Холод многоэтажек

Вместе они сидят примерно ещё час, обсуждая максимально отдалённые темы. Пьянеют они только больше, но пока хорошо держат контроль. После ужина всё кое-как убирается. Николай показывает Осаму комнату на втором этаже постройки, где им придётся спать сегодня с Достоевским. Она выглядит тоже довольно потрёпанной, но при этом уютной. Старый светильник мигает время от времени, то вспыхивая жёлтым светом, то приглушённым и едва заметным — его на ночь лучше выключить, чтобы не случилось замыкания. Оставшись наедине, они довольно долго молчат. Дазай рассматривает уже затёршиеся кое-где дырявые шторы бежевого оттенка, выглядывая в окно, в беспроглядную тьму. Район этих дач уже давно не жилой, приезжают сюда редко, да и расположение не самое выгодное. Фонари, конечно, не горят, так что складывается ощущение, что за стеклом сплошное ничего. От этого занятия Осаму отвлекает Фёдор, который садится на кровати, закрывает глаза и начинает шёпотом едва слышно читать молитву. Дазай тихо хмыкает, считая это занятие абсолютной глупостью. Что-то подсказывает ему, что под «уберечь от лукавого» Достоевский имеет ввиду его. Ну что же — остаётся надеяться, что это не поможет. Где-то глубоко в душе Дазай понимает, что мог бы проявить инициативу и всё же завоевать Достоевского во всех смыслах, но он пока к нему присматривается. Сейчас хочется больше внимания уделять своему ментальному состоянию: его отношения с бывшим оказались утяжеляющим обстоятельством его самочувствия. С тех пор Осаму перестал пытаться закрыть свои потребности отношениями, предпочитая только беспорядочные связи на одну ночь. Желание открыться кому-то новому и, наконец, найти стабильность, маячит где-то перед глазами. Но пока что Дазай не торопится. И Фёдор ему нравится. Больше, чем другие друзья. Другом Достоевского назвать трудно, зато легко — соперником. В самые трудные времена именно воспоминания об их перепалках останавливают Осаму от шага в пропасть, заставляя всё-таки понадеяться на то, что впереди будет что-то интересное, что сможет заставить его прожить ещё какое-то время. А потом ещё. И так до тех пор, пока будет за что цепляться. Когда Фёдор заканчивает молитву, Дазай наконец отворачивается от окна. В этот момент ему кажется, что где-то вдалеке мелькает фонарь, но очень быстро тухнет. Прищурившись, Осаму замирает на миг, ожидая, не появится ли свет ещё раз, но ничего не происходит. Он садится на кровать с другой стороны и сразу ловит взгляд Достоевского. — И давно ты был в шаге от суицида? — спрашивает наконец Дазай. — А ты? Осаму тоже молчит. Тишина затягивается на несколько минут, и Достоевский решает сменить тему: — Мне вот интересно, что такого случилось у Николая с Тацухико. Гоголь всегда скрытный, но не настолько. Вдруг Шибусава отговорил его от суицида и тот его на эмоциях поцеловал? — Может быть. Но почему тогда он пить не стал? — Дазай падает на кровать, расслабленно смотря на потрескавшийся сероватый потолок. — Может, отрицает сам факт произошедшего. Или же не хотел слышать от нас допрос. — Он всё-таки твой лучший друг. Мне казалось, вы делитесь подобными вещами. Фёдор задумывается над этим, немного напряжённо теребит пуговицу на рукаве своей рубашки, словно хочет её оторвать прочь. Дазай всегда мастер говорить ему вещи, которые ощущаются как пощёчина. За это, наверное, он его и недолюбливает, и одновременно с этим так жаждет с ним говорить. — Давай уже лучше спать. Завтра поговорим на трезвую голову. — На трезвую голову мы можем только поспорить и перейти на аргументы с применением физической силы, — отмечает Осаму. — Не хватало ещё сбивать костяшки из-за тебя. Дазай тихо смеётся. Кое-как поднявшись с кажущейся удивительно мягкой кровати после долгого тяжёлого дня и колки дров для мангала, Осаму потягивается и вздыхает. Снова его взгляд цепляет фонарик за окном, который на этот раз попал ровно в их окошко и коснулся светом штор. Дазай почти готов сбросить это на смесь таблеток с алкоголем, но и Фёдор туда смотрит, значит, видит то же самое. — Может, они пытаются подглядывать? — озвучивает своё предположение Осаму осторожно, немного шутливо, поскольку эта версия не реалистична. — Нет, слишком далеко, это за пределами участка, — подтверждает его мысли Достоевский, но затем успокаивает: — Может, кто-то просто дурачится. Пару секунд Дазай всё ещё всматривается в окно, но решает забить на это. Вызывает какое-то странное беспокойство то, что именно в их дом, который светится на многие мили среди темноты, решили посветить фонариком. Забор на участке не слишком надёжный, а потому почти кто угодно может через него перелезть. Осаму начинает расстёгивать пуговицы своей рубашки, спиной к Достоевскому. Судя по шороху одежды, тот занимается ровно тем же. Дазай выключает лампу, чтобы они не увидели ничего лишнего и дать волю фантазии. — Не переживай, Осаму, я не увижу ничего нового, — комментирует Фёдор. Дазай закатывает глаза. Условие желания кажется забавным: оголятся вот так в любом случае некомфортно, а особенно перед Достоевским. Конечно, он знает, что они уже взрослые люди и подобные вещи не должны выбивать из колеи, что Фёдор ничего не сделает и не будет проявлять какую-либо инициативу, но всё-таки… Достоевский первым заканчивает снимать вещи и ложится в кровать. Дазай, помедлив немного, тоже всё складывает рядом на тумбу возле лампы, прежде чем залезть под тонкое одеяло. Присутствие Фёдора кажется ощутимо-ярким до невозможности, одновременно и жарко, и колюче-холодно. Хорошо, что погода не убьёт их жарой сегодня. Осаму почти уверен, что Достоевскому тоже не очень удобно. Чувство трудно назвать смущением, но и неприятным оно тоже не было. Отвернувшись спиной к Фёдору, Дазай проверяет сообщения в телефоне, ощущая явно на себе чужой тяжёлый взгляд где-то между лопаток. Очевидно, Достоевскому мешает свет, но не отписать Накахаре, что он сегодня не будет дома, нельзя. Их диалог с бывшим выглядит сейчас как сводка короткой информации. Возможно, от части Осаму надеется хотя бы через подобное не потерять связь с ним. Для простого общения и деления быта Чуя ему подходит, к тому же они были неплохими приятелями. Выйдя из чатов, он ставит будильник на всякий случай, если вдруг будет слишком долго спать. Звук у него всегда выключен, потому что даже самое спокойное уведомление заставляет раздражаться. В свой телефон Достоевский не заглядывает и нигде в поле зрения он не лежит. Может, под подушкой? Или он ему настолько не нужен, что лежит в кармане брюк на стареньком кресле? Осаму переворачивается обратно на спину и замечает уголком глаза внимательный взгляд Фёдора. В темноте его глаза слегка отдают винным оттенком, который так и норовит опьянить ещё больше. Спустя миг Достоевский хватает его за бинт на руке и дёргает в игриво-агрессивной манере: — Мне кажется, это не «минимум одежды». Ты замотан с ног до головы. — А тебе так хочется рассмотреть меня без ничего? — интересуется Дазай, в той же манере дёргая руку обратно. — Это против правил. — Знаешь, никто на моё обнажённое тело ещё не жаловался… — начинает говорить Осаму, и Фёдор — видимо, чтобы помешать ему начать рассказ про очередной свой вечер в баре, — дёргает бинт так сильно, что тот открывает участок кожи. Достоевский, разумеется, ловит момент, вцепляется в руку пальцами, чтобы рассмотреть каждый показавшийся теперь шрам. Дазай хватает его за шею свободной рукой, ощущая, как мало, на самом деле, осталось в нём контроля после такого количества выпитого. Пальцы касаются обжигающе холодной почти белой кожи и его словно бы прошибает электричеством. Ощущается, как дёргается кадык, а по выпирающим ключицам хочется провести пальцами с силой, оставляя на них синеватые следы. Но вместо этого Осаму говорит почти что на ухо: — Что, нравится смотреть на изуродованные участки кожи? Наверняка половина чатов в твоём телефоне это каналы с запрещёнкой, где много крови и трупов. Не думаю, что для психолога нормально таким быть. Но я могу сделать одолжение и попрактиковать с тобой что-нибудь такое. Это наполовину шутка, наполовину вопрос. Разумеется, Дазай вовсе не осуждает подобные увлечения и даже поддерживает их, и такой факт о Достоевском будит внутри необычный спрятанный ранее трепет. Фёдор вырваться не пытается. Вместо этого сверлит своим взглядом, и это выглядит так, словно он хочет его сожрать. Едва ли не впервые столь интимная обстановка. Они медленно соприкасаются разумом, пытаясь лезть в голову друг другу — настоящая эйфория. Внутри Достоевского одновременно темно и очень глубоко, словно всё вот-вот сомкнётся стенами и закроет его в тесную ловушку. Хотелось бы, но сейчас не время, а потому Осаму разжимает пальцы, будто ещё секунда зрительного контакта способна его убить. Садится на кровати, свесив ноги обратно на колючий ковёр. Одеяло падает, открывая вид на всю спину. Он закрепляет бинт обратно и достаёт из кармана пачку сигарет. — В следующий раз, если захочешь подержать меня за шею, просто попроси как следует, — бросает Фёдор. Берёт из его пачки сигарету тоже и поджигает её прямо в кровати, ничуть не переживая испортить простынь ожогами от пепла и искр. Дазай открывает окно и ставит практически пустую чашку с водой на кровать: она будет вместо пепельницы. Конечно, Осаму смог взять себя в руки и не сжал горло Достоевского до синяков или асфиксии намеренно. Получилось, что он дразнит сам себя. Фёдор же откровенно провоцирует и дразнится. Впрочем, садистская натура Достоевского никогда не была для Дазая секретом — может, и мазохизм прячется где-то близко, а от того Фёдору хотелось бы, чтобы Осаму исполнил свои предложения. — Как ты хотел умереть, Фёдор? — спрашивает Осаму. Слова резко контрастируют с ранее сказанными, но это почему-то ощущается правильно. Фонарь снова светит им в окно. Хаотично, никакой методичности нет, но Дазай начинает думать, что это может быть какое-то поломанное устройство или что-то вроде того: уж точно не человек. — Я хотел утопиться, — безразлично произносит Достоевский. Осаму сразу же переводит на него свой взгляд, внимательно изучая ничего не выражающее лицо. — Причин этому было много. Начиная от непринятия себя в человеческом подобии, заканчивая скукой. Думаю, у тебя тоже нечто похожее. — Что тебя остановило? — Просто ерунда. Кто-то позвонил и ошибся номером. Думаю, в тот момент меня мог уберечь Господь. — Уголок губ Достоевского дёргается вверх. — Потом я отвлёкся на что-то ещё… и так медленно ушёл с моста прочь. — И с тех пор… ты думал об этом снова? — Хочешь предложить мне парное самоубийство? Мне казалось, что это дело очень личное… — Фёдор хмыкает. Дазай намеренно игнорирует его флирт, надеясь всё же услышать настоящий ответ, поэтому Достоевскому приходится вздохнуть и всё-таки добавить честно: — Думал. Но это не имеет значения, поскольку я не могу это совершить. Я знаю, что Господь меня не простит, и не хочу портить себе существование подобной слабостью. Для Дазая это никогда не было слабостью. Скорее всепоглощающим отчаянием. Что же Фёдор так отчаянно хочет получить и не может? Что его гложет? Может… одиночество? Иначе почему бы ему общаться с людьми, с которыми у него не слишком уж сходятся увлечения? Скорее всего, эта дурацкая вера в Бога спасает Достоевского ежедневно, и именно поэтому он реагирует так остро, когда Дазай пытается лишить его этой опоры. Сердце Осаму выедает некая зависть, что Фёдору что-то помогает, — то, что не помогает ему самому. Хочется посмотреть, что Достоевский будет делать, когда лишится такого костыля. Хочется заставить Фёдора оказаться на дне вместе с ним и посмотреть, как тот будет действовать. — Не все такие мысли имеют смысл, — произносит наконец Осаму, оставляя все грязные слова на подкорке сознания, зная, что вернётся к ним как-нибудь перед сном. — Даже те, которые для тебя «относительно логичны». Мы же проходили тему с голосом болезни. Иногда мозг запоминает паттерн и воспроизводит его даже тогда, когда он неактуален. — Кто бы говорил. Хмыкнув, Дазай переводит взгляд на огонёк сигареты. Спорить не имеет смысла. Через пару секунд молчания Осаму перестаёт делать вид, что Достоевский не ждёт от него подобных откровений в ответ. Общение с Фёдором достаточно двулико: в один момент хоть и кажется, что Достоевский видит его насквозь, в другой возникает чувство, что Дазай для него столь же запутан, как и он сам для него. Как будто сейчас схожесть вовсе не сыграла на руку. Они оба — лучшие студенты курса, и могут понять кого угодно, от маленького ребёнка до серийного убийцы, но когда дело касается собственного разума и попыток понять друг друга… Игра становится по-настоящему любопытной. — Да, у меня схожая причина. Иногда моё нахождение здесь кажется невыносимым. К тому же, эти мучения не всегда окупаются. Если долго не ощущаешь удовольствия, так зачем продолжать бесконечно терпеть? — И почему ты… всё ещё здесь? «Потому что всё же что-то ещё доставляет мне удовольствие». Эту мысль Дазай оставляет при себе, оставив Фёдору пространство для интерпретации. Сам же говорит кое-что другое: — Умереть не так просто, как кажется. Попасть в психбольницу — не самый лучший вариант отдыха. Поэтому после двух неудачных попыток я зарёкся, что следующий раз совершу только наверняка. К тому же, в жизни появились новые переменные, — улыбка невольно касается его губ. — Как будто не похоже, что сейчас у тебя в жизни всё лучше. Мне показалось, что твоё расставание с бывшим тебя расстроило, — отмечает Достоевский. — Не без этого, — соглашается Дазай. — Но кому, как не тебе, знать, что интерес — лучшее, что может послужить смыслом жизни? Мне любопытно, что будет дальше. Любые изменения так или иначе несут в себе интригу. — На самом деле, исход вашего общения был понятен с самого начала. Вы друг другу не особо подходили. Он яркий, как огонёк, но при этом довольно поверхностен. Ему разбираться в твоих лабиринтах в башке не особо хочется. Дазай фыркает: — Я сам стал инициатором расставания. Понял, что не получу чего хотел, вот и не стал тратить время и силы. — Ну-ну. И, конечно, если бы не это, он самоотверженно пытался бы тебя «спасать». — Да! — В тебе говорит твоё эго, — Достоевский хлопает его по плечу и посмеивается. — Ну тогда давай поспорим. Я его верну и он… — Проявит инициативу в понимании тебя. Идёт. Формулировка отвратная, и Дазай почти может сказать, что он проспорит, но попытаться определённо стоит. Вернуть Накахару это полбеды, а вот чтобы тот его понять захотел это посложнее. Осаму тушит сигарету. Решает не отвечать на предложение, ведь Достоевскому ответ и не нужен. Всё понятно и так. Выбросив свой окурок туда же, он ложится обратно. Чтобы не осталось неприятного запаха от сигарет, Дазай выставляет чашку на подоконник с другой стороны и закрывает окно. Тоже укладывается на кровать. Пока поправляет одеяло, задевает ногу Фёдора, и тот его шутливо пинает, как будто недоволен физическим контактом, как таковым, однако всё же выбирая ещё более тесный для отмщения.

***

Утро начинается не с будильника, а с Гоголя, стучащего в дверь с неимоверной активностью. Подумав о том, что он точно может вломиться и сделать что-нибудь, они заранее подставили под ручку стул. Тяжёлый вздох Фёдора слышится почему-то очень близко и громко, а голова раскалывается. Дазай открывает глаза и видит прямо перед собой чёрные волосы Достоевского. Медленно приходит осознание, что во сне они всё-таки подвинулись друг к другу вплотную, и он хитро улыбается. Рука Фёдора каким-то образом оказалась у Осаму на шее и запуталась в отошедшем от края бинте, а рука Дазая мирно покоится у Достоевского на спине. Осаму чувствует себя виновным в каком-то «преступлении», но убирать руки сейчас смысла нет. Фёдор тоже медленно осознаёт все факты и хмурится от солнца, пробивающегося через занавески. — Пора вставать, голубки! — нараспев произносит Николай раздражающе громко, зато весело. Такое ощущение, что похмелье его совсем не скосило. Возможно, он с Шибусавой уже успел выпить ещё и утром. Они решают его проигнорировать. Достоевский распутывает бинт, опираясь локтем на плечо Осаму, и Дазай ничего не может с собой поделать: смотрит внимательно, рассматривая черты на бледном лице впервые так близко. Убирает руку со спины, хотя этого делать совсем не хочется. Возникает ощущение упущенной возможности, словно они могли бы провести время как-то по-другому, но таких ночей у них будет ещё много и можно позволить себе растянуть их небольшую игру. Осаму помогает ему распутать бинт, чтобы поскорее освободиться от такого близкого контакта и не сорваться. Кажется, когда он был пьян, то самоконтроль был получше. Да и уже утро, пора пить лекарства, или отмена сегодняшней дозы даст ему в подарок внезапный возврат всех подавленных эмоций за два часа. Дазай начинает одеваться, когда внезапно слышит приближающие шаги босых ног по полу. Фёдор подходит к нему сзади и позволяет себе поправить бинт, который, видимо, не успел заправить. Осаму чуть поворачивает голову, но Достоевский не обращает на это внимание. При утреннем свете Дазай может рассмотреть боковым зрением его тело, чем делает себе и своему возбуждению только хуже. Наклонившись в упор, Достоевский произносит шёпотом на ухо: — Можешь пить свои таблетки, я и так знаю. Надеюсь, до тебя уже дошло, что эта затея не очень и пора прекращать. Откровенно приятно, что он всё понял и заметил. Не дожидаясь, пока Фёдор отстранится, Осаму отходит к тумбе ближе и достаёт таблетки из рюкзака. Отмеряет нужную дозу и запивает водой из бутылки. Не стоит делать слишком большие перерывы, а он должен был принять их ещё часа четыре назад. Конечно же, Достоевский выдёргивает у него из рук прозрачный контейнер на три маленьких отсека и пытается узнать таблетки, вертя в руках, но они без каких-либо опознавательных знаков. Вопрос задать он не решается, — должен же сам узнать! — молча возвращает их на место и идёт одеваться. Дазай тоже спешит поскорее натянуть на себя привычную «броню»: с каждым сантиметром закрытой одеждой кожи он постепенно возвращает себе контроль и просыпается окончательно. Вспомнив про чашку на подоконнике, Осаму открывает окно. Чашка оказывается пустой. Моргнув, Дазай осматривает её ещё раз и даже выглядывает из окна по сторонам, но нигде двух потухших сигарет не находит. Нет даже пепла. Он же не мог выкинуть это сам? Он категорически не собирался мусорить у друга на участке — да и на природе в принципе. Ветра сильного тоже не было, и какой ветер мог бы унести влажные окурки? Нахмурившись, Осаму запирает окно и отходит в середину комнаты. Фёдор на его движения внимания особо не обращает и, кажется, спешит за аспирином, а потому выходит в коридор. Надо бы потом обсудить эти странные случаи. Гоголь сразу налетает на Достоевского с расспросами, а Дазай надеется проморгаться, и идёт на кухню вымыть чашку. Может, ему вчера было очень плохо из-за смеси антидепрессантов с алкоголем, и поэтому ему вообще разговор с Достоевским привиделся? Они бы не курили и это объяснило бы пропажу окурков, но чашка то всё равно стояла на подоконнике. Какой смысл её выставлять, если в ней ничего не было? На кухне к нему подходит Шибусава. Выглядит он уставшим и немного помятым, видимо, похмелье до него добралось тоже. — А что это вчера было, ты видел, что у Николая какие-то суицидальные наклонности? — интересуется Осаму. — Я расскажу, если скажешь, как прошло у вас, — хитро улыбается Тацухико, опираясь на тумбу и внимательно изучая каждую его эмоцию. Дазай доволен произошедшим, но всё-таки не уверен, занимается он больше мазохизмом или садизмом, оттягивая их сближение. — Мы попытались немного поговорить и пооткровенничать. Но каждому интересно догадаться обо всём самому, как всегда, поэтому мы просто уснули. — Поразительно: когда кто-то один в отношениях сука и не даёт второму, отношения могут продвигаться, а если таких суки две, тогда, кажется, это надолго. Очень жду, когда вы наконец переспите. Осаму смеётся. — Просто так гораздо интереснее. Отставив чистую чашку сушиться, Дазай поворачивается к Шибусаве и выжидающе смотрит. Тацухико произносит: — Мы с Николаем вчера целовались. И до этого пару раз, когда пересекались пьяные. Но стоит алкоголю выветриться, мы снова становимся просто знакомыми, и как будто ничего общего нас не связывает. Я думал, может быть, он просто не помнит. И да, я предполагал, что Николай от неосознанного риска перешёл к осознанному, потому и спросил про суицид в игре. У нас разговоров по душам никогда не происходит… и выведать правду можно только каким-то обходным путём. — Ему нужно время к тебе привыкнуть, и потом, думаю, подпустит. Он даже от Фёдора некоторые вещи сейчас утаивает. — Я понимаю, но иногда так бесит, что он не может просто со мной поговорить, — признаёт Шибусава. — Он точно как свободная птица, ещё и в руки не даётся. Но я постараюсь всё-таки приманить. Постепенно хмельные головы начинают обрабатывать информацию, но разговоры как-то плохо клеятся. Уже завтра нужно идти в университет, а значит, что сегодня придётся делать задания и готовиться к учебной неделе. Хорошо хоть у Дазая не будет смены на работе, потому что он взял себе отпуск на неделю — заслуженный, впрочем. Есть вероятность, что его выберут для поездки на научную конференцию в другой город, где он будет представлять интересы университета. Если же нет, то это в любом случае хорошая возможность отдохнуть. Больше всего неприятно от того, что утром ещё и нужно куда-то ехать после их интересных посиделок. Конечно, они и так постоянно общаются, но в идеале бы учёбу из их взаимодействия хотелось бы свести к минимуму. В дороге Дазай проверяет сообщения, и от Накахары остаётся лишь сухое «прочитано», а статус сети «недавно», что, впрочем, неудивительно. Но Осаму успокаивает видеть, что он читает — значит, интересуется, или, по крайней мере, с ним всё в порядке, чтобы он мог прочесть. Любопытно, злится ли Чуя, когда Дазай не ночует в их квартире? Или же наоборот, устраивает себе одинокий приятный вечер? Они с Накахарой познакомились в университете, хотя Чуя и учится на другой специальности. Как-то пересеклись на курилке и подрались из-за какой-то ерунды, а потом начали общаться. Через пару месяцев решили даже снять квартиру одну на двоих — экономии ради. Ещё через месяц начали встречаться и сдвинули кровати. Но их несхожесть, сыграла с ними, как всегда, злую шутку. И Накахара явно не оценил, когда Осаму из весёлого паренька превратился в кого-то с остро выраженными «сомнительными» наклонностями. Ему не особо нравились темы, которые интересовали Дазая, ибо «зачем задумываться над этим и делать себе философский кризис». Чуя начал ревновать его к каждому столбу и попытался ограничить круг общения, заявляя, что это делает лучше для его состояния. Дазаю это очень не понравилось: кто-то смел оправдывать своё собственничество «лечением», ещё и психолога! В общем и целом у них совсем не сложилось. Осаму понятия не имеет всё ещё, по какой причине Накахара к нему так прикипел. Как будто Дазай просто сувенир у него на полке или доказательство чего-то. Чуя быстро устал от его реакций, и после очередной ссоры они разорвали отношения. Зарплаты у обоих не хватает, чтобы снять отдельное жильё, и в общежитие вернуться не получится. Так что им приходится делить квартиру дальше. А, может, не совсем только поэтому. Для Осаму совместная жилплощадь — шанс залезть кому-то в голову и узнать совершенно непонятный ему лично взгляд на вещи, а для Накахары... кто знает. И всё же он никуда не уходит. В квартиру Осаму возвращается уже ближе к обеду. Когда он заходит, то практически сразу натыкается на Чую. В выходной он предпочёл заняться своим любимым занятием: рисованием. Холст стоит посреди их общей комнаты, в руках у Накахары палитра, а рыжие волосы осторожно собраны в хвост. Громко играет металл. Для вдохновения Чуе музыка всегда необходима. Обилие алой краски на холсте неизменно вызывает у Дазая интерес. Накахара рисует свою обсессию: некоего Арахабаки, который ему мерещится уже долгие годы и служит для него музой. Алый силуэт с чёрными узорами по всему телу напоминает то ли демона, то ли бесплотного духа, сотканного из огня и крови. — Уже вернулся. Как-то быстро, — комментирует Чуя, всем своим видом намекая, что его возвращению не особо рад. — Как прошло? — Как обычно… выпили, поиграли в разные игры. На утро все мучаются от похмелья и разъезжаются по домам, — отвечает Осаму, скидывая обувь в прихожей. Он хорошо знает, что Накахара хочет услышать, а что не хочет, поэтому сокращает описание вечера до пары обезличенных предложений. — А ты как провёл ночь? — Рисовал. Так что скоро пойду спать, а ты будешь сидеть тише воды и ниже травы. Понял? Дазай хмыкает. Где-то внутри что-то приятно греет от мысли, что люди так горят своими хобби, что могут целую ночь просидеть за ним. Он бы очень хотел вновь вернуться к своему увлечению писать рассказы, но уже почти год не может к этому занятию практически ничего ощутить. Явно не хватает чего-то нового. — Понял, — наконец говорит Осаму, не рискуя игнорировать его — это уж точно не поможет вернуть его расположение. Он не знает, что будет в случае, если он Фёдору проспорит, но, очевидно, проигрывать не собирается. Пока что. Приведя себя в порядок после сомнительной ночёвки, Дазай выходит из ванной с влажными волосами и садится в комнате на свой диванчик. Комната не то что бы большая, но два односпальных дивана в ней помещаются. Раньше в квартире стоял письменный стол посредине, но из-за него не было куда поставить холст, так что его разобрали и поставили на балкон. Теперь учиться и работать за ноутбуком можно либо на тумбочке у дивана, либо на кухне. Но от того комната не стала менее уютной — наоборот, стала творческой обителью. Сейчас правда она кажется Дазаю не очень приятной. Ощущается, что в комнате гораздо больше ощутимо присутствие Чуи, чем его собственное. Не хватает пространства. Чуя продолжает рисовать, так что пока шуметь можно спокойно. Осаму заходит в мессенджер, проверить, появились ли какие-то новости по поводу поездки. Пришло сообщение от преподавателя! Наконец, вот оно. Сейчас он и узнает, будет ли ехать куда-то. Несколько мгновений Осаму смотрит на неоткрытое сообщение, силясь ощутить трепет или интригу, но у него выходит слабовато. Бросив это занятие, он всё-таки открывает его и читает. О. На поездку назначили двух студентов, поскольку они набрали одинаковое количество баллов — кто бы сомневался. И ехать Дазаю придётся вместе с Достоевским. Уже на месте только один, тот, кто пройдёт во второй тур, получит автоматы в семестре и безлимитную возможность отгулов с этого предмета. Это, конечно, замечательно, но продлевает их соперничество на ещё одну новую ступень. Проиграть в таком вопросе Фёдору было бы просто сокрушительно. Теперь он будет только про это и думать, а ещё шерстить интернет в поисках дополнительных знаний по теме проекта половину ночи. Ругательство срывается с губ быстрее, чем он успевает себя остановить. Чуя поворачивает к нему голову: — Что, будешь ехать с Фёдором? Кажется, ситуация Накахару крайне забавляет и такой исход для него был очевиден изначально. — Опять у нас одинаковое количество баллов. Чуя пожимает плечами, мол, ожидаемо. Дазай вздыхает, молчаливо соглашаясь с этим утверждением. Он не замечает, как Накахара бросает на него взгляд. Вместо этого долго смотрит на сообщение, прежде чем отписать преподавателю благодарность. Ловит себя на мысли, что ему очень интересно было бы увидеть, какая реакция была у Достоевского в первые секунды. Хотелось бы узнать, всё равно ли ему или же наоборот мысль о том, что вместе с Дазаем придётся терпеть долгую дорогу, вызывает у него раздражение... или азарт. Поэтому он пишет ему сообщение: «Вот видишь, Феденька, господь наказал тебя за вчерашнюю пьянку». «Ты знаешь, как туда можно доехать?». Никакой реакции! Ни смеха, ни замечания, что имя Господа нужно писать с большой буквы. Осаму недовольно хмыкает, снова он сначала хочет закрыть практический вопрос. «Сейчас узнаю». Несколько минут поиска в интернете откровенно не радуют. Прямого маршрута нет, и придётся ехать и поездом, и на автобусе. Ещё и ночевать там где-то в перерыве между графиком отъезда. Пиздец. Внезапно сверху выскакивает уведомление: «Я всё решил. Поедем на машине, я поведу. С тебя должок». Дазай совсем не понимает, какую эмоцию он от этого испытывает, но она пробивается даже через наглухо подавляющие всё таблетки. Он точно знает, что поездка будет незабываемой.