Холод многоэтажек

Прохладный апрельский вечер особенно прекрасен, если проводить его в таком спокойном месте. Слышно стрекотание сверчков, а солнце постепенно прячется за горизонтом, окрашивая небо в бледно-розовый и оранжевый цвета — кое-где оттенки скатываются в фиолетовый, намекая на скорейшее наступление ночи. Осаму Дазай сидит с сигаретой в пальцах на скамейке у дачного домика его друга Николая. Они здесь всей небольшой компанией. Осаму наблюдает за тем, как над грилем поднимается едкий дым, пока совсем рядом с ним Фёдор и Николай спорят о необходимости перевернуть мясо. В такие редкие моменты жизнь ощущается как нельзя приятной и спокойной. Подобное с Дазаем случается редко, ведь обычно все дни похожи один на другой. Все вместе они учатся в университете на факультете Психологии. Судьба свела их в одной группе, и пару месяцев назад они начали общаться, пусть Дазай и Достоевский «невзлюбили» друг друга с самого начала. Их конфликты ничуть не мешают общению и только добавляют той остроты, которой иногда очень сильно не хватает в простой пресности серых дней. Наоборот — в спорах рождается истина и находятся любопытные темы. Жаль, что наслаждаться моментами в полной мере у Осаму не выходит. Учась на психологии, практически невозможно не заметить свои собственные проблемы, потому в определённый момент Дазай понял, что болеет, и пошёл к психиатру за лечением. Изначально он очень скептически относился к таблеткам, но то, что они влияют на нейронные связи, отрицать нельзя. Он решил попробовать пропить курс по назначению психиатра и посмотреть, станет ему хуже или лучше. Лекарства ему не помогают, а только вызывают неприятное ощущение от пропавших куда-то эмоций. У него явно забрали очень важную часть повседневности. Подходящей под подобное состояние Дазай может назвать только лишь ломку от наркотиков — чувства неприглядные, если верить тем, кто испытывал такое на себе. Кости и мышцы выкручивает невидимая сила. Иногда Осаму готов пойти на всё, только бы это прекратилось, но бросить лечение не так просто и нужно время, чтобы не было слишком сильного синдрома отмены. Эксперимент выдался не особо удачным, придётся пробовать другие методы и постепенно снижать дозировку лекарств. Если он не вылечится, то никогда не сможет стать психологом. А Дазай видит в этом своё призвание. Прервав его размышления, Шибусава подходит и садится рядом. Белые волосы падают по плечам вниз, когда он наклоняется, чтобы Осаму поджог его сигарету. Свою он почти что докурил. — Сегодня выглядишь хмурым. Ревнуешь, что сейчас с Фёдором ругаешься не ты? — уголок губ Тацухико дёргается вверх. Действительно: обычно за этим занятием можно застать только их двоих, но сегодня Достоевскому жизненно необходимо убедиться, чтобы Николай не сжёг мясо. Дазай качает головой: — Я рад, что сегодня всё так спокойно. Просто устал. И, конечно, для Шибусавы это очевидно: — Ты уже давненько «просто устал». Фыркнув, Осаму откидывается на скамейке и мечтательно вздыхает, смотря на облака: — Вот однажды, когда я доучусь… и буду работать по профессии… я не буду так уставать. Стабильная отговорка, которая помогает ему держаться на плаву. Хорошо думать, что когда-то станет лучше, представлять себе конкретный рубеж — так и идти к нему не так уж и трудно. Он не считает, что на новой работе ему станет куда радостнее, но по крайней уставать он будет меньше и вполне вероятно, что будет происходить что-то весёлое. Помогать людям ему не так уж и нравится, но вот копаться в чужой голове — лучшее развлечение. Выискивать истинные мотивы, переворачивать виденье клиента на все триста шестьдесят градусов, смотреть, как человек расцветает на глазах: вот ради чего он идёт в профессию. И Фёдор стал его личным интересом, ведь Достоевский даже спустя пару месяцев общения остаётся не до конца разгаданной головоломкой. Будто не хватает ещё совсем немножко, но никак последний паззл не ложится. Шибусава вздыхает. Его тоже явно утомила учёба, как и всех. Он грезит, что обретёт свободу после окончания университета. И в этом явно есть доля правды, если он, конечно, захочет. — Звучит почти невозможно, хотя остался лишь год… Кто только придумал практику сделать летом? — Скажи спасибо, что универ в принципе нам предоставляет практику, — отмечает Осаму. — Я слышал, такое бывает не всегда и студентов отправляют просто восвояси. Тацухико тихо цокает языком, мол, не поспоришь. Тем временем Дазай замечает, что Фёдор и Николай всё-таки заканчивают готовку и заносят всё в домик. Он поднимается и медленно потягивается. Наконец, можно будет забыться и вкусно поесть. Осаму заходит в уютный домик, оставляя дверь открытой настежь: кое-где есть паутина, а по углам много пыли и грязи, но сейчас это скорее создаёт атмосферу и приятный антураж. Даже с порога через окно веранды слышится разговор Николая и Федора: — Это мясо по рецепту, который мне передал отец, а ему — дедушка… — Как называется рецепт, сжечь мясо до раковой корочки? — Если оно сырое… — угрожающе начинает Николай. — Не сырое. Шибусава докуривает и тушит сигарету о подошву своих дорогих туфель. Его богатые родители ужасно строги, так что контролируют каждый шаг сына даже в его двадцать два, зато именно от них он перехватил аристократические замашки. По его шарму воздыхают немало девушек, но Тацу отдаёт своё внимание юношам, от чего часто влазит в скандалы и драки. Открыв шкафчик, Дазай достаёт стопку тарелок: белые с золотистой окантовкой, очень старые, но от того не менее красивые. Кое-где отбились маленькие кусочки, видны царапины от вилки: раньше на этой даче часто собирались. Два года назад дедушка Николая перестал сюда приходить и лёг в больницу. Теперь здесь пора наводить шум новому поколению. Расставив тарелки, Осаму, задумавшись, берёт бокалы, и случайно цепляет своими пальцами чужие — холодные и тонкие. Фёдор сразу же убирает руку, не желая критиковать Дазая за невнимательность, ограничиваясь лишь взглядом. Осаму помогает взять выпивку и садится за небольшой квадратный стол со старенькой бежевой скатертью. По стечению обстоятельств, он сидит напротив Шибусавы, а справа от него пришлось сесть Достоевскому. Тот не очень любит сидеть рядом, но пока не выказывает недовольство, да и деваться некуда. Гоголь начинает рассказывать историю о том, как его знакомые тоже вот так отправились отдохнуть за город и один их друг бесследно пропал. Он всегда нагоняет мистики и интриги, в то время как Фёдор относится ко всему с большим скепсисом, несмотря на свою веру в Бога. — Бесследно напился и пошёл собирать всех собак по дороге, — хмыкает Фёдор. «Друзья» Гоголя никогда не отличались адекватностью. Его всегда тянет на плохие компании, в которых не боятся закона и упиваются веществами. Сам Николай тоже не особо рад таким знакомствам, но азарт к тому, что может произойти, тянет его снова искать приключения. Он рассказывает много любопытного, но все они переживают каждый раз, когда Гоголь куда-то пропадает погулять, и всячески стараются его вразумить, но пока это абсолютно безуспешно. Да и рассказывает он далеко не всё, что значительно ухудшает ситуацию и иногда становится почвой для конфликтов. — А вот и нет. Его нашли мёртвым в кустах рядом с кладбищем. Он накидался веществами и сердце не выдержало, — заканчивает свой рассказ Николай. — О чём только думают эти барыги. Дазай молчит, проводя пальцем по бокалу. Эта тема всегда была довольно трудной для него, поскольку его отец тоже умер от веществ. С одной стороны, люди сами выбирают такой путь и осознанно идут на риск, употребляя. А с другой стороны, разве можно винить настолько потерянного человека? Кто его до этого довёл — он сам, коварные барыги, жизнь или судьба? Осаму не может сказать точно, кто в этом виноват, а потому предпочитает не влазить. — Ты как всегда. Давайте лучше поиграем во что-нибудь весёлое, — предлагает Шибусава, откусывая мясо. Оно получилось вкусным и сочным. Дазай не собирается говорить это Достоевскому напрямую, но знает, что он заметил симпатию к его блюду. — Может, «я никогда не…»? — Это глупости, и так ясно, что я выиграю, — возражает Фёдор, уверенно улыбнувшись. Дазай замирает и смотрит на него боковым зрением, чуть улыбнувшись в ответ. Звучит как вызов. — Что же, если ты так уверен, то пусть проигравший должен будет исполнить какое-нибудь желание! — загорается Николай. — Тот, кто выпьет четвёртый раз, проигрывает. — Ладно, — соглашается Достоевский. — Можете попробовать. Осаму уже хочется выйти покурить, поскольку такие игры ничем хорошим не заканчиваются, но спорить это, в конце концов, тоже весело. Фёдор встречается взглядом с Дазаем и произносит: — Я никогда не сливал всю свою зарплату на старую «мыльницу». «Мыльница» — старый антикварный фотоаппарат, который Осаму купил для того, чтобы фотографировать всё вокруг. Часто на таких вот встречах он делает групповые фото, на которых все получаются не очень хорошо, но зато очень искренне. Достоевский то и дело заставляет удалять фото с его лицом, поэтому до сих пор нет ни одной, где бы его было видно. Кажется, он просто намеренно дразнится, чтобы Осаму больше смотрел на него вживую, а не листал под какой-нибудь романтичный плейлист фотографии. Закатив глаза от такого коварного хода, Дазай отпивает алкоголь из своего стакана. Правила игры предполагают три глотка, но он делает четыре, уже заранее зная, что игра может послужить почвой для неких экзистенциальных вопросов. С ощущением ожога от алкоголя в груди просыпается азарт и интрига. Где-то на грани сознания остаётся тревога: пить при приёме антидепрессантов категорически запрещается. Это как игра в рулетку — никогда не знаешь, какой будет реакция организма. Просто будет тошнить? Закружится голова? Случится припадок эпилепсии, хотя у него никогда не было этой болезни? Уже было многое, но он не прекращает испытывать судьбу. — Я никогда не молился Господу, — произносит Осаму, чтобы заставить Фёдора поскорее потерять очки — и с ужасом наблюдает, как все трое пьют. — Серьёзно? Шибусава? Тот пожимает плечами: — Как-то я на машине сбил какого-то мужчину. Он выскочил прямо передо мной, и я даже не успел затормозить. Там не было пешеходного перехода или чего-то подобного, — Тацухико отпивает ещё и откидывается на спинку стула. — В моей голове всплыло воспоминание, как мы как-то выпивали вместе и Фёдор учил нас молитвам. Так что я молился, чтобы он не умер, и меня не засудили. Попробуй докажи, что я был не виноват. Отец бы просто убил меня за такой скандал для нашей семьи. Николай смеётся: — О, кто бы сомневался. Достоевский у нас настоящий жрец культа. — А ты то когда молился? — спрашивает Фёдор у Гоголя, видимо, проглатывая объяснение по поводу того, какая разница между верующими и жрецами культа. Часто Достоевский просто не хочет им что-то объяснять и игнорирует бредовые вставки про религию, привыкший к несерьёзному отношению к этому с их стороны. Дазай все эти термины отличает и даже немного (или много) читал про религию, но всё равно любит бесить Фёдора, задавая глупые вопросы. — Всё детство. Я был уверен, что у меня в комнате кто-то есть, и если я не попрошу меня защитить, меня сожрут, — посмеиваясь, объясняет он. — Это было просто ужасно, каждую ночь что-то падало и шуршало, я слышал чей-то смех, скрежет когтей. Благодаря таким галлюцинациям на первом курсе я подозревал у себя шизофрению. — Почему перестал? — интересуется Тацухико. — Больше не видел и не слышал ничего такого? Гоголь пожимает плечами: — Такие галлюцинации могут быть от многих болезней. Сейчас у меня такое случается очень редко, и я привык. Думаю, это способ мозга скинуть стресс через адреналин. — Может быть, сказываются подавленные эмоции, — размышляет Фёдор. Николай прекрасно знал, что, стоит заговорить о таком, никто не удержится от анализа и вопросов. Они любят проанализировать друг друга, проверить свои знания и пройти дополнительную мини-практику. Нужно спасать Гоголя от этого всепоглощающего анализа! — Давайте дальше, мы галлюцинации уже на этой неделе обсуждали, — отмечает Осаму. Достоевский бросает на него недовольный взгляд: ему только дай возможность покопаться в чужих мозгах. Дазай не удерживается ему подмигнуть. — Я никогда не… — Николай задумывается, постукивая пальцем по стакану. — Знаю! Я никогда не читал Библию! Всё раздирает от дилеммы: пить или нет. Конечно, по-хорошему в этой игре не стоит врать, но такими темпами завалят не Фёдора, а их обоих. После секундного сомнения, Дазай всё-таки пьёт, параллельно обдумывая отговорку, зачем ему вдруг, ненавидящему религию, читать Библию. Гоголь подсвистывает: — Вот это неожиданно! Да Осаму у нас полон сюрпризов! Достоевский чуть улыбается и подпирает голову рукой, заглядывая Дазаю в лицо: — «Какие же это глупости, Фёдор, разве ты не понимаешь, что это просто наглое враньё?», — передразнивает Достоевский слова Осаму, сказанные однажды в коридоре университета. В тот день Фёдор принёс с собой для анализа на пару Библию, и Дазай не упустил возможности подколоть его по этому поводу. — Я должен был в этом лично убедиться, — изворачивается Осаму. — Как же я могу тебя подкалывать, если совсем не разбираюсь в теме? — Воздыхатель Фёдора пытается начать разбираться в том, что близко его второй половинке! Ну что за прелесть, — наигранно-искренне подначивает их Николай. Шутки про то, что они встречаются, начались ещё с самого начала их знакомства и продолжаются по сей день, видимо, не надоедая Гоголю даже спустя столько времени. Дазай вздыхает, а Достоевский пожимает плечами: — Пусть старается лучше. Пока у меня не возникает желания начать грешить, не впечатляет, — холодно говорит он, из-за чего Осаму не выдерживает и щипает его за плечо. Сколько ещё он будет стебаться? Тот недовольно фыркает. Николай и Тацухико переглядываются. Шибусава хитро прищуривается: — Я никогда не… списывал на экзамене. Все в компании знают, что Николай списывает постоянно и очень успешно. Неужели Тацухико поменял тактику и решил таким образом завалить в игре Гоголя? Шибусава хорошо знает, что против Дазая и Фёдора вместе ему не победить, потому выбрал их общей жертвой Николая. — Какое предательство! — произносит Гоголь, но выпивает. Дазай сам бы не прочь списывать, но зачастую ему слишком не хочется этим заниматься — куда проще нагородить какой-то заумной ерунды на два листка, читать которую преподавателю станет попросту лень. Фёдор размышляет над своим ходом, задумчиво покачивая алкоголь в стакане из стороны в сторону. Пытается решить, видимо, в какую сторону играть дальше и кого валить. Осаму замечает в его глазах озорную искру, и в этот момент, видимо, Достоевский решает забить на итог и просто повеселиться — или заставить проиграть всех сразу. Дазай уже предвкушает какой-то ужасный ход, но такого не ожидает: — Я никогда не целовал мужчину. Эта тема всегда была у них окутанной намёками. Они не говорили прямо, но Фёдор, по единогласному неозвученному мнению, может быть гомофобом. Непонятно, как они сдружились, но терять эту дружбу из-за такого не хотелось. Достоевскому простительно, учитывая его опыт в религиозной строгой семье — он оттуда уже уехал, но стабильно наведывается к родителям, и каждый раз ему только больше промывают мозги. Дазай не знает, как к этому относятся другие, но для Осаму было очевидно, что Фёдора тянет к ним в том числе и потому, что подсознательно хочется выразить свою ориентацию хотя бы через других. Да и Достоевский не раз защищал их в каких-то дурацких разборках и бил лица всем, кто смел только обозвать их. Так что всего лишь вопрос времени, когда он решит озвучить или продемонстрировать свои предпочтения, и никто не хотел его торопить. Пьют все трое; Николай чувствует себя неловко, ведь ещё не рассказывал им о таком опыте и никто точно не знал, совпадают ли его вкусы с вкусами остальных. Это его первое признание в таком ключе. Достоевский хмыкает. — Неожиданно, но приму к сведению. У хулиганов ещё одна причина тебя перевстречать. — А у меня ещё одна причина набить им пару синяков, — отвечает Николай. Любопытство сжирает Дазая — ему ужасно хочется узнать, с кем же Гоголь целовался в первый раз, но он решает не портить интригу, а потому думает над своим ходом. Он уже пил трижды — следующий ход Николая, если будет про него, сделает его проигравшим. Сейчас есть возможность сказать что-то про Гоголя, чтобы проиграл он, но всё-таки остудить пыл Фёдора дороже. Остаётся надеяться, что Николай подыграет и скажет что-то, что не будет относиться к Дазаю. — Я никогда не лежал в больнице, — произносит Осаму, отчётливо помня, что в начале года Достоевский слёг туда с пневмонией. Предполагать, что Гоголь не лежал в больнице — затея рисковая, но больше ничего в голову не пришло. Пьёт правда только Фёдор. Дазай облегчённо выдыхает, внимательно наблюдая за Николаем. Тот задумчиво прищуривается, заинтересовываясь чем-то — видимо, алкоголь выбил из его памяти мысль, что они собирались завалить Фёдора и заставить его исполнять желание, и поселил какие-то куда более важные и глубокие размышления. Молчание затягивается, и Тацухико открывает рот, чтобы заполнить паузу какой-нибудь историей, но Гоголь всё же говорит: — Я никогда не целовал девушек. Даже в щёчку. Смотрит пристально на Достоевского — неужели он что-то знают про такую ситуацию? Но Фёдор не пьёт. Пьёт Шибусава, никак это не комментируя. Николай и Достоевский ещё пару секунд смотрят друг на друга, вспоминая, видимо, какую-то общую ситуацию, которую пока не хотят рассказывать остальным. Они дружили ещё до университета, так что их историй слушать не переслушать. Тацухико бросает заинтересованный взгляд на Гоголя, и в этот момент становится понятно, что он хочет выиграть, ведь следующим ходом Фёдор заставит проиграть их всех. Опьянённый разум Шибусавы упрямо не хочет уступать никому. — Я никогда не был в шаге от суицида, — внезапно говорит Тацухико. Похоже, ему уже не важно, кто проиграет, а важен лишь ответ на беспокоящий его вопрос от Николая. Похоже, он стал свидетелем чего-то, что навело его на мысль, что Гоголь хочет свести счёты с жизнью. Игра накаляется, а недоговорки сейчас ощущаются немного остро. Негласно вышло так, что они в силу своей профессиональной деятельности пытаются угадывать что-то сами, а не спрашивают напрямую — тоже своего рода развлечение. Николай сидит, не пошевелившись, а Шибусава, увидев это, переводит взгляд на Дазая — выжидающе, словно хочет узнать, правда ли все его бинты только лишь способ привлечь внимание. От этого становится неприятно, но Осаму может смириться с поражением. Только вот вместе с ним пьёт и Фёдор. За столом падает тишина. Дазай обдумывает, как так могло получиться, но не находит в информации ничего для себя особо удивительного. Спустя минуту он наконец говорит: — Ну вот, видишь, Фёдор, всё-таки ты проиграл. Я готов пожертвовать собой на благо другим… так что я проиграл с тобой. Всё логично! — Ты себя обрёк в тот момент, когда решил пощадить Николая, — пожимает плечами Достоевский. Он не выглядит так, словно его чем-то задел последний вопрос. — Ну и, что вы нам загадаете? Тацухико и Николай перешёптываются пару секунд, а Дазай тем временем пытается разглядеть выражение лица Фёдора боковым зрением. Но ничего не выражает в нём ни беспокойства, ни печали. Полное спокойствие и расслабление, следы ушедшего азарта — и совсем немного волнения по поводу предстоящего желания. Наконец, им выносят приговор. — Мы загадываем вам… поспать сегодня на одной кровати, — говорит наконец Николай. — В одном только белье, — добавляет Шибусава. Его взгляд откровенно игривый. — Может, хоть это поубавит ваш пыл к ссорам. — Какое клише. Ну разве же обязательно если кто-то ссорится, это значит, что им надо поебаться? — реагирует Фёдор, подпирая подбородок рукой. — Вот и проверим.