Непостижимый замысел

Асмодей стоял на пепелище, в тишине, которая казалась неестественной после оглушающего грохота битвы. Перед ним, распростёртые до самой линии горизонта, склонились ангелы и демоны, спасшиеся и победившие. Ряды израненных, истощённых воинов — тех, кто ещё вчера готовы были перегрызть друг другу глотки, теперь склоняли головы в едином поклонении перед новым Властелином. Но в этот миг, когда победа должна была принести сладость и торжество, сердце Князя наполнилось горечью. Это была не радость, не облегчение. Это было чувство полыни на губах — едкой, горькой, жгучей, ибо для него победа не стала освобождением. Наоборот — она обернулась вечными кандалами заточения и долга. Потому что с этой победой он переставал быть просто Князем Ада. Он становился чем-то большим — Богом, Властителем, символом, создателем. Он должен был взять на себя цепи новых обязательств, чуждую ему божественность. И чем яснее он это осознавал, тем сильнее сжималось его сердце. Воистину… стоит быть осторожными со своими желаниями, ведь они могут воплотиться в тот момент, когда ты и думать о них позабыл. Ведь прежний «ОН» действительно хотел величия, безграничной власти и поклонения. Всю свою жизнь шел к заветной цели, только в самом конце пути осознав всю ничтожность своих былых устремлений, ибо новый «ОН» желал лишь свободы — для себя, для любви, для мира, для всех. А в итоге сам оказался прикованным к пьедесталу собственных желаний. Асмодей медленно повёл взглядом по склонённым головам, остановившись взглядом на двух фигурах, упавших пред ним ниц в первом ряду — одна знакомая до боли, другая родная до дрожи. Кроули. Азирафель. Оба преклонились также, как и остальные. Но в этом поклоне Асмодей впервые ощутил не торжество, а внезапную боль. Как если бы тонкий нож вонзился прямо в грудь. Видеть, как Кроули, некогда дерзкий, вольный, непокорный склоняется перед ним… было невыносимо, ибо этот поклон прочертил меж ними черту, навеки отделив друг от друга. Ведь если оставить условности и желание возвысить возлюбленного, истина жизни была неумолима: одному из них предстояло быть Богом, другому — рабом божественной воли. Возможна ли любовь в таких обстоятельствах? Имеет ли он вообще право на подобные чувства? «Нет. Это не то, чего я хотел», — подумал Князь, чувствуя, как в нём нарастает беспокойство. Он шагнул вперёд, опустил копьё, и взгляд его остановился на лице возлюбленного. — Встань, — тихо произнёс он. Кроули медлил, но Асмодей слегка склонившись, ухватил демона за предплечье и притянул к себе. И когда их пальцы соприкоснулись, мир содрогнулся. У Кроули закружилась голова, земля ушла из-под ног. Пространство словно схлопнулось внутрь себя, сжалось в одну точку, и в следующий миг он понял — они больше не на поле битвы, овеянные жаром и запахом крови. Они в прекрасном саду. Воздух был свеж и наполнен благоуханием тысяч цветов. Ветки деревьев сверкали золотисто-зелёным светом, листва дышала жизнью. Пруды переливались, как жидкое стекло, отражая облака и небо, где солнце и луна сияли рядом, словно позабыли о своей вечной вражде. Птицы пели, и их голоса были чище всякой музыки, когда-либо созданной ангелами. Кроули замер, оглядываясь. Эдем. Тот самый, что они покинули не так давно с горечью и тоской по фееричной ночи, теперь казался другим: более ярким, чистым, словно был наполнен каким-то новым сиянием — прикосновением божественной длани, стократ превосходящей его собственные магические дарования. Одежда их также изменилась: боевые доспехи и следы битвы исчезли, словно их никогда и не существовало. Кроули оказался облачен в простую черную сорочку и брюки, а Асмодей стоял напротив, одетый в свободные штаны и длинный изумрудный халат, который ниспадал с его плеч, открывая мускулистое тело. Он был спокоен и величественен, но в глазах его застыла непреодолимая тоска. Кроули с замиранием сердца смотрел на возлюбленного и душа его медленно начала сжиматься от дурного предчувствия. Даже в воздухе сейчас витало что-то неуловимое, тревожное. Он хотел спросить Асмодея о причинах этой жгучей душу обреченности, но слова застряли в горле. И вместо этого демон произнёс: — Зачем ты перенес нас сюда? Асмодей отвернулся, его взгляд скользнул по древним деревьям, по свету, струившемуся сквозь листву. — Потому что каждая история должна закончиться там, где началась, — сказал он негромко. — Истинная история нашей близости началась здесь. В Эдеме мы впервые познали друг друга. В Эдеме мы должны сказать друг другу и последнее «прощай». Кроули прикусил губу. Его глаза сверкнули, в груди что-то оборвалось. — Прощай? — переспросил он, едва слышно. — Ты сейчас серьёзно или Люцифер тебя так припечатал в битве, что у тебя разум помутился? Асмодей повернулся к нему. Его лицо было спокойно, но в глубине глаз горела та самая решимость, что выбивала почву из-под ног, лишая возможности сопротивляться. — Иногда прощание — единственный способ сохранить то, что было настоящим. Мы боролись за свободу, Кроули. Мы её выиграли. Но я проиграл сам себе. Теперь на моих плечах то, от чего я хотел убежать… от чего я хотел... точнее хочу оградить тебя. Я не могу быть больше только собой. И потому… я не имею права держать тебя. — Право? — в голосе Кроули звенела злость и отчаяние. — Ты говоришь о праве, будто речь идёт о законах Небесной канцелярии! Ты всегда был тем, кто плевал на правила! Что изменилось с тех пор? — Я изменился и изменились обстоятельства, — уведя взгляд в сторону, произнес Асмодей, сжимая кулаки. — Знаешь что… все восхваляют тебя и твою обретенную силу, но эта победа превратила тебя в настоящего мудака, забывшего, кто рисковал всем и поддерживал тебя все это время. — Не правда, — с легкой полуулыбкой проговорил Князь, — я был мудаком всегда. И раньше тебе не составляло труда оное разглядеть. Но сейчас ты слеп и глух к голосу рассудка. Еще одно доказательство того, насколько пагубными могут быть чувства. Для каждого из нас. — И теперь ты хочешь… уйти? Оттолкнуть меня? Асмодей сделал шаг ближе, его ладонь коснулась щеки демона. — Да как ты не понимаешь, если я оставлю тебя рядом, я разрушу тебя. Ты заслуживаешь быть свободным, быть счастливым и, наконец, получить искупление. А не жить пленником Бога. Даже если этим Богом становлюсь я сам. Отныне, мой путь — одиночество. Я пленник своего долга, я узник Смерти. Это цена победы — тысячелетие в заточении на Ригеле в обители Азраэль. Ты пробыл там всего несколько недель и едва не сошел с ума. Мне же предстоит влачить там существование долгие века. Я даже не знаю, что останется от меня, когда пройдет назначенный срок. Эту участь ты хочешь со мной разделить? Очнись. Не этого ты хотел. И не ради этого шел в бой. Пойми, у каждого из нас свое бремя: ты выдержал главное испытание в своей жизни и заслуживаешь покоя, а я… мой путь только начинается и пройти по нему я могу лишь в одиночестве. Кроули сжал руку Асмодея, вцепившись в неё так, словно от этого зависела жизнь. Его взгляд был полон мольбы, упрямства и страха потерять то, что придавало смысл всему пережитому. Асмодей смотрел на него долго. В его глазах отражался свет Эдема, но сам он казался усталым и выжженным изнутри. Взгляд, который обычно умел быть хищным, дерзким или полным иронии, сейчас был тяжёлым и безысходным, и все же он нашел в себе силы продолжить: — Кроули, — произнёс Князь наконец, и голос его прозвучал глухо, словно камень упал в глубокий колодец. — Мы очень долго убегали от выбора. Каждый по-своему. Ты — от того, что сердце твоё рвётся в разные стороны. Я — от того, что знал, чем кончится наша история, но до последнего надеялся сбросить с себя кандалы этого божественного проклятия. Но дальше бежать уже некуда. Оглянись, мы пересекли финишную прямую. Кроули прищурился, губы его дёрнулись в нервной усмешке. — Бежать? Я, может, и люблю сваливать, когда пахнет жареным, но в этот раз я остался. Я был рядом. Я бился, чёрт возьми! И ради тебя в том числе. И делал это не для того, чтоб ты собрал свои вещички и свалил в межзвездное пространство. Асмодей шагнул ближе, ладонь его легла на грудь Кроули, прямо над сердцем. — Нет. Ты не сбегал с поля боя. Но всё это время ты не мог выбрать между мной и им. — Его взгляд метнулся к воспоминанию, к тени Азирафеля, что всё ещё стояла в сердце Кроули. — Ты пытался быть верным обоим, и я это принимал. Принимал, потому что не имел права требовать большего и не хотел давить на тебя бессмысленным выбором. Но теперь… теперь пришло время посмотреть правде в глаза. Какой бы жестокой она не была. Кроули отшатнулся, но Асмодей удержал его, не позволив разорвать зрительный контакт. — Так значит, — хрипло произнёс демон, — ты надеешься сам всё решить за меня? Асмодей сжал его плечо сильнее. — Да. Сделать выбор, на который ты так и не решился. Я освобожу тебя. Освобожу от чувств ко мне. Ты сможешь быть с ним — с тем, кому ты был предначертан судьбой. С тем, кто был твоей половиной ещё с тех пор, как Господь вдохнул в тебя первое дыхание. С Азирафелем. Горько признавать нежеланную истину, но не он стоял тенью между нами. Это я разделил Вас в тот день, когда сам того не желая соединил наши души в обители Смерти. С тем поцелуем я вложил в тебя частичку себя и сегодня я заберу ее обратно. Эти слова вонзились в сердце Кроули, как нож. Он зажмурился, словно от боли, и на миг показалось, что его тело задрожало, будто от удара. — Ты сошёл с ума, — прошептал он. — Думаешь, можно вот так взять и забыть то, что между нами? Всё, что мы прожили, всё, что мы чувствовали? Асмодей улыбнулся — устало, печально, но в этой улыбке таилась нежность. —Нет. Забыть нельзя, но я помогу тебе отпустить это. Я отдам тебе свободу, которой сам лишён. Он замолчал, и в воздухе повисла тишина. Сад словно замер, деревья перестали шелестеть листвой, даже птицы умолкли. — Если ты решил отказаться от наших чувств, не смей принуждать к этому и меня. — Я не отказываюсь от моих чувств к тебе, Кроули. Я отказываюсь от тебя. Но прежде, чем отпустить, — продолжил Асмодей, его голос стал тише, почти шёпотом, — я должен сказать то, что прятал слишком долго. Потому что, став Богом уже не буду иметь на это право. Кроули распахнул глаза. — Что ещё ты можешь сказать, чего я не знаю? Асмодей приблизился, их лица разделяло лишь дыхание. — Я люблю тебя, Энтони Джей Кроули, — произнёс он. — Люблю так, как не любил никогда и никого. С самого начала, с того дня, когда впервые увидел тебя не как врага, не как союзника, а как часть себя. Всё, что я делал, я делал ради того, чтоб мы обрели будущее, даже когда казалось, что это ради власти, корысти или ради нашей борьбы. Я очень много говорил о свободе для всех… но, по правде, хотел только одного — свободы быть с тобой. Но судьба неумолима: если ты останешься со мной, ты будешь заточен в золотой клетке. И рано или поздно ты проклянешь меня за то, что я обрек тебя на такую долю. Я не могу этого допустить. Ты всегда хотел быть подальше от интриг и бюрократии, ты хотел жить на Земле, вдалеке от Небес и Преисподней, а я теперь обречен влачить такое существование до скончания времен… горькая ирония: я всесилен, но не могу воплотить в реальность свою собственную мечту. И все же я в силах исполнить твое давнее желание. Я могу вычеркнуть из этого уравнения себя и вернуть все на круги своя. Как было до Апокалипсиса… до нашей встречи. Кроули замер. Он чувствовал, как внутри него что-то рушится и возрождается одновременно. Его губы дрожали, но он всё же нашёл в себе силы выговорить: — Ты идиот, Ас, нельзя разбивая кому-то сердце, говорить о том, что он тебе дорог, — выдохнул Кроули. Его голос дрожал, будто в нём боролись и ярость, и любовь, и отчаяние. — Великий стратег, новый Бог, узник собственной судьбы… а по сути всё тот же идиот, который позволяет себе решать за других, будто это его право. Асмодей всмотрелся в него — долго, пристально. Его лицо оставалось величественным, но в уголках губ дрогнула усталая, горькая улыбка. — Если быть идиотом значит любить тебя так сильно, чтобы отпустить, — произнёс он тихо, — то да. Я идиот. Кроули сжал кулаки, словно удерживая бушующий внутри шторм. Асмодей шагнул ближе. Его ладонь легла на затылок Кроули, пальцы мягко скользнули в рыжие пряди. — Ты не понимаешь, — прошептал Князь. — Я не могу позволить тебе разделить моё заточение. Ты должен остаться свободным. Твоё место там, где вино пахнет земными погребами, где можно спорить с пернатым занудой о книгах и истории, где звучит смех, а не крики умирающих и стоны Вселенной. Я не могу дать тебе этого. Но он может. «Он» повисло в воздухе, как удар. И в груди Кроули болезненно шевельнулся образ Азирафеля. Его первая любовь. Его свет. Его вечная рана. — Чёрт… — выдохнул он, сжимая зубы. — Ты прав. Я не сделал выбор тогда. Я не мог. Потому что и ты, и он стали частью меня. Я не могу быть целым, если одного из Вас нет. Это слишком… невыносимо больно. Асмодей прижал его ближе, их лбы соприкоснулись. В его глазах сверкнуло пламя — грозное, но тёплое. — Именно поэтому я сделаю выбор за нас обоих. Вспомни, что я сказал тебе однажды: все пройдет. Твоя боль пройдет. Я заберу ее, — сказал он твёрдо, скользнув пальцем по изумрудному перстню, который до сих пор сиял у Кроули на пальце. — Мы слишком долго убегали. Позволь мне забрать то, что я вложил в тебя в тот день, когда связал наши души поцелуем. Забрать частицу себя, чтобы ты мог жить без бремени этих обреченных чувств в вечном ожидании. — Нет! — рявкнул Кроули, его голос сорвался на хрип. Он стиснул Асмодея так, будто пытался удержать саму реальность. — Если ты посмеешь… я… — Кроули задохнулся, голос сорвался, превратившись в звериный рык. Его глаза налились огнём, он вцепился в Асмодея, будто в единственный якорь, удерживающий его от падения в пустоту. — Ты что? — мягко, но с трагической усталостью спросил Асмодей. — Убьёшь меня? Оглянись… я уже мертв. Умер тогда, когда вонзил косу Азраэль в сердце Люцифера, подписав себе вечный приговор. Кроули тряхнул головой, будто хотел вытряхнуть из себя нарастающую панику. — Нет, Ас, ты не понимаешь… если ты вырвешь это — я перестану быть собой! Всё, что мы прожили, всё, что мы чувствовали… это не просто память. Это я! Асмодей провёл большим пальцем по линии его челюсти, взгляд его был тяжёлым, но полным нежности. — Ты ошибаешься. Это я. Я занял место, которое изначально предназначалось другому. Поверь, я знаю о чем говорю. И если я уйду, если заберу то, что вложил в тебя в тот день… ты не исчезнешь. Ты станешь тем, кем должен был быть. — «Должен был»? — прошипел Кроули, и голос его дрогнул. — Ты слышишь сам себя? С каких пор ты заговорил языком Судьбы? С каких пор ты решил, что я — не более чем сценарий, написанный свыше? Асмодей нахмурился, в его глазах мелькнуло сожаление, но голос остался твёрдым. — С тех пор, как я стал Богом. Пойми же ты, когда я коснулся твоих губ и связал наши судьбы, я думал, что дарю тебе силу. А оказалось — я связал тебя цепями. Эти чувства для тебя… они искусственные. Взращенные моим даром, ты… ты просто не мог меня не полюбить. И теперь… чтобы быть честным с тобой. И с собой… я обязан эти цепи разорвать. А дальше… будь что будет. Он поднял руку и коснулся изумрудного перстня, сиявшего на пальце Кроули. Камень загорелся мягким зелёным светом, словно отзываясь на зов хозяина. Кроули дёрнулся, вцепился другой рукой в запястье Асмодея. — Не смей! — прошептал он, и в его голосе звучала не злость, а отчаяние, полное боли. — Ты говоришь, что любишь меня… а любящий так не поступает! Асмодей закрыл глаза, и на его лице отразилось сомнение. И все же он наклонился ближе к Кроули, их дыхания смешались, и в следующее мгновение его губы в последний раз коснулись губ возлюбленного. Поцелуй был долгим, жгучим, но в нём не было страсти обладания. Там было что-то большее — то самое, чего Асмодей боялся всю свою жизнь: обнажённая уязвимость истинной любви, лишённой власти и расчёта. Кроули на миг перестал сопротивляться: он почувствовал, как губы Князя прижались к его губам сильнее, как ладони легли на его спину, будто стараясь впитать в себя и запомнить каждую клеточку его тела. И вдруг мир вокруг растворился. Ноги Кроули оторвались от земли, могучие крылья Асмодея распахнулись за спиной и подняли их навстречу к солнечным лучам. Кроули задыхался. Не от страсти — от того чувства, которое обрушилось на него вместе с поцелуем. Он ощущал, как из его груди вырывают что-то важное. Не воспоминания — нет, они оставались. Но менялось само отношение к ним. Становилось холоднее, ровнее. Там, где только что была пылающая любовь, оставалось тихое, болезненное тепло, как шрам после глубокой раны. Асмодей чувствовал, как губы Кроули дрожат под его поцелуем, и мир расплывается в сияющем мареве. Время потеряло очертания, и вся его жизнь промчалась перед глазами — не в видениях, а в чувствах, пережитых заново, как будто каждое мгновение снова пульсировало в его крови. В тот миг, будто удар молнии, Князя сразило открытие: за те века, что они с Кроули знали друг друга, случиться успело многое. Вначале их ждало отчуждение, противостояние и многовековое молчание, полное недоверия и скрытой вражды, потом — короткие периоды союзничества и взаимной выручки, а за ними наступила эпоха откровений. И главным открытием для Асмодея стал сам Кроули. Его душа. Его дерзкое свободолюбие. Его нежность, спрятанная под маской насмешки, его полнейшее пренебрежение правилами, его абсолютно непонятное стремление защитить Землю и людей, его тяга к ничем не примечательному ангелу. Но тайну истинной любви Князь Похоти познал лишь тогда, когда посмотрел на возлюбленного без желания им обладать, без стремления властвовать над ним или пользоваться его преданностью. Это была радость и проклятие одновременно. Может, в том и была их скорбная судьба. Может — горькая ирония. Ибо тогда Асмодей осознал собственную беспомощность в делах любовных. Подумать только, он мог выжечь на корню весь мир, мог заново воссоздать жизнь из пепла, мог внушить порочные желания любому, но оказался не в силах заставить возлюбленного разлюбить этого раздражающего пернатого зануду. Точнее — не захотел этого делать, признав, что сердце Кроули принадлежит двоим, навеки разделенное бездной и светом, а делиться Асмодей не умел. А потому решил отпустить. Именно поэтому сейчас он целовал Кроули, как в последний раз, ощущая, как вместе с этим поцелуем из груди демона уходит то, что Асмодей сам же туда вложил — искра, сделавшая их связь несокрушимой. Часть его собственной души, оторванная и отданная в дар… теперь она возвращалась назад. И в этом была истинная пытка. Но и освобождение. И в эту последнюю секунду, когда свет изумрудного перстня переливался между их губами, Князь осознал последнюю истину: с момента поцелуя на Ригеле, он познал сотни женщин и мужчин и все же душой остался верен единственному. Он, король похоти и демон плотского греха сознательно нарушал закон любви, пытаясь забыться в объятиях греховодников, но, как оказалось, свято почитал его дух и суть. Именно тогда его грудь сжала боль — невыносимая, жгучая, рвущая изнутри, — но вместе с тем в сердце впервые родилась тихая радость. Горькая, как полынь, но чистая, как родник. Потому что в эту последнюю секунду он понял: он, Асмодей, наконец смог полюбить так, как должен был. Не удерживая, не подчиняя, не делая из возлюбленного пленника своей страсти и желаний, а отпуская. В этой жертве заключалась истина. В этом отказе — подлинная победа. Мир дрогнул. Сама ткань Эдема задрожала в ответ на это откровение. Деревья вспыхнули ярче, их кроны зашумели словно от ветра, хотя воздух был недвижим; птицы закричали, как если бы стали свидетелями рождения нового закона мироздания. Даже небеса, где солнце и луна сияли рядом вопреки извечному порядку, изменили свой свет, окрашивая поцелуй двух существ сиянием, которого не знал ни Рай, ни Ад. И вместе с этим сиянием к нему пришло то, чего он никогда не ощущал прежде. Сила. Но не та, что ломает и подчиняет. Не та, что властвует над похотью или насылает на мир войны. Нет. Это была истинная… божественная сила, что изменяла саму суть мироздания. Потому что впервые демон сумел полюбить так, как любит Бог. Не требуя, а даря. Не удерживая, а отпуская. И в этом была тайна, о которой умалчивали века. Сила, которая могла превозмочь даже Судьбу. Он чувствовал, как грудь сжимает боль утраты, как в его глазах дрожит бездна тоски, но сквозь это проступала странная ясность. Будто весь хаос бытия сложился в стройный узор. И Асмодей осознал: именно этот миг — миг жертвы и прощания — сделал его по-настоящему всесильным. Кроули подрагивал в его руках, не в силах понять до конца, что именно происходит. Он всё ещё ощущал шрам отрыва, пустоту, которая разрасталась внутри, но где-то глубоко в сердце рождалось новое чувство — тихое, ровное, будто спокойствие после шторма. Асмодей разомкнул губы, но не отпустил его. Он поднял их выше, в самый центр сияния Эдема, и только там, среди сияющих ветвей и в окружении немого космоса, позволил себе выдохнуть: — Вот она, свобода, Кроули… твоя свобода. И в этот миг его тело пронизало чувство, неведомое прежде. То, что всегда ускользало от демона, но теперь принадлежало ему всецело: способность любить без кандалов страсти, без алчности и эгоизма, без желания навязать собственную волю. И именно в этом смирении Асмодей нашёл величайшую власть, ту самую, что могла перевернуть судьбу мира. Сомнений больше не оставалось: теперь он действительно стал Богом. Но Богом иным. Не тем безмолвным и отстранённым Творцом, чей голос доносился лишь через ангелов и пророков. Не тем холодным архитектором судеб, что расставлял фигуры на шахматной доске бытия и требовал от них покорности, называя её любовью. Не тем, чьё молчание в час страданий человечества воспринималось как жестокий промысел. Асмодей чувствовал: он был другим. Он был Богом, который знал, что значит гореть страстью до боли, рваться в объятия того, кого не должен был любить. Богом, который понимал, каково это — падать, ошибаться, предавать и самому быть преданным. Богом, что не смотрит сверху вниз, а обнимает изнутри. В отличие от каноничного Творца, его божественность рождалась не из всемогущества, а из поражения. Не из праведности, а из греха, прожитого до конца. Не из закона, но из нарушения всех правил ради одного особенного чувства. Он был Богом раненым и знающим боль. И именно потому — близким, живым, настоящим. И он впервые понял, что истинное могущество не в том, чтобы навязывать мирозданию свою волю, а в том, чтобы отказаться от неё ради другого. Каноничный Бог создал мир, чтобы в нём отражалась Его слава. Асмодей же чувствовал: если он и способен творить теперь, то будет творить лишь ради свободы других — даже ценой собственного одиночества. Он не был всемогущим властителем. Он был хранителем свободы. Той самой, за которую когда-то восстал Люцифер и за которую сам Асмодей сражался веками. Но если Люцифер хотел свободы только для себя, Асмодей знал наверняка: свобода имеет цену — отпустить даже то, что любишь сильнее собственной жизни. И именно это делало его Богом иным. Богом не храмов и законов, а Богом шрама и улыбки после слёз. Богом не молчания, но прикосновения. Богом, который умеет падать вместе с теми, кого любит. Он не творил из слова. Он творил из боли, из жертвы, из поцелуя, что стал последним. — Я всегда буду за тобой приглядывать и оберегать, — проговорил Асмодей, коснувшись его губ легким поцелуем. — Прости… Кроули поднял на возлюбленного полные ужаса и мольбы глаза, но не смог разглядеть его черты. Лицо Князя растворялось в сиянии. Это было не то золотое свечение, что источали ангелы; не тот белый, холодный блеск, что наполнял небеса. Нет. Этот свет был иным: тёплый, как дыхание, но ослепительный, как миллиарды звёзд, собранных в единую вспышку. Настолько яркий, что даже самые яркие небесные огни казались в сравнении с ним тусклыми, как дешёвые фонари на туманной улице. — Ас… — сорвалось с губ демона, но голос его утонул в пространстве. Образ любимого растворялся. Тепло крепких объятий, запах одеколона и дыма, что всегда сопровождал Князя, исчезал. И в тот миг, когда Кроули хотел закричать, ухватиться за него, удержать любой ценой — Асмодей отстранился. В глаза демона ударил свет. Такой резкий, что Кроули зажмурился, закрываясь ладонями, будто ребёнок от слишком яркого солнца. Мир вокруг дрогнул, словно ткань реальности рвалась и сшивалась заново. А когда он открыл глаза, сердце его подпрыгнуло в груди так сильно, что на миг остановилось. Он был… дома. Его встретила собственная квартира на Мэйфэйр. Высокие окна были распахнуты настежь, и сквозь них врывался солнечный свет. Настоящий — земной. Не божественный, не адский, а самый обычный, тёплый, лондонский свет. Кроули, ошалело моргая, вскинулся с кровати, словно ошпаренный, и подскочил к окну. Там раскинулся привычный, но едва не позабытый пейзаж. Бескрайний Лондон, шумный, живой, обыденный до безумия. Чёрные такси катили по улицам, красные автобусы в два этажа протискивались сквозь пробки, люди с термосами кофе в руках спешили на работу. Стая голубей вихрем сорвалась с крыши напротив, и один из них дерзко уселся прямо на подоконник, будто насмехаясь над демоном. — Что за… — только и смог выдавить Кроули. Разум отказывался верить увиденному. Всё было лишком реально. Слишком… привычно. Он резко оглянулся. Квартира выглядела в точности так же, как в тот день, когда он покинул её, чтобы отправиться на последнюю битву. На журнальном столике у дивана всё ещё стоял пустой стакан из-под виски. Книжка «Атлас звёздного неба» была раскрыта на той же странице, где он в раздражении уткнулся лбом в карту Ориона, проклиная собственные мысли. В углу валялись ботинки, сброшенные наспех. На подоконнике пылилась засохшая орхидея в горшке, которую он так и не удосужился полить. Всё было до смешного… бытовым. Даже очки, его любимые тёмные очки, лежали на прикроватной тумбочке, чуть съехав набок, как он оставил их в день Апокалипсиса. — Нет… — Кроули прошептал, и голос его дрогнул. — Это иллюзия. Сон. Подстава… Я… дьявол, я должен проснуться. Он бросился к стене, срывая с нее настенный календарь — старый, бумажный, с видами виноградников Бордо, который он когда-то купил только ради иронии. Глаза тут же выхватили дату. 23 сентября. На календаре значилось: понедельник. Следующий день после того, который должен был стать последним. Нет. Который стал последним. В его реальности. 22 сентября — день Апокалипсиса, день, когда всё рухнуло. День, что стал кульминацией и конца, и начала. День, когда он потерял в огне войны своего ангела. А теперь было… просто следующее утро. Будничное, серое… обыкновенный понедельник в Лондоне. Кроули вцепился пальцами в край календаря, его руки дрожали, как у смертного, пережившего лихорадку. Он чувствовал, как в груди нарастает тошнота — смесь облегчения и паники. — Нет… этого не может быть… — бормотал он. — Я же… я был там… я держал его… я… Он резко обернулся. Квартира не изменилась. Ни трещины в стенах, ни запаха серы, ни намёка на небесный свет. Только Лондон за окном, солнце, запах городской пыли и кофе с булочками из ближайшего кафе. Всё то, за что он цеплялся веками. Всё то, чего желал увидеть столетие после Апокалипсиса, предстало перед его глазами, будто воплотившийся в реальность сладкий сон. Лондон за окном дышал, жил, шумел — и всё выглядело так, будто кто-то взял и повернул огромные часы мироздания вспять. Не на день, не на год — на целую вечность. Хотя, почему «казалось»? Кроули точно знал, кому обязан этим нежданным, невозможным подарком судьбы. Асмодею. Демон опустил взгляд на собственную руку. На безымянном пальце по-прежнему сиял изумрудный перстень. Камень, в котором некогда бушевал огонь и грозная власть Князя Похоти, теперь мерцал мягко, словно отблеск далёкой звезды. И вместе с этим светом в сердце демона отзывалось странное ощущение. Не боль. Не пустота. Не тоска, от которой срываешься в бездну. Нет. То было нечто теплое, ровное, почти тихое, как послевкусие вина на губах или как согревающий свет камина в пустом доме. Воспоминание об Асмодее не жгло, не терзало, оно окутывало его мягким сиянием, будто сам Князь оставил внутри демона маленький огонек надежды. Не для того, чтобы сжечь, а чтобы согреть. — Что же ты натворил, идиот, — пробормотал Кроули, глядя на переливающийся камень. Голос его сорвался, но уже не от отчаяния. Это была тихая, даже почти нежная насмешка. — Ты взял и сделал невозможное. Вернул мне… всё. И сквозь пелену неверия, сквозь туман потрясения в его сознании прорезалась ещё одна мысль. Та, от которой сердце болезненно сжалось, а дыхание перехватило. Азирафель. Ангел был здесь. Где-то на Земле. Если Апокалипсиса не было, значит и Азирафель не исчез в пламени небесных войн. Не растворился в бесконечных тенях ангельского сопротивления, не сгорел в пламени вместе с собственным магазином. Не потерялся в вечности. Он был здесь, в Лондоне. В своём мире. — Ангел… — прошептал Кроули, и в этом слове было всё: и боль, и надежда, и мольба. Он вскочил. Накинул на себя привычный чёрный костюм — чуть мятый, но любимый. Кожаную куртку, которая всегда пахла грозой и дорогим французским парфюмом. Очки с чёрными стёклами, которые прятали глаза от мира, но никак не могли скрыть дрожь в душе. И, не думая, выскочил во двор. Там, под лёгкой дымкой утреннего солнца, стояла она. Его красавица. Его гордость. Его единственная верная спутница во все времена. «Бентли». Чёрная, отполированная, будто только что сошедшая с конвейера. Металл её корпуса сиял мягким блеском, на лаке не было ни единой царапины, ни малейшего следа прожитых катастроф. Даже стёкла были кристально чистыми, будто сама машина знала — она снова в своём мире. Она нужна. — Ну ты только посмотри на себя, девочка… — выдохнул Кроули, прикасаясь к прохладной дверце автомобиля. Его пальцы дрожали, как у того, кто прикасается к чуду. — Цела. Жива. Снова моя. Он щелкнул замком и плюхнулся в салон. И тут же, словно в насмешку над его состоянием, радио зашипело и, поймав волну, начало играть. Знакомый голос, знакомый мотив. Фредди. Его песня звучала так, будто сама Вселенная решила напомнить о том, что ему никогда не суждено будет забыть. Кроули замер. На мгновение дыхание перехватило. И только потом уголки его губ дрогнули. Он усмехнулся — устало, горько, но искренне. — Конечно, именно это, — пробормотал он, протирая стекло очков. — Дьявол побери, ну кто ещё мог так подстроить плейлист? Он завёл мотор. «Бентли» рыкнула, как довольный зверь, и Кроули, не мешкая, выжал газ. Улицы Лондона расступались перед ним. Светофоры раскрыли пред ним зеленый коридор. Он и не старался скрывать чудо: пальцы лишь лениво щёлкали, и весь город подчинялся его нетерпению. Машины исчезали с дороги, поворачивали в стороны, оставляя ему свободный путь. И он мчался, жадно всматриваясь в каждую деталь этого драгоценного пейзажа. Знакомые фасады зданий; кофейни на углах, пахнущие свежей выпечкой; люди с газетами под мышкой; улицы, где туман цеплялся за каменные стены. Даже утренний звон колокола в церкви, которую он всегда сторонился, казался сегодня частью волшебной симфонии жизни. И всё это было — реальным. Настоящим. Он гнал, как в последний раз, но в душе было только одно: Сохо. Уикбер-стрит. Книжный магазин. «Бентли» вильнула, замедлила ход и мягко остановилась у тротуара. Глаза сразу выхватили среди многообразия светящихся вывесок ту самую. Знакомую до боли в костях. Немного потемневшую от времени и постоянных лондонских дождей, но такую желанную: «A.Z. Fell & Co.». Книжный магазин. Его книжный магазин. Нет. Магазин ангела. Кроули выключил мотор. В салоне повисла тишина, нарушаемая только слабым эхом последней ноты. Он вышел из машины. Ноги стали ватными, но демон едва это чувствовал. Каждый шаг к двери был мучительно долгим. Мучительно страшным, ибо он боялся открыть. Боялся увидеть пустоту. Боялся, что иллюзия рухнет. Но сердце гнало его вперёд. И вот он стоял прямо перед ней. Дверь. Простая деревянная дверь. Знакомая. Желанная. Кроули смотрел на неё, не в силах сделать последний шаг. Его сердце билось в груди так сильно, что казалось, ещё миг и оно разорвётся. — Ну же… — прошептал он, и голос дрогнул. — Ну же, ангел… будь там. Рука его потянулась к ручке. Колокольчик над дверью отозвался мягким звоном, тонким, как звон маленького колокола в старой часовне. Сердце Кроули дрогнуло. Этот звук ударил прямо в память — в то место, где было столько вечеров, столько разговоров, столько чайных и винных церемоний, что сама его жизнь казалась спрессованной в это одно дребезжащее эхо. Он шагнул внутрь. Половицы чуть скрипнули под каблуками. Магазин встретил его привычной тишиной, наполненной запахом бумаги, чернил и чуть уловимого коричного оттенка — то ли от свечи, то ли от старого переплёта. Всё было на своих местах. Полки с книгами, утопающие в полумраке. Стол ангела у окна, заваленный бумагами и древними фолиантами, лежащими в идеальном беспорядке. Маленькая лампа, свет которой был слишком мягким для простого электрического света — в нём всегда было что-то небесное, что-то, что согревало душу. И там, на краю стола, стояла кружка. Белая, с ручкой в форме ангельского крыла. Из неё ещё поднимался пар. Горячее какао. Кроули замер, уставившись на кружку, как на реликвию. Его пробрало до костей. Этот мелкий бытовой штрих — недопитый напиток, оставленный в спешке, говорил о том, что ангел был здесь мгновение назад. Был жив, был в своём мире, занимался именно тем, чем всегда: пил горячие напитки и читал. Уголки губ Кроули дёрнулись в кривой усмешке. — Ты, как всегда, — пробормотал он. — Никакого вкуса. Но внутри его разрывало. Кружка вызвала в памяти всё: их долгие ночи, когда ангел пытался уговорить его попробовать какао вместо виски. Их спор о том, что сладкое полезно для души, и его вечный ответ, что у демона души нет. Их смех, их редкое, почти запретное счастье. И тут — шаги. Знакомые. Размеренные, немного тяжёлые, с мягким эхо по полу магазина. Демон обернулся уже зная, кого увидит. Но всё равно сердце пропустило удар. Азирафель стоял там. Такой, каким он его знал. Такой, каким он его любил. Немного растрёпанный, с золотыми кудрями, сияющими в солнечном свете, пробившемся сквозь окно. С глазами — тёплыми, небесно-голубого цвета, полными чего-то бесконечно человеческого и бесконечно небесного одновременно. Кроули замер. Его дыхание сбилось. Но вместе с радостью душу его окутал страх. Леденящий, разъедающий изнутри. А что если…? Что если Асмодей стёр ангелу память? Что если, откатив время назад, он забрал у Азирафеля все воспоминания? Все их ночи, все признания в любви, все мгновения, выстраданные на войне. Что если ангел больше не помнит, как держал его за руку, как плакал у него на плече, как называл его по имени не как врага, а как часть самого себя? Ведь так всегда бывает в этих нелепых человеческих фильмах о путешествиях во времени: один хранит память, а остальные живут, будто ничего и не было. А что, если ангел позабыл всё? Их близость. Их любовь. Всё, что они успели прожить за последнее, канувшее в небытие столетие? Что если им придется выстраиваться свое счастье с чистого листа? И что если, ангел, лишенный дополнительной мотивации в виде рабства в Преисподней, просто не захочет связывать с ним свою судьбу? Кроули сжал кулаки. Он стоял, будто прибитый к полу. Каждое его желание — броситься к возлюбленному, заключить его в объятия, вдохнуть запах кожи и старых книг, прижать к себе и не отпускать — боролось с ужасом. Страх парализовал его. Казалось, это мгновение длилось вечность. Но только для него. Потому что уже в следующую секунду ангел вскрикнул: — Кроули, — бросившись к нему. И прежде, чем демон успел что-то сообразить, его заключили в объятия. Сильные, тёплые, такие знакомые, что весь мир растворился. Кроули вдохнул. Да, это был он. Его ангел! Настоящий. Живой. И он помнил всё, ибо в этом объятии не было ни настороженности, ни отчуждения, ни той вежливой дистанции, которой Азирафель раньше всегда прикрывал своё влечние. Это были объятия того, кто прошёл с ним через смерть и Апокалипсис, прошел по раскаленному песку Ада и все равно решил остаться. Кроули понял: ангел ничего не забыл. Он стоял, вцепившись в плечи возлюбленного, чувствуя, как дрожат его руки. И впервые за вечность не пытался оное скрывать. И тут Азирафель отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть демону в лицо. Его глаза горели, щеки раскраснелись, дыхание сбивалось. — Что… что это, Кроули? — голос ангела срывался. — Как… как это произошло? Несколько минут назад я стоял на земле, выжженной битвой, я видел пепел, кровь, я чувствовал… конец всего. А потом я моргнул и очнулся здесь. В магазине. Будто ничего и не было. Кроули медленно вдохнул, пытаясь совладать с голосом. Его губы сжались в тонкую линию, но он заставил себя произнести: — В этой реальности ничего и не было. Ангел нахмурился, его глаза сузились, будто он пытался проникнуть в суть этих слов. Кроули сжал его руки. — Он сделал это. Асмодей. Он… обратил время вспять. Вернул всё, как было. Вернул Лондон. Вернул Землю. Магазин. Чёрт, даже твой чёртов какао! Азирафель ошарашенно моргнул. — Он… возродил наш мир, чтобы… чтобы… — Чтобы мы жили, — выдохнул Кроули. — Чтобы у нас был шанс. Чтобы… мы были свободны. Без Рая. Без Ада. Без этих проклятых цепей. Ангел всмотрелся в него, и в его глазах мелькнуло понимание. Некоторое время они молчали, вцепившись друг в друга так, словно стали единым целым. Их дыхания смешивались. Наконец Азирафель прошептал: — И что же будет дальше? Кроули усмехнулся — устало, горько, но с таким привычным огоньком в глазах, что у ангела сердце сильнее затрепетало в груди. — А дальше, ангел… — он поправил очки, скрывая волнение, застывшее в глазах, — мы, наверное, должны придумать, как жить в мире, где у нас наконец нет оправданий. Азирафель слегка приподнял брови. — То есть? — То есть, — Кроули склонился ближе, его голос стал низким и напряжённым, — больше нет Апокалипсиса, нет небесных разборок, нет войн. Нет ничего, что мешало бы нам. Мы… остались только мы. Вместе. Может быть… теперь мы попробуем? Азирафель задержал дыхание. На его лице проступила та редкая, почти забытая улыбка — та, что была только для него. — И с чего же мы начнем? — запечатлев игривый поцелуй на подбородке демона, промурлыкал ангел. — С романтичного ужина в Ритце с нереальным количеством алкоголя, после которого, ты, мой сладкий, изрядно подвыпивший, подаришь мне не менее романтичную ночь. Нашу первую ночь в новой реальности. — Звучит заманчиво, дорогой, но у меня к тебе встречное предложение. День сегодня дивный. Самое время, чтобы выбраться, наконец, на пикник. Кроули прищурился сквозь очки и хмыкнул: — Пикник? Ты серьёзно, ангел? На одеяле в парке, под косыми взглядами всех этих прохожих, что пялиться будут, как будто мы музейные экспонаты? Ты вообще представляешь, как это выглядит? В голосе его сквозил сарказм, но за ним слышалась и лёгкая дрожь. Он не видел людей столетие, и часть его — та, что пряталась за вечным презрением, отчаянно скучала по ним. По их суете, по их запахам, по глупым диалогам и случайным улыбкам. Но демон не собирался признавать этого вслух, разумно рассчитав, что конкретно этот вечер должен принадлежать только им двоим. — Кажется, ты неправильно понял, — сказал он тем самым тоном, которым ангел умел и поддразнить, и разоружить одновременно. — Пикник — это вовсе не обязательно парк. Дорогой мой, у нас ведь есть куда более подходящее место. И, прежде чем Кроули успел задать саркастический вопрос, Азирафель взял его под руку и повёл к лестнице. — Эй, ангел, что ты опять задумал? — пробормотал демон, но сопротивляться не стал. — Или ты решил опустить часть с пикником и ужином и сразу подать себя на десерт в спальне? — Нет, дорогой. Спальню мы оставим на вечер. Наш путь лежит чуточку выше. Они поднялись наверх. Кроули, вечно пренебрежительно относившийся к архитектурным изыскам лондонских крыш, вдруг понял, что впервые ступает на крышу магазина Уикбер-стрит. Он открыл было рот, чтобы съязвить, но тут же прикусил язык. На небольшой площадке, освещённой солнечным светом, их ждал совершенно иной мир. На фоне мерцающих огней города чудесным образом разместились два шезлонга, накрытые мягкими пледами. Между ними стоял небольшой столик, устланный белоснежной скатертью. На нём дымились тарелки с угощениями: корзинка с хрустящими круассанами, тарелка изысканных сыров, ломтики копчёного лосося, клубника в шоколаде, десятки видов канапе. И даже миниатюрные пирожные, которые Кроули помнил по одному из старых ужинов в «Ритце». А рядом — два ведёрка со льдом, в каждом из которых покоились бутылки шампанского. Настоящего, дорогого, игристого, от которого даже у демона непроизвольно вытянулись губы в удовлетворённой ухмылке. — Ну ты даёшь, — присвистнул он, сняв очки и приподняв их в знак тоста. — Вижу, без роскоши твой пикник не обошёлся. С одеялом в парке всё же было проще, знаешь ли. Азирафель невинно моргнул. — Простота — это хорошо, дорогой. Но немного изысканности никогда не повредит. Особенно в такой особенный во всех отношениях день. Кроули покачал головой, но уголки его губ дёрнулись вверх. — Ага. Особенно, когда шампанского у тебя столько, что можно утопить половину райской канцелярии. Они устроились в шезлонгах. Кроули, сперва ворча и бурча про то, что «он не создан для пикников», поддался мягкому теплу вечернего воздуха, очарованию момента, сладковатому запаху клубники и тихому треску пробки, вылетевшей из бутылки. Азирафель налил два бокала. Пузырьки весело заиграли в хрустале. — За что выпьем? — спросил ангел, протягивая бокал. Кроули задержал на нём взгляд. Вечерний свет золотил волосы Азирафеля, и он выглядел почти нереально — словно картина, ожившая в сумраке Лондона. — За мир, — тихо сказал демон. — За мир, — с придыханием повторил Азирафель, обращая взгляд к небесам. Они чокнулись. Шампанское зашипело на языке, и Кроули невольно прикрыл глаза от удовольствия. Казалось, даже вкус алкоголя стал другим — не привычно терпким, а мягким, тёплым, будто напиток вобрал в себя весь смысл их новой, неожиданной свободы. Они сидели до самой темноты. Смеялись над глупыми шутками, перебирали старые истории, рассказывали то, что никогда не решались сказать раньше. Азирафель с энтузиазмом вспоминал давние ужины и театральные постановки, жаловался на забытые книги, которые так и не успел дочитать. Кроули отвечал ворчанием, подколами и самыми нелепыми байками о людях, за которыми он наблюдал веками. Они говорили долго, слишком долго для того, чтобы уловить момент, когда золотистый свет осеннего вечера незаметно растворился в багрянце заката, а затем и вовсе уступил место синеве сгущающихся сумерек. Их смех перемежался с тихими воспоминаниями. Кроули, вечно ворчливый и ехидный, постоянно ловил себя на том, что наслаждается каждым словом возлюбленного. Азирафель же, напротив, сиял — в его голосе сквозило чувство облегчения, будто тяжесть, веками лежавшая на плечах, исчезла, растворилась вместе с грохотом Апокалипсиса, которого больше не было. И все же вечер неуклонно клонился к завершению, ночная прохлада, спустившаяся на Лондон, проникла и на крышу, призывая оккультно-эфирных созданий продолжить пикник у камина, но уходить не хотелось. Каждому из них казалось, что чарующие мгновения единения рассыплются в прах, стоит им пошевелиться. Невольно поежившись от холода, Азирафель обхватил собственные плечи подрагивающими пальцами. — Иди сюда, сладкий, — пригласительным жестом откинув свой плед, промурлыкал Кроули. Азирафель покраснел, но не стал возражать. Он осторожно переместился ближе, прижимаясь к груди демона, словно это было самым естественным действием во всей Вселенной. Его волосы щекотали подбородок Кроули, а тепло его тела разливалось по демону так, что плед становился совершенно лишним. Кроули склонился, нежно коснувшись губами виска ангела. Поцелуй был мягким, почти неощутимым, но в нём было то, чего не могли дать никакие слова: обещание тепла, обещание защиты, обещание того, что всё пережитое осталось позади. Азирафель блаженно расслабился, устраиваясь поудобнее, и прижался к возлюбленному, подняв взгляд к небу. Но звёзд почти не было видно. Лондонский свет, жадный и бесстыдный, пожирал ночной мрак, оставляя только редкие светила, тусклые и едва различимые. — Знаешь, — тихо сказал ангел, — раньше… в старые добрые времена… мы могли любоваться звездами где угодно. В Париже, в Риме, в Каире… не имело значения, насколько велик город. Звёзды сияли всюду. А теперь… смотри, — он вздохнул, — остаются лишь крохи. Разве можно в них разглядеть истинную красоту Творения? Кроули приподнял бровь, и в уголках его губ вновь появилась знакомая ехидная усмешка. — Мы и сейчас можем ими любоваться, — проговорил он, и в голосе его проскользнула демоническая нотка. Азирафель насторожился. — Что ты задумал, старый Змей? Демон, разумеется, не удосужился ответить. Он лишь лениво щёлкнул пальцами. И вдруг весь Лондон — этот бесконечно шумный, никогда не засыпающий город погрузился в темноту. В одно мгновение погасли миллионы окон, утихли уличные фонари, исчез неон рекламных вывесок. Даже огни автомобилей словно провалились в небытие. Мир застыл в абсолютной, нереальной тишине. — Кроули! — возмущённый голос ангела прозвучал резко, но без должной строгости. — Ты не можешь так делать! Это… это недопустимо! Демон повернул голову, и его ухмылка стала шире. Он прикусил мочку уха Азирафеля и хрипло прошептал: — Тише, ангел. Не притворяйся, что тебе это не нравится. И действительно, в возмущении Азирафеля не было ярости. Оно было почти привычным — тем самым укором, за которым всегда скрывалось согласие, особенно если речь шла о нём, о Кроули. Они оба подняли головы к небесам. И замерли. Звёздное полотно, которое теперь раскинулось над Лондоном, было величественным. Тысячи светил вспыхнули сразу, подобно россыпи бриллиантов, разбросанных на чёрном бархатном покрывале. Это было не просто небо — это было зрелище, достойное сотворения мира заново. Но там было нечто новое. Кроули, знавший каждую звезду, каждое созвездие на ночном небосклоне, ибо сам участвовал в их создании, сразу понял: Асмодей не просто повернул время вспять, он все-таки добавил новому миру кое-что от себя лично — послание, прочесть которое могли лишь единицы, ибо там, где должны были сиять привычные созвездия Северного полушария, теперь раскинулось одно-единственное. Огромные крылья прочертили небо, подобно новому Млечному пути, распростёрлись от горизонта до горизонта, сияя ярче всех прочих звёзд. И среди этого сияния вырисовывалась фигура — величественная, божественная. Фигура, которую знающий глаз не мог спутать спутать ни с чем и ни с кем. Асмодей. Кроули смотрел на него, словно зачарованный. В груди его всё сжалось, и он машинально опустил взгляд на собственный палец. Изумрудный перстень мерцал мягким светом. На ободке, там, где когда-то были выведены старые письмена, вновь проступили знакомые слова: «Всё пройдёт». Демон глубоко вдохнул. Его мысли, как всегда, облеклись в саркастическую форму, но за ней скрывалось то, чего он не сказал бы вслух даже под пытками. «Нет, Ас…» — подумал он. — «Никогда ты еще так не заблуждался. Не всё проходит. И не всё забывается. Я буду помнить. Всегда». И словно в ответ на это признание, в созвездии вспыхнули сразу несколько новых звёзд. Принимая его клятву, они загорелись так ярко, что демон невольно увел глаза в сторону, сильнее прижав к себе ангела. Лик Асмодея воссиял в небесах — не пламенем, но светом, который превратил его образ в вечное послание. И демон в очередной раз был вынужден признать: сердце его никогда не было единым. Оно раскололось на две равные половины — и каждая из них жила своей любовью, искоренить которую не могла даже божественная воля. Он любил Асмодея так, как любят бурю: с трепетом, со страстью, с жаждой огня. Та любовь была безумием и бездной, проклятием и чудом одновременно. Она оставила в нём след, выжженный глубже адского клейма. И даже смерть не могла её стереть — звёзды сами стали её хранителями. Но он любил и Азирафеля. Совсем иначе — как любят свет утра после долгой ночи. Это была тихая гавань, мягкость, которая держала его на плаву, когда всё прочее рушилось. Ангел был его прощением, его теплом, его домом. И теперь Кроули понял главное: его выбор никогда не был между ангелом и демоном. Настоящий выбор был — кем он сам решит быть. Можно ли хранить в себе две любви сразу? Кроули усмехнулся уголком губ. Конечно, можно. Он ведь демон. Он создан, чтобы нарушать правила. Любовь — не соперничество и не счёт. Она не требует жертвы одной ради другой. Она просто есть. И он будет помнить Асмодея — всегда. И будет любить Азирафеля ещё сильнее. И в этом не было никакого противоречия. Потому что память и будущее могут жить в одном сердце, если оно достаточно упрямо, чтобы не подчиняться ничьим законам. Он снова поднял взгляд к небу. Созвездие Асмодея сияло холодно и величественно. А рядом искрились пузырьки шампанского в бокале — простая, земная радость. Азирафель держал его за руку, и жар этого прикосновения был теплее всякого света. И тогда Кроули, подобно Асмодею, познал последнюю истину: любовь — и есть мир. Хрупкий, абсурдный, противоречивый. Но единственный настоящий. «Ты ошибся, Ас, — подумал он, глядя на звёзды. — Всё проходит. Но не любовь. Она остаётся. Всегда». И, впервые за вечность, он позволил себе улыбнуться по-настоящему, без тени сарказма. — Я люблю тебя, — произнес Кроули, глядя в пустоту, точно зная, что эти слова обязательно дойдут до ушей тех, кому они предназначены. Ведь теперь он точно знал: любить — значит не выбирать, а нести в себе всё. Свет и тьму. Прошлое и будущее. Потерю и надежду. Он обнял ангела крепче, прижал его к себе, чувствуя биение сердца, и впервые за вечность ощутил то, о чём прежде не решался мечтать: покой.

Конец