули.       Асмодей помолчал — не из кокетства, из расчёта. Каждое слово Бога — действие. Каждое признание — закон. Скажи «я устал» — и звезда погаснет. Скажи «я люблю» — и мир начнёт ломаться, подстраиваясь под твою любовь. — Радости нет, — сказал он, вырезая формулу максимально безопасно. — Потому что победа — это не свобода. Это должность. Это бесконечные обязательства перед всеми, кроме себя самого. Потому что теперь бездействие – это почти физическая боль. А желание остановиться и выпить бокал вина оборачивается горечью полыни на губах и жесточайшим похмельем.       Кроули молчал. Не от непонимания, наоборот, от понимания слишком полного. И, как всегда в подобных ситуациях, решил перевести эту напряженность в абсурдно-юмористическую плоскость. — Ас, не ты первый и не ты последний Бог, который приходил в этот мир. Со временем ты освоишь бесценное умение, которое люди постигли тысячелетия назад. Оно называется – делегирование. Не все в этом мире ты обязан делать сам. Найди себе добрый десяток доверенных миньонов, надели их толикой своей силы и готовься пожинать плоды. Уж чему я научился за свое бессмертие в компании людей, так это пониманию того, что безвыходных ситуаций не бывает. Мы справимся. Всегда справлялись…              Асмодей с горечью улыбнулся — медленно, будто эта улыбка стоила ему слишком многого. Лицо, покрытое следами засохшей крови и пепла, исказилось чем-то, что можно было принять за усталую насмешку, если бы не взгляд. В нём не было привычного лукавства, ни той ледяной иронии, с которой Князь когда-то умел поджечь зал одним движением брови. Только усталость. И тихая, почти покорная боль. — Мы, — повторил он, словно пробуя это слово, как горькое вино. Оно жалило, будто резь в старой ране. Оно было слишком тёплым, слишком живым для этого холодного мира, где даже дыхание становилось законом. И всё же, он не мог от него отказаться. Хотел растянуть это время. Пусть даже на миг. Пусть даже в иллюзии. — Пусть будет "мы", — наконец выдохнул он, почти шепотом, будто боялся спугнуть само слово. — «Ещё немного. Пока не исчезло всё».       Он сделал шаг вперёд, и мгновение растянулось, как тонкая струна. Меж ними больше не было пространства, только дыхание, едва слышный шелест ткани, запах железа, дыма и чего-то, что когда-то напоминало жизнь. Кроули не отступил. Только чуть наклонил голову, как будто всё это было чем-то естественным, неизбежным, будто он ждал именно этого — века, жизни, войны.              И когда Асмодей коснулся его лбом, очерчивая ладонью его скулу, мир вокруг, казалось, выдохнул. Сад стих. Листья замерли, а река на мгновение остановила свой бег, словно боялась нарушить это почти человеческое чудо — прикосновение, от которого загораются звёзды.              Асмодей закрыл глаза. На минуту позволив себе забыть обо всём: о титуле, о косе, о силе, о невыносимом давлении вечности в жилах, желая только одного — запомнить этот миг. Чтобы, когда всё остальное рассыплется, осталась хотя бы тень этого тепла. Этой близости, такой невозможной и такой необходимой. Он чувствовал, как сердце Кроули бьётся под рёбрами — живое, настойчивое, любящее. Этот ритм был напоминанием о том, что жизнь — упряма, что даже в Аду может пульсировать нежность. — Ты… ты пахнешь… надеждой, — прошептал Асмодей, не отрываясь. — «Как ты можешь надеяться, когда вокруг не осталось ничего, кроме обреченности»… — А ты — жизнью и смертью, — ответил Кроули, чуть усмехнувшись. — У нас, как всегда, гармония.       Асмодей хрипло рассмеялся — тихо, безрадостно, но по-человечески.       — Гармония, да… — повторил он. — Вот только, боюсь, в этот раз она — последняя.              Кроули чуть отстранился, вглядываясь в него. В глазах демона на миг мелькнул страх — не за себя, не за мир, а за того, кто стоял перед ним, в чьих руках дрожала сила, способная уничтожить всё. — Не говори так, — выдохнул он. — Ты звучишь так, будто собираешься уйти. — Потому что действительно собираюсь, — спокойно ответил Асмодей. — За все приходится платить, Кроули. За победу, за свободу, за любовь, — при этих словах он коснулся ладонью его щеки. — И порой цена непомерна, но любой долг требует оплаты. Я задолжал Азраэль тысячелетие, а Вселенной — жизнь. Я должен удержать этот мир. Пока он молодой, пока он не проснулся, пока не начал умирать — я должен быть рядом. — Один? — Всегда. — Ответ прозвучал мягко, но в нём не было ни надежды, ни выбора.       Кроули поморщился, будто от боли.       — Ты — идиот. Великий, прекрасный, самоуверенный идиот. — Он выдохнул, отвёл взгляд, стиснув зубы. — Мы только что вытащили Вселенную из Ада, а ты уже решил создать свой новый, персональный и в нём поселиться. — Кто-то должен, — просто сказал Асмодей. — И, как видишь, этот кто-то — я.       Он хотел бы сказать иначе, хотел бы пообещать, что всё ещё можно изменить, что будет «завтра», что он вернётся, но сладкая ложь в устах Бога творила бы ложную реальность. А он больше не имел права на лукавство.              Кроули медленно вдохнул, потом снова посмотрел ему в глаза.       — А если я не отпущу?       — Боюсь, у тебя нет другого выбора. Ни у одного из нас.              Демон хотел что-то сказать: колкость, проклятие, признание, но слова застряли в горле. Он просто сжал руку Асмодея сильнее, чем следовало. — Ас, не нужно принимать такие решения сгоряча. Мы найдем иной путь. — Для Бога нет иного пути.              Он вновь коснулся лба возлюбленного, дольше, крепче. Теперь в этом прикосновении не было утешения. Только прощание.              Мир вокруг дрогнул, словно осознав, что теряет своего архитектора.Воздух стал густым, время — вязким. И в этом почти замершем пространстве двое стояли так близко, что их дыхание слилось, а слова стали лишними. — Мы… — прошептал Кроули, словно проверяя, живо ли ещё это слово.       Асмодей закрыл глаза.       — Мы, — повторил он. — До тех пор, пока есть хотя бы одно «я».              Он выдохнул — медленно, будто отпуская не воздух, а целую эпоху. Его пальцы скользнули по запястью Кроули, задержались — и отступили. Сад, до этого замерший, вновь зашелестел листвой — тихо, будто сам мир вздохнул с сожалением.        — Пойдем, — переплетая их пальцы, проговорил Асмодей, увлекая возлюбленного к порталу. — У нас остались последние часы, так давай же предадимся хмельному разврату в память о былых загулах, которые были частью Князя Блуда, но скоро станут непозволительны для Бога. Сегодня последний вечер, когда я могу быть просто собой. И быть с тобой.       Пир в великом Чертоге Ада начался с тишины — тяжёлой, как дыхание перед бурей.              Врата из обсидиана, украшенные выгравированными сценами падения и восстания, распахнулись медленно, словно сама вечность позволяла им двигаться неохотно. За ними открылся зал — столь огромный, что ни один звук не мог отразиться от его высоких сводов. Колонны, тонкие и чернеющие, уходили ввысь, теряясь в серебряном тумане, где мерцали искры света, похожие на души, что не нашли себе места ни в Раю, ни в Аду.              Главный зал Чертога был возведен Люцифером в пору, когда он ещё помнил, что такое красота, и потому в нём смешалось всё: величие, скорбь и безумие. Стены из тёмного камня будто дышали — каждая трещина на них жила, меняясь в такт дыханию мира. Пол, гладкий, как зеркало, отражал пламя тысяч свечей, зажжённых демонами, и небесное сияние, струившееся от ангелов. Посреди зала возвышался длинный стол, столь обширный, что терялся в дымке горизонта. Его ноги были вырезаны из костей павших титанов, а поверхность — из слоёв метеоритного стекла, в котором играли отражения звёзд. Стол буквально ломился от яств, способных удовлетворить самый взыскательный вкус.              С одной стороны стояли вполне мирские и привычные всем блюда: жареные фазаны с медом и розмарином; оленина, запечённая с вишнёвым соусом; груды тёплого хлеба, залитые маслом; огромные чаши ягод, словно только что сорванных из сада Эдема. Из бокалов струилось густое тёмное вино, в котором отражались призрачные отблески огня.              А по другую сторону была еда иного происхождения. Амброзия, сиявшая внутренним светом, словно сотканная из первых лучей рассвета. Её запах напоминал о Рае — свежесть облаков и морозное дыхание звёзд. Тут же был нектар, густой и прозрачный, как расплавленное золото. Он мерцал в кубках, даруя забвение и просветление одновременно, а рядом с ним стояли плоды с древ Двенадцати Сфер — прозрачные, как кристаллы, и в каждом из них отражалось прошлое и будущее того, кто их отведает.              А рядом — демонические изыски: копчёные сердца грифонов, жареные змеи, поданные в спиралях, чёрный хлеб из пепла и соли, вино, кипящее в кубках, будто живое. Запах серы, крови и пряностей смешивался с благоуханием амброзии, и зал превращался в симфонию противоречий — жизнь и смерть, Рай и Ад — всё в одном дыхании.              Музыка лилась откуда-то сверху — не из инструментов, а из самого воздуха. Это был древний гимн, который когда-то звучал при Сотворении, но теперь его мелодия изменилась: в ней было больше боли, больше земли, меньше света.              Асмодей восседал во главе стола. По правую руку от него — Рафаэль, Азирафель, Сандальфон и иные ангелы света. Их нимбы дрожали в свете факелов, словно от ветра, которого здесь не существовало. По левую — Кроули, Абаддон и прочие демоны, в чьих глазах мерцали искры огня и тени вина.              Впервые за все времена за одним столом сидели ангелы и демоны. И впервые между ними не было ненависти и вражды.              Пламя свечей отражалось в глазах, вина смешивались в кубках, смех звучал из каждого угла. С каждой минутой напряжение спадало, и даже самые упрямые из архангелов позволяли себе улыбаться.              Асмодей поднялся, зал мгновенно стих. Даже свечи замерли, будто боялись погаснуть от дыхания его голоса. — Сегодня, — произнёс он негромко, но каждый слог отозвался эхом под сводами, — мир дышит впервые и по-новому. Не по воле чьей-то, не по приказу, а сам. Мы выстояли. Мы — живы. И ради этого стоит пить.       Он поднял кубок. Вино в нём вспыхнуло мягким светом, будто в глубине жидкости горело солнце.        — За тех, кто остался. И за тех, кто ушёл. За мир, где свет и тьма сидят за одним столом, наконец достигнув равновесия. И за то, чтобы этот миг длился хотя бы одну вечность.       Он выпил, и зал ответил единым движением. Тысячи кубков взлетели вверх, звеня, будто колокола. Вино хлынуло волной, и часть его пролилась на стол, смешав амброзию с кровью. На миг этот запах — сладкий, острый, опьяняющий — стал символом новой эпохи.              Смех и голоса раздались вновь. Музыка стала громче, быстрее. Кроули пил, опрокидывая кубок за кубком, смеялся с Азирафелем, который, вопреки осторожности, позволил себе отхлебнуть демонического вина и едва не закашлялся, чувствуя, как в нём пульсирует чуждое его природе пламя. Абаддон рассказывал непристойные байки о первых днях Ада, а Рафаэль, неожиданно для всех, слушал их с усмешкой, покачивая головой.              Бог и демоны, архангелы и князья Бездны — все они впервые за вечность ощущали себя не врагами, а частью чего-то общего. Но, как и заведено, радость не длится вечно. Спустя несколько часов, когда первый смех уже начал стихать, Рафаэль поднялся.Тишина сама нашла зал, будто знала, что её время пришло. — Мы победили, — сказал он твёрдо. — И это — твоё творение, Асмодей. Мы благодарны тебе. Но теперь… теперь пришла пора исполнить обещанное. Ты сказал, что, когда Люцифер падёт, мы сможем вернуться на Небеса.       Асмодей не ответил сразу. Он долго смотрел в кубок, словно пытался разглядеть в нём отражение собственного решения. Потом медленно щёлкнул пальцами. По сводам зала прошёл лёгкий, серебряный треск, как будто ломались кристаллы. С потолка посыпались искры — не пепел, не звёзды, а слёзы света. — Печати пали, — произнёс он, пытаясь подавить в себе силу, которая уже битый час терзала его плоть, требуя творения. — Небеса открыты. Каждый из вас может вернуться домой в любую минуту.       Рафаэль почтительно склонил голову. — Благодарю, — сказал он тихо, но Асмодей поднял ладонь, останавливая его. — Но помни, — его голос стал сталью, — возможность вернуться не делает тебя Владыкой Рая. Ты — наместник. Не судья. Небеса больше не принадлежат ни вам, ни им, они, также, как и Ад, принадлежат мне. Они — отражение воли. А воля всегда исходит от одного.И этот один — я.       Рафаэль сжал губы, но промолчал. Он чувствовал, как неизрасходованная сила, исходившая от Асмодея, окутывала его, словно саваном. Он больше не был Князем Ада —он был воплощением вселенского могущества, принявшим привычную форму, чтобы говорить.              Асмодей, воспользовавшись паузой, повернулся к левому краю стола.       — И пока ангелы возвращаются к свету, Ад также не должен оставаться без управляющего. — Он взглянул на Абаддон. — Отныне ты — наместник Преисподней. А Земля… Земля будет иметь нейтральный статус. Она открыта для всех желающих найти свое истинное предназначение.              Абаддон, не веря своим ушам, вскинул голову, потом опустился на одно колено.       — Для меня честь… — Встань, — перебил Асмодей мягко. — Ад больше не место рабов. В нём нет коленопреклонения. Есть лишь воля и служение смыслу. Ваши обязанности мы обсудим позже.       Он вновь поднял кубок.       — За новых наместников, — произнёс он. — За равновесие. За новый мир, который больше не делит нас на падших и вознесённых.              Кубки взметнулись в воздух. Вино заиграло огнями, в которых отражались пламя и свет. Некоторое время они пили и говорили, но напряжение постепенно возвращалось.Первым поднялся Рафаэль. Его нимб вспыхнул ярче. Белоснежные крылья вновь воссияли небесным светом. — Пир был прекрасен, Владыка, — произнёс он с достоинством. — Но мы слишком долго ждали и еще дольше сражались, чтобы вновь увидеть небо. Прими нашу искреннюю благодарность и прости, что мы просим дозволения покинуть твой пир.       Асмодей кивнул.       — Идите. Небеса ждут вас.              Рафаэль поклонился, прижав ладонь к груди, и направился к выходу. За ним, один за другим, поднимались прочие ангелы. Сандальфон, Метатрон, Сариил, Гавриил, вновь ступивший на небесную стезю. И последним — Азирафель. Он медлил несколько мгновений, пальцы его дрожали, взгляд был опущен. Он знал, что если поднимет глаза — не уйдёт. В очередной раз погрязнет в собственных сомнениях и останется на месте, точно соляной столб.              Кроули смотрел на него, не мигая, все еще отказываясь верить происходящему прямо у него на глазах. Когда Азирафель миновал огромный стол, демон резко подскочил с места, стул заскрежетал по мрамору и опрокинулся. — Я… я отлучусь ненадолго, — бросил он в пустоту, сам не до конца понимая кому-именно адресует данные слова: Асмодею, остальным гостям или самому себе. — Эй, ангел, погоди-ка минуточку, — настигнув его в длинном коридоре, ведущем к лифту, проскрипел демон. — Ты ничего не хочешь мне сказать?       Азирафель остановился у самых дверей. Его плечи напряглись. Он не обернулся — лишь сжал пальцы, словно удерживая в ладони что-то хрупкое, невидимое. — Ты ведь даже не попрощался, — тихо продолжил Кроули.       Секунда тишины. Потом Азирафель всё же повернулся. Его глаза блестели — не от света, а от слез. — Если я попрощаюсь, — ответил он почти шёпотом, — я не смогу уйти. — Так не уходи. — Я должен.              «Должен». Это слово врезалось в сознание Кроули, как ржавый гвоздь. Он ненавидел его всей своей чертовской сущностью, каждым выжженным нервом, каждым вдохом, пахнущим вином и серой. За этот день оно звучало слишком часто. Сначала Асмодей с его благородным пафосом и вечным «долгом перед миром» вещал ему о равновесии Вселенной и нескончаемых обязанностях нового божества, теперь Азирафель вновь возомнил себя служителем Небес, которые тысячелетиями использовали его, словно игрушку, а потом просто выбросили на обочину жизни. И, несмотря на это и Азирафель и Асмодей продолжали упрямо твердить ему о долге. Оба, черт бы их побрал, заразились патологической верой в свою высшую обязанность. А как же их обязанности перед ним?        «Должен», — мысленно передразнил он, чувствуя, как в груди поднимается волна злости. — «Конечно. Всегда должен. Всем должен, кроме себя и меня».       Он шагнул ближе, так что между ними остался лишь воздух, горячий, словно натянутое дьявольское лассо. — А как же твой долг передо мной? — голос демона дрожал, не от слабости — от ярости, которую он едва сдерживал. — А, ангел? Как же, черт тебя подери, мы? Шесть тысяч лет, шесть тысяч, мать его, долбанных лет мы делали всё ради мифического долга — перед Раем, перед Адом, перед нашими прогнившими конторами. Всё ради этой никчёмной системы! Мы спасали их миры, когда они сами не знали, чего хотят, теряли друзей, предавали самих себя и свои чувства. Ради кого, ради чего? Ради их вечной игры в добро и зло? Ради написанного на сраной глиняной скрижали божественного предсказания о восхождении нового Мессии? И вот теперь, когда, наконец, мы свободны, когда Асмодей освободил нас от этой треклятой службы ты снова выбираешь цепи?! Ради чего? Что может быть важнее нас?       Азирафель не сразу ответил. Его челюсть дрожала, в горле билась немая рыдающая боль. Слёзы текли по щекам — не торжественные, не возвышенные, а человеческие, настоящие. — Ради того, что выше нас, Кроули, — выдохнул он наконец. — Ради того, что больше, чем мы оба. Ради возрождения Небес. Ради того, что когда-то было домом и пристанищем миллиардов безгрешных душ, оставленных на произвол судьбы после бойни. Я не могу… просто уйти. Небеса нуждаются в восстановлении, миллиарды душ, заточенные в обители Азраэль ждут упокоения. А ангелов… ангелов осталось слишком мало, чтобы они могли справиться без меня. Это мой долг. Я был создан ради этого. И, наконец, хочу выйти из твоей тени, чтобы исполнить свое предназначение. А дальше… дальше судьба нас рассудит. Если нам суждено еще встретиться… это произойдет.              Он поднял взгляд, и Кроули почувствовал, как в груди что-то обрывается. — Кроули, дорогой, умоляю, постарайся меня понять, — продолжал Азирафель, едва слышно. — Рафаэль один не справится. Я… я не имею права остаться в стороне. — Не имеешь права? — Кроули рассмеялся, горько, зло. — У тебя есть все права послать Рафаэля и всех его прихвостней, черт возьми! Асмодей освободил нас. Он разрушил цепи, что привязали нас к нашим конторам, снял с нас клеймо, а ты… ты добровольно надеваешь оковы обратно! Ради чего? Ради иллюзии смысла? Ради высшего предназначения? — он шагнул ближе, почти вплотную. — Скажи мне, Азирафель, когда-нибудь это предназначение полюбит тебя также, как я?       Ангел молчал. Только плечи его вздрагивали, будто каждое слово Кроули било по телу, как плеть.        — Я… — прошептал он, — я не могу иначе. Иначе… просто не будет меня. Такого, каким ты меня знал и любил. — Конечно не можешь, — прошипел Кроули. — Ты никогда не мог. Ни тогда, ни теперь. Всё у тебя — долг, честь, Небеса. А я? Что я, к черту, для тебя значу? — Всё, — выдохнул Азирафель, едва слышно. — Больше, чем ты думаешь.       И в тот момент, когда Кроули уже открыл рот, чтобы обрушить на него всю злость и отчаяние, разрывавшее душу на части, Азирафель шагнул вперёд и поцеловал его в щеку — быстро, несмело, но с тем благоговейным теплом, которое бывает только перед расставанием. — Прости меня, дорогой, — сказал он. — Где бы я ни был, ты всегда будешь жить в моем сердце. Я люблю тебя. Всегда любил. И разлука с тобой разрывает мою душу на части, но я должен…       Кроули замер. Это «прости» ударило сильнее, чем пощёчина. За шесть тысяч лет он не слышал от Азирафеля этих слов.              Но простить так и не смог.              Он отвернулся. Резко, демонстративно, с гордо вздёрнутым подбородком. Азирафель хотел было коснуться его плеча — рука поднялась, дрогнула… и опустилась. Он не нашёл в себе сил дотронуться.              Кроули видел этот жест в отражении отполированного до зеркального блеска пола, видел, как ангел сжал пальцы в кулак, но не повернулся к возлюбленному. Не смог. — Прощай, — сказал Азирафель. — Мой демон. Мой Змей Искуситель.       И, не дожидаясь ответа, шагнул в сияние портала.              Кроули стоял недвижно, борясь между надеждой и отчаянием, пока свет в разломе не погас, пока коридор не вернулся к своей гулкой пустоте. Потом выдохнул — коротко, резко, будто вырывая сердце из груди, и отправился в зал, шатаясь, как последний пьяница. К этому времени веселые анекдоты, смех и музыка — всё стихло. За пиршественным столом царила тишина. За опустевшими столами почти никого не осталось, кроме заядлых выпивох, у которых уже не было сил подняться. Не было за столом и Асмодея.              Кроули, не помня себя от страха, рванулся к черному трону. На месте, где только что восседал новый правитель мира, остался лишь одинокий конверт. Тонкий, из сероватого пергамента. На нём — его имя, выведенное почерком, который он узнал бы даже сквозь пепел, вечность и пьяный угар.              Демон сжал пальцами сверток. Бумага была холодной. Внутри — лист. Пустой.Он усмехнулся. Конечно. Ещё один красивый символ. Но не успел он выбросить пергамент, как на нем проступила невидимая доселе надпись: «Запечатано во имя тьмы и света, дабы прочёл лишь тот, чьё сердце не знает покоя». Тонкие знаки проступали едва заметным свечением, и он ощутил — это для него. Только для него.              Подавив в себе желание закричать, Кроули вышел из зала в курительную комнату, туда, где когда-то Люцифер любил сидеть в одиночестве, куря сигары, играя в карты на людские души и глядя в бездну. Тяжёлые стены гасили любой звук, лишь слабое пламя лампы отбрасывало зыбкие тени.              Демон провёл пальцами по листу, впуская в него свою магию. Буквы проступили медленно, будто их писали не чернила, а небесное сияние.              «Кроули.              Я пишу это письмо, потому что не смог сказать тебе то, что должен был, когда стоял рядом. Не потому, что не хотел — потому что у меня просто не хватило бы слов, чтобы выразить то, что дамокловым мечом довлеет надо мной последние недели.              Звучит, как жестокая насмешка судьбы, но это правда. Да, я всегда умел говорить. Слово было моим оружием, а обаяние - щитом. С их помощью я обольщал, разрушал, создавал. Но теперь каждое моё слово имеет вес Вселенной. И если я произнесу хоть одно неверное — мир может разлететься на осколки.              Вот почему я не сказал тебе последнее «прощай». Потому что «прощай» из моих уст стало бы законом мироздания, а я не хотел, чтобы наше расставание обратилось вечностью без надежды.              Я хочу, чтобы ты знал: я ухожу не потому, что не люблю тебя. Напротив, я ухожу потому, что люблю тебя слишком сильно. И, возможно, это единственный раз, когда истинная любовь требует не прикосновения и близости, а разлуки.              После битвы всё изменилось. Я стал тем, кем не хотел быть — сосудом чужеродной силы. Пока она не принадлежит мне всецело, но проходит сквозь меня, как буря через небо. Я еще не научился управлять ею — я лишь держу границы, чтобы она не разрушила всё живое. И если я позволю себе остаться простым демоном рядом с тобой — она вырвется и уничтожит всё, что мы с тобой спасали. И хуже всего, она может уничтожить тебя.       Жестокая ирония: я стал Богом, Кроули. Но этот титул не возвышает — он убивает. Быть Богом значит больше никогда не останавливаться. Не иметь права на покой, на сон, на желания, на любовь. Любой мой выдох превращается в жизнь или смерть. Любая мысль творит или разрушает. И потому я больше не могу быть рядом с тобой. Ты — живое существо, дышащее свободой, а я, отныне — твоя противоположность, тот, кто вынужден держать равновесие. А о каком равновесии может идти речь, когда сердце преисполнено чувствами? А чувства, по природе своей, иррациональны. И если у меня не получится с ними совладать, мир качнётся. Мои слезы обернутся Великим потопом, мой смех – землетрясением, а скорбь – очередной эпидемией чумы.              Не об этом мы мечтали. И не этого желали. Но порой желания обращаются кошмаром, за который приходится платить слишком высокую цену. А ты… Ты заслуживаешь большего: не Бога, а равного. Того, кто сможет пить с тобой вино и ругаться по пустякам, смеяться, грешить, спасать и разрушать, не превращая это в космический закон.              Я больше не могу тебе этого предложить.              Но знай: я не ушёл в безразличии. Я ухожу в страхе. В любви. В слабости.Я ухожу, чтобы удержать мир от гибели — и себя от искушения остаться. Потому что если я останусь, то последствия могут быть фатальны.              Но знай, ты — единственное, что заставляло меня чувствовать, что всё это имеет смысл. Когда я видел тебя, я забывал о своей природе, о том, что должен быть вечным. Ты делал меня уязвимым — и это было самым прекрасным из всех проклятий. Если б я мог выбирать, я бы остался рядом с тобой — человеком, демоном, кем угодно, лишь бы не треклятым Богом. Но даже я не в силах отменить то, что уже началось.              Я не прошу за это прощения. Прощение — удел живых. А мы оба уже перешли за эту грань. Я лишь хочу, чтобы ты знал: всё, что осталось от меня прежнего, принадлежит тебе. Ты — мой последний грех. И моё последнее спасение. Ты – жизнь, которую я страстно желал, но так и не сумел обрести.       Предначертанного не изменишь – сегодня нам суждено расстаться, но, если ты вдруг захочешь найти меня — просто посмотри на звёзды. Я буду среди них. Не как Бог. Не как Владыка. А как тот, кто однажды любил тебя — без меры, без права и без надежды.              А.»              Кроули сидел долго. Бумага дрожала в руках. Слёзы безысходности падали на буквы, но не смывали их — наоборот, заставляли светиться ярче.        — Да будь ты проклят, — прокричал он, глядя на зеркальные своды потолка. — Говна собачьего не стоят эти твои писульки. Ты права не имел! Слышишь, ты не имел права делать выбор за меня!              Кроули перечитывал письмо снова и снова. Сначала с яростью. Потом с болью. Затем — с пустотой.              Треклятый непостижимый замысел и треклятая судьба: победа, о которой он мечтал, обернулась величайшим поражением. За один день он потерял двоих — Азирафеля и Асмодея. Они бросили его. На словах клялись в любви и верности, но как дошло до выбора и конкретных действий, оба выбрали мир, долг, небо, эту чертову Вселенную… кого угодно — всё, кроме него.              А он любил только их. И без раздумий положил бы собственную жизнь на алтарь вечности, лишь бы быть с ними рядом. «Наверное», — подумал он, глядя в пустоту, — «я просто любил их слишком по-человечески».       В этот миг его отчаяние переросло в глухую ярость. Он вскочил, ударяя кулаком по обсидиановому столу. Древний камень треснул. И тут разум его помутился, и Кроули начал крушить все кругом: смёл бокалы со стола, раскрошил кресла в щепки, начал рвать шторы, швырял в стену всё, что попадалось под руку. Вино смешалось с пеплом, стекло звенело, пока не стало тихо.              А потом пришла обреченная усталость. Та, что не знала ни сна, ни покоя. Он остался среди руин и понял вдруг простую, обжигающую истину.              Асмодей величайшей своей волей даровал ему свободу. Он больше не был рабом чужой воли. Ни их, ни чужих идеалов. Ни Неба, ни Ада. Ни даже любви. Отныне он сам властен решать, кем быть. С кем быть. И что с этим миром делать дальше. От него требовали выбора, что ж он его сделает.              Кроули поднял взгляд. Сквозь разлом в реальности, открывшейся волею его, виднелись звёзды. Где-то там, среди них, был Асмодей. Кроули долго смотрел на мерцающие вдали светила, не моргая, не двигаясь, пока воздух вокруг не начал искриться. Мир дрожал, будто боялся его мысли.              Он поднялся, всё ещё тяжело дыша. Разорванный плащ волочился за ним, как след прожитых тысячелетий. В груди стучала тишина. Не боль — пустота. Та самая, что приходит после последнего крика, когда больше нечего терять. — Свободен, — произнёс он тихо. Слово прозвучало почти неприлично.       Пустая комната отозвалась эхом — глухим, многоголосым, как будто сама реальность не сразу поверила.              Он усмехнулся.       — Ну что ж, — выдохнул Кроули. — Свободен, так свободен.              Демон прошёлся по залу, среди обломков и искрящегося вина, словно по храму после пожара. Всё вокруг пахло пеплом и серой. Не так давно здесь звучала музыка и пьяный смех. Теперь — только хрип его дыхания и редкий треск горящих капель.              Он опустился в разрушенное кресло, небрежно перекинул ногу через подлокотник, достал из внутреннего кармана бутылку, зубами вытянул пробку сделал глоток, морщась. — Не божественно, — сказал он. — Зато честно.       Кроули пил, глядя в небо через зияющий портал. Где-то там простирался новый Эдем Асмодея — мёртвый, неподвижный, прекрасный до отвращения. Мир, где листья не шелестят, где воздух благоухает, где всё «в порядке». И тут же Кроули ощутил поднимающееся внутри раздражение. — И, значит, это ваш идеал? — процедил он. — Рай без дыхания. Ад без огня. Тьфу. Кому нужно такое равновесие?       Он встал. Вино зазвенело в бутылке...и в голове. Он устремил взгляд в прореху между мирами.       — Эй, — бросил он куда-то вверх. — Слышь, Бог хренов! Да-да, ты, Асмодей. Своё равновесие нашёл? Можешь гордиться. Всё у тебя ровно, гладко, стерильно. А я вот… — он показал средний палец небу, — я жив. Понял? Несмотря ни на что – жив! Ты уже в прошлом!              Эхо ушло в пустоту. Ни ответного грома, ни знака. Только безмолвие.              Кроули рассмеялся — тихо, но страшно. Смех звенел, как стекло, ломкое, режущее.       — Ну и прекрасно. Молчишь? Отлично. Пусть молчит твой идеальный мир. Молчи, творец. А я заговорю.              Он поднял руку. Кончики пальцев вспыхнули алым. Воздух содрогнулся.        — Знаешь, а ты быстро освоился с новыми обязанностями. Молчать, когда к тебе возносят молитвы, когда ждут помощи – это… так по-божески. — Кроули пошатнулся, облокотившись о колонну. — Как всегда. Вот уж воистину — все боги одинаковы. Молчат, когда их, наконец, спрашивают. Великая тишина Вселенной, мать вашу... А ведь когда мы были друзьями ты буквально не затыкался! Тогда ты был настоящим. Тогда ты был достоин любви. Трус!       Он сделал ещё глоток, пролив половину на грудь. Вино стекало по воротнику, смешиваясь с пеплом.       — Ты, Асмодей, всегда знал, как красиво исчезнуть. Пафосно, с косой, с письмецом... чтоб аж душу выворачивало. Ты ведь и уходишь с размахом, как на парад.              Он усмехнулся и откинул голову, глядя в пролом.       — Ну, а я вот — без письма. Без эпитафии. Без «с любовью». Просто напьюсь и не буду создавать новых миров, — он рассмеялся хрипло, запрокинув голову. — В этом, пожалуй, и вся разница между нами.              Он пошатнулся, сел обратно в кресло, стукнув бутылкой по подлокотнику.       — Ты, видишь ли, теперь Бог. Бог, мать твою, возжелал равновесия. А я — «прости-прощай» Кроули. Ну и поделом. Не гоже Богу со мной якшаться! Кто я? Демон, пьяница, вечно недовольный, наглый тип, который никак не научится жить по уставу. И знаешь что? Мне это нравится. И плевать я хотел на эти ваши «вечно должен» и «нескончаемые правила».              Он ткнул пальцем в потолок.       — Слышишь, Бог равновесия? Мне нравится быть неправильным! Мне нравится падать, ошибаться, материться, чувствовать. Мне нравится, что я не обязан творить совершенство, потому что совершенство — это скука. Это смерть, только с красивой обёрткой. И когда-то ты это понимал.              Он махнул рукой.       — А теперь… теперь тебе ведь не понять, да? Теперь ты весь из света, из долга, из этой божественной субстанции, в которой нет места случайному слову. А я из вина и серы, из дорожной пыли и чёрного юмора и сарказма. Из твоих грехов, если хочешь.              Он сделал ещё один глоток.       — А ведь мы могли… — он осёкся, усмехнулся, качнув головой. — Да ладно. «Могли» — худшее слово из всех. Даже хуже, чем «должен». История не терпит сослагательного наклонения.              Он поднялся, чуть пошатываясь, подошёл к пролому, глядя в бесконечность.       — Ты, может, и спас мир, но нас ты погубил. И знаешь, Ас? Я не буду больше никого спасать. Ни этот мир, ни твой, ни чужой. Пусть спасают сами себя, если смогут.              Он поднял бутылку, отсалютовав тост.       — За божественную безответственность и безответность! За вечный бардак! За грех, который живее любого Рая!              Он рассмеялся снова, потом вздохнул.       — А если я теперь свободен, если я, черт возьми, волен сам выбирать судьбу… — он опустил бутылку, в глазах блеснула усталость, почти нежная , — …тогда я и выберу. Сам. Не по чужим правилам. Не по велению Небес или Ада. И уж точно не по решению твоему, Бог ты мой недоделанный… Слышишь, Ас! Я сам выберу! И ты не сможешь мне помешать!              Он зажмурился, спотыкаясь, вернулся к креслу и рухнул в него, запрокинув голову.       — Но знаешь, я приму решение… после того, как просплюсь, — пробормотал он. — Да, вот тогда точно. После вина. После боли. После вас обоих. Да горите вы оба…              Он закрыл глаза. Вино выскользнуло из руки и пролилось по полу. В зале стало тихо, только звёзды мерцали в проломе — упрямо, как его дыхание. Кроули уснул, не разжимая пальцев. На губах застыла едва заметная усмешка — уставшая, но настоящая.       

***

             Асмодей парил над земной орбитой — неподвижный, величественный, застывший в безвременье и оковах собственных воспоминаний.              Под ним раскинулся мир, когда-то звавшийся Землёй. Теперь — выжженный, застывший в пепельной тишине шар, холодный и мёртвый, как чёрный жемчуг, выброшенный из ладони Творца.              Океаны высохли первыми. Их ложа зияли бескрайними пустынями, изломанными трещинами, в которых когда-то билась волна. Горы стояли, как обугленные кости планеты, острые, безмолвные, лишённые дыхания ветра. Равнины потрескались, города превратились в руины. Там, где когда-то стояли леса — остались только тени, отпечатки древних корней, спекшиеся в серый камень. Даже облака исчезли. Только тонкий слой пепельного тумана окутывал полушария, будто саван.              Земля умерла — и это была её последняя молитва: без слов, без звука.              Асмодей смотрел на неё с молчаливым величием. Его крылья, раскинутые в невесомости, заслоняли звёзды. Их силуэты, будто тянулись на тысячи километров — перламутрово-чёрные, усыпанные искрами света, как небосвод, свернутый в живую плоть. Когда он двигался, свет далёких солнц дрожал, как пламя под дыханием ветра.              Лицо его было спокойно — слишком спокойно, чтобы быть человеческим. В глазах отражался весь мир — мёртвый и прекрасный. Он не чувствовал ни печали, ни триумфа. Только осознание, что всё вернулось туда, откуда вышло. В прах. В ноль. В начало.              Он долго молчал. В этой тишине слышалось всё: дыхание вакуума, гул пространства, и отголоски той музыки, которой некогда была жизнь. «Вот и всё, — подумал он. — «Вот чем кончается творение. Полная тишина. Закономерная смерть всего сущего».       Он закрыл глаза. И в этом мгновении понял: равновесие, которое он должен блюсти – лишь иллюзия. Без хаоса, без любви, без боли движение невозможно. Может… может он, и в правду, ошибался. Неправильно подошел к вопросу возрождения.              В этот миг его крылья дрогнули. Он поднял руку.              Из центра его ладони вырвался луч — не света и не тьмы, а чего-то между. Он коснулся Земли, и мёртвые материки начали дышать. Сначала — лёгкий туман над бывшими океанами, пар, собирающийся в облака. Потом — блеск. Серебристая полоска, пробегающая по трещинам континентов. Это возвращались реки. Они текли по старым руслам, шурша миллиардами капель, соединяясь в озёра и моря. Затем глубины вновь наполнились водой. Океаны поднялись. Над горами легли снежные шапки, сверкающие, как стекло. Равнины покрылись зеленью, и из праха былых цивилизаций прорастали новые леса, будто память планеты восставала к жизни.              С каждым его движением поверхность Земли расцветала. Солнце отразилось в океанах, и мир ожил. Асмодей опустил руку, наблюдая, как из-под снега поднимаются молодые побеги, как бескрайние прерии наводнили табуны лошадей, как стаи птиц зашелестели крыльями в кронах огромных древ.       Мир ожил , но был все еще пуст.              В нём не было ни одного голоса, ни дыхания, ни смеха. Только шелест листвы и шум волн. «Красиво», — подумал он. — «Но бессмысленно».       И тогда его посетила мысль — крамольная, опасная, как всегда бывает с настоящими идеями.              «А что, если… в своем плагиате пойти до конца? Кто его осудит? В конце концов, зачем заново изобретать велосипед, если на прошлом было вполне сносно кататься. Да и оставшиеся в живых привыкли к былому укладу».              Он опустил взгляд. Где-то под ним, в долинах, зеленела новая земля — плодородная, первозданная. Там, где накануне произошла ужасающая бойня, теперь раскинулся новый Эдем, точнее, из пепла и праха восстал Новый Иерихон, возрожденный, переливающийся энергией жизни.       С этого начался новый цикл.              Но прежде, чем он успел сделать вдох, пространство магическим образом содрогнулось. Сначала — тихо, как дрожь воздуха. А потом послышался звук. Музыка. Она рвалась сквозь вакуум, как живое чудо. И голос, полыхающий сквозь звёзды, зазвучал так, будто сам космос решил запеть.       Асмодей замер, вслушиваясь.              "Is this the real life?.. Is this just fantasy?.." — Богемская рапсодия – мелодия прощания, — прошептал он. — Конечно. Только ты мог это выбрать.       И действительно — следом за звуком пришёл гул. Рёв мотора. Старый, знакомый, как запах дождя. Из тьмы, прорывая эфир, появилась чёрная «Bentley». Она вошла в орбиту, словно это было самое естественное место для парковки. Описала круг вокруг Асмодея, оставляя за собой золотой след, и остановилась прямо за его спиной.              Секунда — и из машины, как из вихря дыма, вышел Кроули. Раскинул крылья — черные, словно вороново крыло, изящное, но способные нести в небесах огромную ношу.              Асмодею не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто стоит позади. Он чувствовал его каждой клеточкой своего существа — тепло, ироничное, упрямое присутствие.              Кроули помолчал некоторое время, наблюдая за своим молчаливым и отрешенным возлюбленным, потом откашлялся, пытаясь привлечь к себе внимание.       — Знаешь, у меня дежавю, — сказал он наконец , обратив взор своих золотых глаз на крутящийся у их ног шар, и встал по правую руку от Асмодея. — Будто мы уже это проходили. Только в прошлый раз Земля выглядела куда более уныло. А сейчас смотри — зелень, облака, реки. Признаюсь, ты постарался на славу. — Он склонил голову. — Жаль только, людей нет. — Скоро будут, — ответил Асмодей. Голос его звучал негромко, но пространство вокруг отозвалось эхом, словно сама материя внимала. — Да будет свет! И тьма! И все, что к этому прилагается…       Он поднял руку.              Из пустоты сорвались искры света. Они кружились, складывались, растягивались, превращаясь в две фигуры — хрупкие, но совершенные. Первая — женщина. Светлая кожа, волосы цвета пшеницы, глаза, будто прозрачные озёра. Вторая — мужчина, высокий, с глазами цвета меди, в которых отражался первый рассвет нового мира. Они стояли на берегу новой реки, держась за руки, глядя друг на друга, не осознавая ещё, что такое жить.              Иерихон, что сиял вдали, откликнулся: озера зажглись мягким сиянием, ветер вздохнул над лесами, волны ударились о берег.              Асмодей опустил ладонь.       — Вот и всё, — произнёс он. — Начало.              Кроули стоял рядом, глядя вниз.       — Скажи честно, — пробормотал он, щурясь, — ты еще не устал начинать заново?              Асмодей усмехнулся уголком губ.       — Нет. Потому что каждое новое начало — это шанс не повторить старую ошибку. — Ага, — протянул Кроули. — Вот только ошибки — единственное, что делает нас живыми. Настоящими. — Потому ты явился сюда сейчас, — тихо ответил Асмодей. — Решил напоследок наломать дров в межгалактических масштабах? — Скорее, решил уберечь от этой ошибки тебя. — Кроули… — Дай мне сказать… выслушай. — Вчера уже выслушал. Так меня не проклинали даже во времена Первого восстания, — с нотками ехидства в голосе закончил Асмодей, всё так же не поворачивая головы.       Кроули фыркнул, ухмыльнувшись с тем самым полудемоническим, получеловеческим выражением, которое сводило с ума архангелов и выводило Асмодея из равновесия ещё тогда, когда равновесие не считалось его религией. — Ха! Ну, во-первых, ты заслужил каждое слово, — отозвался он с ленивым удовольствием. — Во-вторых, не ври, тебе понравилось. Признайся, ты просто скучал по кому-то, кто скажет тебе «чёрт тебя побери» не в последним проклятии, а с искренним чувством.       Асмодей чуть повёл бровью, не отрывая взгляда от Земли.       — Признаться, по таким оскорблениям я не скучал. — Да? А зря, — хмыкнул Кроули. — Они держат в тонусе. Особенно Богов с завышенной самооценкой.       Он усмехнулся, но взгляд его стал мягче, голос — тише, глубже, без привычной насмешки.       — Знаешь, Ас… даже Бог не может быть непогрешим. И я пришёл тебя не обвинять, если ты об этом подумал. Я пришёл, чтобы не дать тебе сделать самую страшную ошибку. Отказаться от себя и от того, что было между нами ради иллюзии равновесия.              Асмодей не ответил. Его лицо было безупречно спокойным — слишком спокойным, чтобы быть естественным. Казалось, что процесс его перерождения завершился, навеки превратив некогда пылкого и страстного демона в бледную божественную тень самого себя.              Кроули шагнул ближе.       — Ты , руководствуясь какими-то своими внутренними убеждениями и поистине бараньим упрямством, решил, что Бог должен быть один. Что любовь несовместима с вечностью и твоей тяжкой ношей. Что твоя сила требует пустоты и постоянного движения.              Он наклонился вперёд, и его голос стал почти шёпотом:       — Но мир, Ас, не рождается из пустоты. Он рождается из сердца, творящего его. Он рождается из любви, из чувства, из упорядоченного хаоса.              Асмодей всё ещё молчал, но едва заметно напряг пальцы, словно внутри него что-то треснуло. — Посмотри вокруг, — продолжил Кроули. — Всё, что ты сотворил, — безупречно. Да. Но в этом и беда. Твой Эдем идеален, но в нём нет души. В нём нет ошибок, нет страсти, нет жизни. Это хрустальный мир, безупречно выточенный, но холодный, как могила. Ты не создал жизнь, ты вырезал статую по образу предыдущего творения. И что будет дальше? Жизнь по четко оговоренным правилам? Ас, без ошибок не будет развития.       Он усмехнулся, горько и с нежностью одновременно.       — Прости, дружище, но Бог с разбитым сердцем способен творить только хрусталь ную пародию. А не душу.              Асмодей, наконец, повернулся к нему. Его глаза светились мягким, почти печальным сиянием.       — Ты ошибаешься, — сказал он тихо, но в его голосе дрожала мощь тысячи бурь. — Этому миру ещё нужно время. Жизнь вернётся. Она прорастёт из совершенства, а не из хаоса. Я не хочу, чтобы они снова страдали.              Кроули вздохнул, покачав головой.       — Ас, это и есть твоя ошибка. Страдание — часть жизни, как дыхание. Без него всё мертво. Понимаешь? Мертво, даже если вечно движется. — Я испил чашу боли до дна, переродился сначала в демоническом огне, а потом – в божественном свете. Я падал и поднимался, претерпел небесную кару и унижения от наших небесных братьев, я испытал боль любви и утраты и не хочу боли в своем мире, — упрямо повторил Асмодей. — Я видел, что она делает. Видел, как она превращает любовь в войну, а веру — в фанатизм. Я не хочу, чтобы этот мир повторил судьбу прежнего.       Кроули рассмеялся — тихо, почти ласково.       — И тем самым ты её повторяешь. С точностью до запятой. Разве не в этом был прокол твоего предшественника? Он тоже устал от хаоса. Решил, что может сделать всё «правильно». Порядок, структура, мораль, закон. А потом — бах! — и люди, которых он сам сотворил, нашли способ всё испортить. И, черт возьми, именно тогда они стали настоящими. Посмотри на меня… посмотри, — с нажимом проговорил Кроули, коснувшись его плеча, — я тоже страдал, я падал и поднимался. Я любил и терял любимых. И все же я стою здесь, перед тобой. И с уверенностью могу сказать, что не жалею ни об одном прожитом дне, ни об одном сказанном слове. Потому что боль и понесенные потери позволили мне осознать ценность каждого мгновения жизни, силу моих чувств…              Асмодей нахмурился.       — Тебе легко говорить. Ты никогда не нес ответственности за миллиарды душ. — Не нёс, — согласился Кроули. — Зато я не боялся жить. И прежний ты не боялся, а сейчас страх и неуверенность окутали тебя, как погребальный саван. Ты обрел безграничное могущество и боишься делать ошибки. Больше всего. А ведь даже Бог — если он хочет, чтобы мир жил — должен ошибаться для разнообразия. Это и есть дыхание творения.       Он сделал паузу, окинув взглядом сияющий шар под ногами.       — Посмотри. Ты сделал за один час то, на что прежнему Творцу понадобилось шесть дней. И не остановился. Всё продолжаешь, творишь, исправляешь, улучшаешь… Ты, черт побери, даже решил, что не имеешь права на отдых и сон. Хотя это чертовски приятное занятие. Особенно, когда спишь не один.              Он повернулся к нему, прищурившись.       — Знаешь, чем твой Предшественник оказался мудрее? Он в какой-то момент сказал себе: «Хватит». И на седьмой день устроил выходной. Не из лени. Не из смирения или доверия, а потому что понял: творение должно жить без него.              Асмодей отвёл взгляд.              Кроули шагнул ближе, почти вплотную.       — Так вот мой совет, Господ ь ты наш нововымученный: если уж ты решил не заморачиваться и копировать своего предшественника — делай это правильно. И стильно! Остановись. Не пытайся выжечь хаос. Не гонись за совершенством. Сегоня седьмой день, Ас. Дай миру жить. Дай себе жить.       Кроули усмехнулся, но в улыбке сквозила нежность.       — А если тебе так страшно остаться одному в свой выходной — я могу составить тебе компанию. По старой привычке. Дай нам шанс. — Кроули замешкался, сделал тяжелый вздох и приблизился к возлюбленному вплотную, почти касаясь его груди своей. —Ас, накануне ты сделал две вещи: дал мне свободу и право выбора. И я выбрал… тебя. Я выбрал нас! И я не отступлюсь, не отрекусь. Куда бы ты не направился, я последую за тобой. Не потому, что должен. А потому, что хочу… потому, что люблю.              Асмодей смотрел на него долго — слишком долго, чтобы это можно было назвать взглядом, и слишком молчаливо, чтобы это было отказом. В его глазах отражались и новый мир, и Кроули — живой, упрямый, неугомонный, тот самый хаос, который он пытался изгнать из собственной души, но без которого его божественность казалась… неполной. — Кроули, — сказал он наконец, медленно, словно каждое слово весило тонну. — Ты не можешь последовать за мной туда, куда я направляюсь. В последний раз эта наша вылазка закончилась весьма… скверно.       Демон приподнял бровь.       — Ах да, обитель Азраэль. Ну и что? — Он небрежно махнул рукой, словно речь шла не о преддверии вечности, а о скучном ведомстве в адской канцелярии. — Мы с ним, между прочим, старые знакомые. Даже как-то выпивали вместе. И совместным творчеством занимались. Еще немного и могли бы музыкальную группу основать. Правда, у него с чувством юмора туговато — но если ты и я, как всегда, проявим обаяние и бесстыдство, то и Смерть растает.              Асмодей чуть склонил голову.       — Есть только одно «но», я там не отдыхать собираюсь. А он будет мне не компаньоном, а надзирателем.              Кроули хмыкнул, глядя на возлюбленного искоса.       — Ну, если уж Смерть решил наблюдать за тобой круглосуточно, я знаю, как е го отвлечь. Дай-ка подумать… — демон театрально прищурился. — Наплодим побольше людишек, пусть размножаются, воюют, умирают, болеют, снова рождаются — вот и будет ему занятие. Работа без конца. Некогда будет следить за богами и демонами, которые смогут себе позволить немножко… отдохнуть.              Уголки губ Асмодея дрогнули — на секунду, почти незаметно, но в этом лёгком движении читался отклик, которого Кроули ждал. — Великолепный план, — произнёс Асмодей с иронией. — То есть твой способ обмануть саму Смерть — устроить демографический взрыв и бесконечную войну? Оригинальность плана просто зашкаливает. — Эй, — отмахнулся Кроули. — Зато честно. Классика жанра. Люди всё равно придумают войну — я просто немного ускорю процесс. К тому же, не говори, что тебе не понравится наблюдать, как они спорят, кто был сотворён первым и зачем. Настоящее шоу!       Асмодей тихо усмехнулся.       — Только не говори, что ты собираешься устроить ставки на исход. — Ну, не без этого, — фыркнул Кроули. — Порядок и хаос, добро и зло — отличные категории для пари. И главное, вечные. Кстати, я всегда ставлю на хаос, он надёжнее.       Меж ними повисла тишина. Но уже не холодная и не вечная, а живая, почти домашняя. Асмодей посмотрел на него с лёгким укором — тем самым, каким смотрят те, кто давно понял, что спорить бесполезно. А говоря откровенно, просто не желал спорить.       — Ты неисправим, — сказал он. — А ты невероятно скучен в ареоле своей божественной праведности. Но если уж ты на полном серьезе собрался в свою космическую ссылку, я составлю тебе компанию. Буду помогать с бюрократией, улаживать мелкие апокалипсисы, подливать вино и отвечать за приятный досуг. — Боюсь ты быстро устанешь от всего этого, — с усмешкой произнес Асмодей, глядя прямо в него. — Устанешь и от ссылки, и от работы, и от меня.       Кроули ухмыльнулся, но глаза его смягчились.       — Тогда я просто впаду в спячку. На пару сотен лет. Отдохну. Всё равно первое тысячелетие на Земле будет невероятно скучным: никакой цивилизации, никаких баров, никаких дискотек. Только грязь, камни и попытки сделать колесо из камня.              Он придвинулся ближе, почти касаясь губами щеки возлюбленного, и его голос стал почти интимным, как в старые времена, когда они ещё были просто Кроули и Асмодей — не демон и Бог, а двое существ, не желающих быть кем-то, кроме себя. — А когда тебе надоест одиночество и бесконечная бюрократия, — продолжил он, — можешь прийти и разбудить меня. Поцелуем. Как спящего принца. Только без фальшивого романтизма — я не люблю пафос. И не вздумай лапать мою тушку, пока я буду находиться в божественной отключке. Я не сторонник подобных забав.       Асмодей не удержался и тихо рассмеялся. — Ты никогда не сдаёшься? — Никогда! — уверенно ответил Кроули, а потом, повинуясь не вполне осознанному желанию, взял возлюбленного за руку, переплетая их пальцы. — Никогда, — повторил он уже тише, почти интимным шепотом. — Ну так что насчет моего предложения? Попытаешься ли ты найти в своем плотном божественном графике место для нас? Или лживы были те слова, что ты мне говорил?       Асмодей молчал.              Слова Кроули, простые, дерзкие, наполненные надеждой и невысказанной мольбой, вонзались в него глубже, чем когда-то небесные мечи. Князь хотел ответить, хотел снова спрятаться за холод божественного спокойствия, но не смог. Всё в нём сейчас было слишком новым: сила, разум, сама сущность. Она ещё не успела застыть, не обрела вечного равновесия. Она жила — бурно, противоречиво, как шторм, но она все еще любила и была уязвима перед этой любовью.              Вчера он стал Богом. Вчера его внутренний мир перевернулся. Он принял власть не потому, что жаждал её, а потому что некому было больше держать небо. Он просто сделал шаг — вперёд, туда, откуда не было пути назад. И с этим шагом взял на себя тяжесть мира, тяжесть звёзд, тяжесть самой жизни. Но, чего греха таить, он не был готов к возложенной на него миссии. И сегодня… сегодня ничего не изменилось. Он по-прежнему был не готов. Прежде Асмодей считал, что сила — это ясность. Что в ней не остаётся места сомнениям. Но теперь понимал: чем выше поднимаешься, тем громче звучит тишина.И вот сейчас, в этой тишине, голос Кроули был , как дыхание — живое, упрямое, тёплое и спасительное. Что ж, может Богу тоже нужен Спаситель?              «Я выбрал тебя…»              Эти слова звучали в нём эхом.              Он пытался не слушать, не чувствовать, но в груди поднималось что-то странное — горячее, непокорное. Сердце, которое он заставил замолчать, вновь напомнило о себе. Трепет, боль, надежда — всё вернулось разом. Слишком быстро. Слишком сильно.              Асмодей почувствовал, как пошатнулась его былая решимость — та самая, что держала его, когда он накануне взошёл на место Творца. Он хотел верить, что сможет быть холодным, безупречным, справедливым. Что сможет сделать мир лучше – избежать ошибок. Что сможет стать выше любви, выше сомнений, выше утраты. Но стоило Кроули дотронуться до его руки — и весь этот тщательно выстроенный порядок рассыпался, как разбитое стекло.              Он смотрел на него, на демона, вечно неугомонного, вечно смеющегося даже перед вечностью. И вновь почувствовал сметающую все на своем пути волну обжигающего желания. Желания быть не богом, а собой. Тем, кем он был до света, до огня, до проклятий и славы.              Асмодей хотел выдохнуть, сказать хоть что-нибудь — но не смог. Потому что в груди было слишком много всего: и страх, и благодарность, и нежность, и отчаяние.              «Он верит в меня. Даже сейчас. Даже после всего».              Это было невыносимо — и прекрасно. От прикосновения Кроули внутри всё переворачивалось, рушилось, оживало. Он, вчерашний Бог, чувствовал себя простым смертным — с дрожащими пальцами и разбитым сердцем. И, странным образом, в этом рождалась свобода.              Асмодей закрыл глаза. Сила внутри колыхнулась, как море. И впервые за всё это время она не испугала его. Она казалась живой — как будто откликалась на то, что он чувствовал.              А ощущал он сейчас Любовь. Безграничную. Ту самую, что он пытался закрыть за семью замками в самом дальнем уголке собственной души, когда принял на себя божественную роль.              Он открыл глаза — и встретил взгляд Кроули. Золотистые зрачки, полные дерзости и мягкости, словно сами держали его на грани бездны и света. — Кроули… — тихо выдохнул он. Имя прозвучало, как признание.       Он хотел сказать «нельзя», но вместо этого улыбнулся — впервые за всё это время по-настоящему, не божественно, не отрешённо, а по-человечески. И это простое движение губ разрушило всё, что он построил внутри себя. «Может, в этом и есть истина», — подумал он. — «Не быть безупречным. А просто — быть. И пытаться сделать все, что от меня зависит». — Может быть, — произнёс он наконец, и голос его дрогнул, — я и правда заслужил один день покоя.       Кроули не ответил сразу. Лишь смотрел, словно боялся спугнуть что-то хрупкое. Потом кивнул и тихо усмехнулся:       — Вот именно. Начни с одного. А потом, кто знает… может, на восьмой день ты научишься просто жить. А на девятый день пригонишь в обитель Азраэль кучу миньонов, делегируешь им половину своих обязанностей, наделив при этом частью своей силы, и мы, наконец, махнем в отпуск. Говорят Бетельгейзе в это время года необычайно хороша.              Асмодей усмехнулся — коротко, почти невесомо. В этом движении губ было всё: усталость, вызов, принятие и что-то, чего он сам от себя не ожидал — решение сдать обратную и попробовать бороться за них. Даже если бороться придется с самим собой.              Он сделал шаг к Кроули. — А была — не была.              И прежде, чем демон успел вставить очередную ехидную реплику, Асмодей резко притянул его к себе и впился в губы. Жадно. С той обреченной страстью, что наконец вырвалась на свободу, спрессованная болью, верой и одиночеством.              И представьте — ничего не случилось. Не грянул гром. Мир не взорвался огнём. Звёзды не упали с небес, небо не разверзлось, и даже ангельские архивы не зафиксировали “акта непотребства, совершённого новоявленным Богом в орбитальном пространстве”. Всё было… тихо. Мир просто продолжал вращаться. А где-то внизу, на «новорождённой» Земле, первые капли дождя начали касаться травы, став отражением душевного волнения и невидимых слез, что так и не скатились по щекам Асмодея.              Отстранившись, продолжил держать возлюбленного в своих объятиях. Глаза его, еще минуту назад холодные, как океанские айсберги, теперь горели живым светом, будто отразили свет самых ярких звёзд.        — Ты сам решил ввязаться в эту авантюру, — сказал он негромко, голосом, в котором чувствовались и нежность, и угроза. — Имей в виду: я тебя предупреждал. Так что потом не жалуйся. И не возноси молитвы. Я на них не отвечу.              Кроули хмыкнул, облизав губы. — Ну, если я захочу к тебе достучаться, я не стану тратить время на молитвы. Я просто начну ругаться. Как показывает практика, ты это слышишь гораздо лучше.              Асмодей рассмеялся, тихо, но искренне. В его смехе не было ни божественного величия, ни демонического сарказма — только человек, который на мгновение стал собой.        — Тогда поспешим, — сказал он, подмигнув. — Вечность не будет ждать. А у нас только один день отпуска перед тяжелой работой.              Они направились к «Bentley», парящей на орбите, чёрной, как само небытие. Дверца мягко открылась, будто признавая власть Неба и Ада одновременно. Они уже почти сели внутрь, когда Кроули вдруг остановился и обернулся. Его взгляд скользнул вниз, к планете.              Сияющая, юная Земля отражала солнечный свет, как драгоценный камень, и где-то в долине, среди рек и лугов, двое — мужчина и женщина — делали свои первые шаги по мягкой траве. — Надеюсь, ты не запретил им трогать треклятую яблоню? — с привычной ехидцей спросил он.        — Нет, — ответил Асмодей, в тон ему, и в его глазах впервые за долгое время заплясали озорные искры.        — Хорошо, — довольно кивнул Кроули.              Асмодей, не меняя выражения лица, добавил: — Я запретил им трогать грушу.              Кроули моргнул, а потом хохотнул. — Ты не оставил им и шанса не повторить ошибки своих предшественников. Неужели ты полагаешь, что они смогут избежать соблазна? — Вполне возможно, — задумчиво произнёс Асмодей. — Ведь я забираю эдемского змея-искусителя с собой.              Он усмехнулся и, склонившись ближе, добавил, почти шепотом: — С другой стороны, мы оба знаем: единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему.              Он обвил рукой талию Кроули, притянул ближе и снова поцеловал. Медленно, уверенно, как тот, кто наконец перестал бояться.              Кроули улыбнулся сквозь поцелуй. — Тогда я, пожалуй, буду искушать тебя по-разному. Чтобы ты не заскучал в своей новой должности.        — Уверен, ты найдёшь способ, — усмехнулся Асмодей, открывая дверцу машины.       Мотор «Bentley» зарычал, словно узнал хозяина, и пространство вокруг на миг задрожало. Из динамиков раздался голос — хрипловатый, мощный, живой. “Don’t Stop Me Now.”              Кроули довольно хлопнул по рулю. — Ну, идеально же. Саундтрек к божественному саботажу.              Асмодей усмехнулся, глядя в чернеющую даль, где мерцали звёзды. — Только не превышай скорость света.        — Не обещаю, — лениво бросил Кроули, нажимая на газ.              Машина плавно поднялась выше, расплавляя пространство. И вдруг вокруг них вспыхнул радужный поток, как мост, перекинутый через само мироздание.              Он переливался всеми цветами, пел звуками света, а «Bentley» с гулом устремилась по нему, оставляя за собой сияющий след, будто подпись двух существ, слишком упрямых, чтобы исчезнуть.              А внизу осталась Земля. Светлая, новая, наполненная дыханием. Наверху сияли звёзды. И среди них, где-то между светом и тенью, сквозь смех, через музыку, шёл их путь.              Бог, который вопреки всему позволил себе чувствовать.              И демон, который всегда знал, что любовь — это тоже форма спасения.              Они исчезли в радужном сиянии, оставив после себя лишь эхо песен Фредди и едва уловимый запах озона.              И, быть может, где-то далеко, в новом Эдеме, лёгкий ветер донёс до ушей двух первых людей тихий, почти весёлый шёпот:                     — Ты только не трогай грушу.              — Почему?              — Интуиция.              А где-то за пределами мироздания «Bentley» с серебряным блеском пронзала космос, неся двух влюбленных, которые перестали бояться себя — и впервые за вечность просто жили. И любили!              

Конец