Холод многоэтажек

Заснуть удалось с трудом. Во сне он лежит точно здесь же, на своей кровати и в своей комнате. Вокруг никого — Накахары, как и его вещей, не видно совсем. Он сонно потягивается и пытается повернуться, когда вдруг ощущает холодок по спине, что пробирает затем всё: его ноги и руки, даже голову, хотя такой странный озноб Дазай ранее никогда не чувствовал. Конечности постепенно немеют, а позади него словно клубится липкая вязкая темнота. Смотрит прямо на него — через все слои плоти и костей прямо в душу. Осаму пытается посмотреть, что там, за его спиной, но не может пошевелиться. Первая мысль — мысль во сне, то есть он осознанный? — что это похоже на сонный паралич. Дазай не думает, что спит, скорее, очень даже наоборот, уж больно реалистична картина вокруг и даже его мысли выглядят максимально правдоподобно. Он пытается расслабиться и отвлечься, ведь чем больше сопротивляешься — тем сильнее паралич схватывает. Но по его телу начинают ползти призрачные чёрные руки, сжимая затем плотно шею, и перекрывают дыхание. Рациональность отходит на второй план: нехватка кислорода слишком реальна, чтобы быть просто иллюзией. Он чувствует, как дёргаются под чужой хваткой мышцы шеи, как горло начинает жечь, а голова становится ватной. Дазай понимает, что это что-то другое, потустороннее и жуткое, чуждое для понимания простым анализом. Страх постепенно превращается в нерациональную панику. Он не боится того, что нечто задушит его насмерть, но очень не хотел бы умереть вот так, не разгадав, что происходит. Прежде, чем проснуться, Осаму раз за разом проживает точно такой же сюжет. «Проснувшись» в пятый раз, Дазай автоматически вздрагивает, когда среди бесконечных повторов замечает вещи Чуи и холст. Он не может сказать точно, во всех ли итерациях вещей Накахары не было, поэтому это его не убеждает. С особой насторожённостью он садится в кровати. Понимая, что это уже большой прогресс, Осаму всё равно не чувствует облегчения. Всё подёрнуто пеленой нереальности, и даже собственные ладони кажутся чужими. Сон его так вымотал, как не выматывали несколько смен подряд на рабочем месте. Голова пульсирует и болит. А сегодня ещё и ехать. Долго. С какой-то стороны чудесно, что место проведения конференции каждый год меняется и она проходит иногда даже в самых маленьких городах, но добираться туда то ещё приключение. Вряд ли Фёдор разрешит ему поспать в машине. Эти размышления кажутся ещё более неправдоподобными, чем весь мир вокруг в принципе. Дазай хмурится: Чуя спит, будильник услышал только сам Осаму. Нужно тихо собраться. Но перед этим он проверяет чат с Фёдором, чтобы точно убедиться, что всё действительно в силе. Да, как и договаривались. Утром Достоевский заберёт его от дома и они поедут вместе. С Дазая только бензин. Утро проходит в спешке. Осаму, разумеется, не собрал вещи заранее, а потому пакует рюкзак и ещё небольшую сумку в самый последний момент. Когда он стоит на пороге, Чуя ещё спит, так что он решает написать короткую записку с пожеланием хорошего дня. Сейчас Дазай уже совсем не уверен в том, что хочет возвращать Накахару. Но хотя бы поддерживать нейтралитет уже хорошо. Он заглядывает в каждый угол в поиске какого-нибудь клочка бумаги и случайно находит за шкафом гору холстов. Сверху стоит ещё свежий, как будто закончили его совсем недавно, да и Осаму его не видел. Присмотревшись, он осознаёт, что на холсте Чуя изобразил его. Видимо, до того, как нарисовать Арахабаки, он завершал эту картину. Лицо Дазая выглядит печальным и при этом озлобленным, с насмешливой улыбкой на губах. Внутри как-то становится неприятно, что Накахара видит его так. Разве он так уж много боли ему причинил? Впрочем, общий вид картины порадовал и напряг одновременно, поскольку на рисунке у него было перерезанное горло. Кровь перетекает в алые цветы, которые расцветают на всей нижней части холста. Интересно, хочет ли Чуя его смерти? Смотря на это, кажется, что да. От этой мысли как будто становится немного легче. Цепляться за Накахару изначально хорошей идеей не было. Возможно, если бы Дазай не спешил так сильно, то мог бы осознать весь спектр своей эмоциональной реакции — но на это никогда не было времени. Сам себе Осаму не признаётся, что от чувств очень старательно сбегает. Что же, записка не так уж нужна. Дазай ещё раз проверяет, ничего ли не забыл, и тихо выходит из квартиры. Утренний подъезд выглядит мрачновато, но обманчиво спокойно. Везде тихо, выезжают они рано утром, а люди еще не успели проснуться для сборов на работу и учёбу. Вскоре Осаму выходит на свежий прохладный воздух и сразу же замечает машину. Во всей красе перед ним стоит Passat B3 графитового цвета и сам Достоевский непосредственно. Уставший, с ещё большими синяками под глазами, чем обычно, он расслаблено привалился к машине и закурил в ожидании Дазая. За спиной Фёдора занимается рассвет, так что его фигура выглядит мрачно, словно живая тень. От едва заметного солнечного света Достоевский жмурится. Похоже, не только Осаму сегодня не выспался. — Доброе утро, — здоровается Дазай. — А откуда ты взял машину? Я и не знал, что у тебя есть права. — Доброе. Отец одолжил свою старую машину, — Фёдор тушит сигарету. — Да, права есть. Мне говорили, что это довольно базовая вещь, и что они у меня обязательно должны быть. Не скажу, что мне прям нравится водить, но я считаю это полезным навыком. А ты умеешь? — Я умею, но прав у меня нет, — криво улыбается Осаму. Обходит машину и садится на переднее пассажирское. — Пару раз меня учили друзья и даже давали покататься за рулём. — Я бы тебе не доверил такое дело. Осаму хмыкает. Достоевский тоже садится в машину. Изнутри Дазай рассматривает салон, но не находит ничего, что бы могло говорить о том, что Фёдор ездит на ней не впервые. Пачка сигарет в бардачке, колода карт и открытая банка энергетика. На заднем сидении валяются какие-то вещи — видимо, одежда Достоевского и всякие предметы первой необходимости. Никаких излишеств или украшений, просто серый салон: абсолютно пустой. — Не думал сесть сзади? — с явным намёком интересуется Фёдор. — Ах, Фёдор, разве ты не знаешь, что это категорически неприлично — садиться сзади, если в машине только двое пассажиров? — театрально удивляется он. — К тому же, отвлекать водителя можно из любой точки салона, это я тебе гарантирую. — Особенно из-под сидения. — Водительского. Ты это взамен хочешь? Мне приступать? — ехидничает Дазай. — На обратном пути обязательно, — с явным сарказмом отзывается Достоевский. Заводит машину, постепенно выезжает из двора. — Как это романтично. Твой первый отсос от парня в машине, которую тебе одолжил твой невероятно религиозный отец. Ты заранее снял все иконы, чтобы не мешали? Фёдор тяжело вздыхает. — Ты уже заставил меня пожалеть, что я заранее не заклеил тебе рот скотчем. Ещё одна такая пошлость, и я непременно исполню это намерение. — Значит я угадал, — довольно отмечает Осаму. — Тебе нравятся всякие вещи для контроля партнёра. Внезапно Достоевский поворачивается к нему, не обращая малейшего внимания на перекрёсток перед ним: — У меня ещё не было партнёра. Не проверял. Пристальный взгляд Фёдора заставляет Осаму внезапно смутиться и заткнуться. Достоевский удовлетворённо улыбается и поворачивает голову обратно, практически виртуозно выезжая на нужную сторону. Водит он грубо и резко — никакой плавности, что заставляет задуматься о многих вещах сразу. Во-первых, о том, что Дазай его всё-таки невероятно раздражает, а, во-вторых, что подобная динамика будет не только за рулём. Осаму рад, что положил свою сумку себе на колени. — Ты вообще рад, что едешь на этот конкурс? Или просто счастлив возможности раздражать меня четыре часа подряд? — Конечно, — отвечает Дазай — сразу на оба вопроса. Не ожидая услышать ничего путного более, Фёдор решает включить музыку, выкрутив её на такую громкость, чтобы Осаму не мог её переговорить. Сначала включается его собственный плейлист, под который он сегодня утром тренировался ездить перед тем, как подъехать к дому Дазая. Он раздражённо цокает языком от своей непредусмотрительности, и почти готов услышать какую-то насмешку за свой музыкальный вкус, но Осаму с интересом вслушивается в первые строчки его любимой песни. Его голова начинает едва заметно качаться в такт, и когда несколько слов Дазай беззвучно произносит губами, Достоевский осознаёт, что песню он определённо знает. Это и хорошо, и очень плохо одновременно. Фёдор закатывает глаза, принимая решение всё же оставить плейлист на месте. Впрочем, Осаму действительно затихает. Только вот через час музыка надоедает обоим. Достоевский вынужден её выключить, чтобы не разболелась голова. Первые десять минут Дазай действительно молчит, меланхолично смотря на пейзажи за окном. Покинув город, они уже выехали на трассу, и здесь восхитительный вид: по бокам от дороги раскинулись пышные еловые леса. — Девять, — тихо произносит Осаму. Фёдор вопросительно оглядывается на него. — Девять венков, пока мы едем. Это уже как-то даже много, — задумчиво продолжает он. — Неужели тут так часто происходят аварии? Как думаешь, сколько из них покончили с собой? — Тоже хотел бы? — Не знаю. Мне кажется, попасть под машину — не самый гарантированный способ самоубийства. Но иногда люди выбирают способ не из рациональности, а просто по своим возможностям, — несколько секунд он молчит, задумавшись, и предлагает: — Может быть поиграем в игру: по очереди будем придумывать истории про этих людей? — Так предлагаешь, как будто мы с тобой не учимся на психологии и это не очевидная уловка, — чуть улыбается Достоевский. Дазай пожимает плечами: — Может, и очевидная, но я не вижу в этом ничего плохого. К тому же, можно подключить побольше фантазии и запутать оппонента. Я могу начать. Пожав плечами, Фёдор даёт на это молчаливое согласие. — Венок с розовыми цветами. Думаю это могла быть какая-нибудь прекрасная дама, у которой всё всегда на подхвате: укладка и макияж в идеальном состоянии, бизнес работает, как часы, множество курсов саморазвития. Она бы могла писать в своём ежедневнике какие-то дурацкие «цели на год» и наивно надеяться на то, что Вселенная обязательно даст то, что она хочет, если она приложит достаточно усилий, — начинает Дазай, ярко представляя в своей голове «кадры» из жизни этой девушки. — Скорее всего, она была бы помешана на перфекционизме и планировала бы всё на свете. Люди вокруг могли бы сказать, что она счастлива и успешна. Она бы тоже считала так же, не допуская мысли о чём-то другом, чтобы не позволить себе дать слабину. Она могла бы в один прекрасный день ехать по трассе на отдых — вот что-что, а отдых бы ей не помешал. И осознать, что она устала. Нога сама соскользнула на педаль газа, а дальше как в тумане. Впервые в жизни без скрупулёзного планирования, она почувствовала свободу. И на всей скорости намеренно врезалась в деревья, потому что мысль о том, что нужно вернуться к своей обычной жизни оказалась для неё невыносимой. Думаю, она бы улыбалась в последние минуты. И не жалела о поступке, только о том, что потратила свою жизнь зря на то, чего она на самом деле не хотела. Закончив рассказ, Осаму прокручивает его в голове, ища моменты, в которых он вложил частичку себя. Ему далеко до планирования своей жизни или до идеальности хоть в чём-то, но он тоже устал. Пусть и делает абсолютно базовые вещи и во всём даёт себе спуск. Интересно, неужели у каждого человека свой предел ресурса? Сколько ещё Дазай сможет жить призрачной надеждой на то, что что-нибудь удастся изменить? — Интересно получилось и вовсе не типично. Мне нравится, — комментирует Фёдор. — Особенно мне понравилось, что она ехала на отдых. Было бы чудесно, если бы она выжила и решила всё поменять так, чтобы создать баланс. Может, в больнице она бы смогла переварить своё открытие про свободу и это вдохновило бы её на изменения. — А за попытку суицида бог всё равно отворачивается от человека? Или считается только в том случае, если она успешная? — Много кто считает, что там всё так построено, что в общем и целом любую заповедь можно нарушить. Главное не сам факт нарушения, а искреннее раскаяние после и возвращение к Господу. Так что если бы она решила жить и уверовать, её прошлое бы на это не повлияло. Лично мне кажется, что это довольно сомнительная политика, поскольку даёт разрешение грешить — например, убивать. Но Господь достаточно мудр, чтобы отличить, когда человек заслуживает прощения, а когда нет. Так что Его гнев не грозит ей. Эта фраза невольно вызывает волну раздражения. Дазай вспоминает все случаи в своей жизни, где люди не получали того, чего заслуживали, и продолжали вредить другим дальше — безнаказанно. — Если он так мудр, то почему тогда наш мир настолько жесток? — Мудрость — понятие относительное. Если он не человек, вряд ли он думает, как мы. И мы в свою очередь никогда не сможем понять его мыслительных процессов. — Это же не значит, что в таком случае ему можно спустить с рук подобные упущения и продолжить его восхвалять, разве нет? Достоевский пожимает плечами. Видимо, на это у него нет ответа. Интересно, сомневается ли он вообще в том, что именно Богу надо молиться, или же из-за того, что ему это вкладывали из самого раннего детства, сомнений не возникает в принципе? Пока они говорят, на пути встречается ещё один венок. Фёдор от этой находки явно не в восторге, и на его лице можно уловить что-то вроде печали и отвращения одновременно. — Ладно, моя очередь. Мне кажется, что в подобных местах умереть достаточно странно, если только это не авария. В остальном моё представление довольно банально и не столь поэтично. Думаю, венок с жёлтыми и белыми цветами могли бы поставить компании друзей. Двое юношей выбрали ни за что ответственность не брать, а вместо этого заливать алкоголем любые проблемы. Они не пытались ничего поменять, но точно были «несчастны». Единственной отдушиной было напиваться до потемнения перед глазами. Они были на очередной вечеринке, и посчитали, что если даже и сесть за руль в нетрезвом виде, это не столь уж и опасно. И водитель, и его друг были не против такого риска. Казалось, что они выпили «не так уж много». Скорее всего, на попоище они встретили какую-нибудь неблагочестивую девушку, которая согласилась бы поехать с ними домой или ещё куда-то. Конечно, её тоже не смутило, что они нарушают очевидные правила безопасности. В алкогольном бреду водителю привиделась какая-нибудь чёрная собака, он с испугу свернул — и врезался в обочину со всей дури. Разумеется, на высокой скорости, ведь зачем же ехать медленно, если даже знаешь, что уже не в адеквате? — Фёдор вздыхает. — Люди зачастую себя совсем не берегут, а ещё хуже, когда не берегут тех, кто рядом. Дазай невольно анализирует историю — неужели Достоевский решил привести в пример именно наглядное наказание за какое-либо нарушение установленных норм? Конечно же, есть разница между очевидным нарушением, которое вредит безопасности, но закрадывается мысль, что у Фёдора в голове едва ли не любое отступление от заданных правил несёт подобные необратимые последствия. В истории Осаму как раз совершенно наоборот: он вложил смысл, что даже если делать всё по правилам, это не гарантирует никакого счастья или хотя бы спокойной стабильности. — Да, действительно не все происшествия так трагичны, как может показаться. Много что происходит из-за человеческих ошибок. Наверное, лучше всего соблюдать грань между контролем и свободой, регулировать такие мысли проверкой на адекватность, — комментирует Дазай, не желая спорить с ним напрямую. — Да, — соглашается Достоевский. Игра им быстро надоедает — это оказалось не так уж и весело, и начало вгонять в депрессивные мысли. Так что после очередной истории, когда они оба замечают заправку неподалёку, то принимают решение заехать туда перекусить. А ещё Фёдору просто жизненно необходимо кофе, иначе они точно куда-то врежутся и заветная мечта Осаму о двойном суициде исполнится искажённым образом. Заправка встречает своей типичной белизной. Солнце немного спряталось за тучами, так что общий вид этого места выглядит довольно тусклым, что Дазаю непременно нравится. Бензина у них достаточно, так что «заправлять» они будут только себя. Прилавок магазинчика выглядит ухоженно и приятно, несмотря на то, что место находится немного отдалённо от городов. Впрочем, тут довольно часто проходимая трасса, так что удивляться нечему. Только вот судя по маршруту на карте, им предстоит вскоре съехать в более лесистую местность и Осаму точно не хочет узнавать, насколько плохие заправки будут там. Фёдор берёт себе пачку сигарет и классический хот-дог, пока Дазай рассматривает все товары с пристальным вниманием, чтобы выбрать, что могло бы поднять ему настроение. Вряд ли хоть какая-нибудь еда могла бы справиться со столь сложной задачей, но Осаму надежды не теряет. От процесса его отвлекает Достоевский: — И карамельный латте, пожалуйста. Он явно не выглядит как человек, любящий сладкое кофе, но эта внезапная информация о его предпочтениях заставляет Дазая невольно улыбнуться. Он выбирает себе еду наугад и заказывает американо. Фёдор закатывает на это глаза и молча берёт ему со стойки две маленьких упаковки сахара. Пока собирают заказ и готовят кофе, им приходится стоять рядом со стойкой. Осаму ловит на себе взгляд Достоевского. — Что, берёшь сахар, чтобы я тебя не съел? Не волнуйся, ты намного слаще, я уверен, — комментирует Дазай и подмигивает ему. Фёдор тяжело вздыхает. Он не тот человек, который мог бы испытать стыд в социальных ситуациях, и всё же Осаму продолжает пытаться заставить его испытать эту чудесную эмоцию. — Да уж, не подумал. С твоей гиперактивностью только сахара и не хватало. И всё же сахар обратно он не кладёт. Отходит куда-то за стеллажи — видимо, вспомнил, что забыл купить ещё какую-то вещь. Дазаю тем временем приходит уведомление на телефон. Неужто Чуя проснулся и решил написать? «Возвращайся побыстрее». Незнакомый номер. Пока Осаму думает о том, от кого именно сообщение и что оно может значить, Фёдор добавляет ещё один товар в чек. Дазай моргает и поднимает взгляд: оказывается, Достоевский взял упаковочный скотч. Это вроде как должно быть забавной шуткой, но Фёдор почему-то выглядит, как на иголках. Его взгляд внимательно впивается в каждую его черту лица, словно он может увидеть там что-то невероятно важное. — Кофе готово. Голос продавщицы мгновенно отрезвляет их обоих. Они поворачивают голову к ней и забирают всё, что купили, выходя обратно на улицу. Садиться машину во второй раз ощущается уже чуть привычнее, хоть и не менее странно. Осаму на миг ловит себя на мысли, что очень не хотел бы пролить кофе в салоне, и надеется, что такого не произойдёт. — Почему ты так странно на меня посмотрел? — интересуется Дазай. — Не бери в голову, — отмахивается Фёдор. Над этим трудно не задуматься. Казалось порой, что Достоевский недоволен им просто постоянно без повода и с ним. — Давно пьёшь такой кофе? — пытается съехать с темы Осаму. — На самом деле, постоянно меня донимали, чтобы я соблюдал пост, и запрещали пить молоко. Горький вкус кофе уже порядком надоел. Как только есть возможность, я сразу беру латте. То же самое и со сладким. Родителям легко запрещать что-то в детстве, но теперь я не считаю нужным соблюдать такие глупости. Дазай почти готов пошутить про то, что ситуация очень напоминает аналогию с ориентацией, но вовремя затыкает себя едой. На миг кажется, что Достоевский имел ввиду именно такой двусмысленный контекст. — А тебе что-то запрещали? — Нет, — коротко отвечает Осаму. — У меня всегда была свобода, родителям не было дела до меня. — Две крайности, — хмыкает Фёдор. — Хотелось бы найти золотую середину. Хотя вот, казалось бы, у Коли такая приятная семья. Но он всё равно сейчас постоянно в плохих компаниях и не выглядит счастливым. Интересно, завидует ли Достоевский ему? Дазай был много раз свидетелем того, как за Колю беспокоятся и присылают ему продукты, но никогда это не выглядело идеально искренне. Как будто просто семья откупалась всем, чем могла, скрывая своё прямое безразличие. Но для Фёдора, возможно, даже это — предел мечтаний. — Думаю, даже самая приятная семья скрывает в себе кучу подводных камней, — уклончиво отвечает Осаму, не желая задевать его этой темой. У любых шуток есть границы. Внимание Фёдора переключается на подъехавшую машину. Водитель странно оглядывается на кассира, который занят своими делами: готовит новую порцию булочек. — Чего это он. Собирается не заплатить? — предполагает Достоевский. Дазай пожимает плечами: — Мало ли, какая у него ситуация. Выглядит слишком нервным для негодяя. — Вот такие нервные потом и привыкают к безнаказанности, — недовольно отвечает Фёдор. Хмурится, смотря на него. Пристального внимания незнакомец не замечает. — Потом у продавщицы вычтут из зарплаты. Осаму может предположить, что владельцы заправки не настолько плохие люди — но он прекрасно понимает, насколько утопично это звучит. Он вздыхает и быстрее, чем Достоевский может возразить, нажимает на сигнал. Громкий звук заставляет всех замереть и обратить на них внимание. Дазай машет водителю с самой доброжелательной улыбкой на свете, а тот показывает ему средний палец. Кассир выходит из магазинчика и направляется к колонке. — Ну вот и всё, — комментирует Осаму. — Не думал, что ты вмешаешься. Разве нам судить? — Ты ведь судишь. Значит, это не запрещено. Очевидно, Дазай имеет ввиду не только эту ситуацию, и желает остро подметить, что Фёдор постоянно судит всех по своему личному компасу и выносит им определённые суждения. Остаток перекуса проходит в гнетущей тишине. И всё же чем больше они молчат, тем больше кажется, что становится уютнее. Внезапно приходит осознание, что несмотря на их разногласия, находиться рядом с Достоевским… приятно? Необязательно быть абсолютно согласным с человеком во всём, чтобы с ним было комфортно. Если так подумать, Фёдор никогда не ведёт себя излишне упрямо, а принимает чужие точки зрения с уважением и нейтралитетом. А Дазай в свою очередь тоже пытается искренне понять его мнение и мышление — даже очень старается, тратя свободное время на бессмысленные запросы в поисковике. Интересно, думает ли Достоевский в свободное время о нём, пытается ли понять? Они знакомы не так уж много, но возникает ощущение, что они знакомы сотни лет. Закончив обед, Фёдор заводит машину и продолжает ехать дальше. Спустя минут сорок по навигатору сворачивает на какую-то пыльную дорогу, даже без асфальта. Это смущает обоих. — Ты уверен, что так можно проехать? — интересуется Дазай. — Уже нет. Смотри по навигатору, не хлопай глазками. Достоевский сказал это таким тоном, что это прозвучало даже оскорбительно, но Осаму всё равно теряется на миг, как и всегда, когда Фёдор шутит или подыгрывает ему. Но сейчас совсем другая ситуация: это был не ответ, а первая инициатива. Неужели эта поездка сможет их сблизить? Горя этой идеей, которая почему-то заставляет его чувствовать странное предвкушение, Дазай берёт в руки телефон и пытается понять, где они и куда им нужно попасть. — Да нет, прямая дорога. Есть подлиннее вариант, но мы этот поворот уже пропустили. Вернув телефон на подставку, Осаму хмыкает: — А тебе понравились мои глазки? — Выколол бы, — комментирует Достоевский. — Значит, очень понравились. Фёдор улыбается уголком губ. — Какая наивность. Они такие простые и пустые. Золотистые прожилки? Пошлость. Ничего в них живого, даже блика как будто нет. Ещё постоянно смотришь, словно сквозь. Недавно потерял телефон, а он у тебя буквально под рукой. И зачем они тебе в таком случае? Разве что видеть, когда ты под таблетками, — от них зрачки расширяются. — Почему сразу таблетки? Может быть, я принимаю что-то потяжелее, — фыркает Осаму. — По тебе не… Блять! Дазай! — Достоевский резко тормозит. Машину сильно дёргает вперёд и назад, но ничего критического не происходит. Они останавливаются перед лесополосой. Тупик и какие-то частные дома неподалёку. — Я же просил посмотреть! Дазай собирается посмотреть ещё раз: по карте тут никакого тупика быть не должно. Но нет сети, и интернет пропал. — Я смотрел, — твёрдо и спокойно возражает Осаму. — Карты видимо не точные. — Всё-таки не зря я взял скотч, — комментирует Достоевский. — Тебя надо примотать к заднему сидению, чтобы не отвлекал водителя. Ты можешь посидеть тихо? — Ты сам со мной заговорил. Осторожно сдав назад под аварийкой, Фёдор разворачивается и выезжает из этого поворота обратно к предыдущему. Сейчас он ведёт с особой осторожностью и внимательностью. Наугад выбирает другой поворот. — Зачем? Это глупость. Мы так потеряемся и заедем ещё дальше от маршрута, — возражает Дазай. — Нам просто нужно проехать здесь и выедем на соседнюю трассу, как изначально и надо было, — объясняет Фёдор. — Что-то не нравится — иди пешком. — Какие заявления. Мне кажется, это как раз тебе нравится со мной ехать. Сам предложил. Уже столько флирта, что я не удивлюсь, если ты меня собираешься отвезти куда-то подальше и выебать прямо в машине. — Мне нет до тебя дела. Я предложил поехать только из жалости, потому что знал, что у тебя нет возможности доехать, — Достоевский действительно начинает раздражаться уже абсолютно серьёзно. — Почему это у меня нет возможности доехать? — Потому что вместо того, чтобы заняться чем-то нормальным, ты страдаешь хуйнёй на своей работе. Живёшь с этим идиотом, на квартиру не хватает, в университете ничего не ешь. Ничего менять не хочешь. Это очевидно. Всё, что я делаю — помогаю несчастному ближнему. — А давай-ка ты не будешь судить обо мне, раз ничего не знаешь? — нервы Осаму тоже постепенно накаляются. Ему всегда было пугающе легко разозлиться. Он ненавидит, когда Фёдор выставляет его дураком, обесценивая все их разговоры, которые были «до». Никто не внимателен так сильно к тому, кого недолюбливает, а Достоевский каждый раз заставляет сомневаться его в своей адекватности. — Да знать и нечего. Пусто. Просто повторишь судьбу своего отца и всё на этом, — бросает Достоевский. Дазай дёргает дверь — прямо вот так, на всей скорости посреди трассы. Фёдор это предусмотрел и закрыл на замок со своей стороны специальной кнопкой. — Останови машину и дай мне выйти. — Успокойся. Осаму снова дёргает ручку, и когда ничего не происходит, кладёт пальцы на ручник. Достоевский сжимает зубы, одной рукой отшвыривает его руку за запястье и всё-таки решает остановиться. — Хочешь — иди, и так доберёшься, — говорит он обманчиво спокойно. — А свои отвратительные фантазии оставь при себе. Намеренно громко, Дазай хлопает дверью. Фёдор сразу же набирает скорость. Если бы только знал ещё, в какую сторону ехать — ну просто глупость! Осаму вздыхает. На улице как-то прохладно и совсем неуютно. Сумка кажется слишком тяжёлой. Пару минут Осаму просто стоит у обочины, не в силах взять себя в руки после таких заявлений. Его отец был наркоманом и настолько пропащим человеком, насколько только это возможно. Он поднимал на него руку не раз и не два, а когда Дазай стал достаточно взрослым, чтобы дать сдачи, перестал после пары случаев. Уровень отвращения, которое Осаму испытывает к нему, трудно передать словами. Но ещё хуже было услышать, что Достоевский считает его существование чем-то пустым и абсолютно бессмысленным. Для него никакой романтичности в слове «пустота» нет и не было, и похоже, что его глаза ему действительно противны?.. Ударом ниже пояса оказалось заявление, что Дазай не хочет меняться. Потому что он хочет — хочет, насколько только может. Надежда на перемены это буквально единственная ниточка, которая даёт ему смысл жизни. Осаму никогда бы не подумал, что Фёдор может таким образом использовать то, что они говорили друг другу в момент искренности. Для него это сравнительно пожеланию смерти. Решив, что стоять будет слишком холодно, он начинает медленно идти вперёд. Достоевского хочется оправдать, но Дазай не может понять, почему он мог бы такое сказать. Чем так сильно он его вывел из себя? Что вообще заставило Фёдора думать про его схожесть с отцом? Всё началось, видимо, на заправке. Достоевский как будто разозлился, что он смотрит в телефон. Да и в общем их общение как будто обострилось после тех откровений на даче. Есть, конечно, абсурдное предположение, но… Что, если Фёдор… ревнует его к Чуе? Это бы всё объяснило. Очевидно, любому бы не понравилось узнать, что объект его симпатии делает смыслом своей жизни вернуть бывшего. Но всё равно даже такое не оправдывает их конфликт. Возможно, в этом и вовсе нет никакого смысла. Просто бытовая ситуация, все на нервах, пара лишних слов — вот и всё. Только на Фёдора это совсем не похоже, у его поступков всегда есть какой-то мотив и цель. Может, Дазай сможет понять позже. Прогулка по прохладной улице действительно идёт ему на пользу, пусть и пришлось спрятать руки в карманы. Идти по обочине некомфортно, а трасса тянет особенно сильно выбежать на неё поскорее, но если отвлечься на небо или пейзажи вокруг, можно почти что заглушить эту навязчивую тягу к суициду. В общем и целом, Осаму приходит к тому, что его не так уж и зацепило высказывание про отца. Да, на самом деле, ему плевать, он уверен. Со временем Достоевский одумается и вернётся его забрать. А ещё лучше было бы на зло ему поймать попутку. Только вот этим планам сбыться не суждено. Дазай замечает вдалеке стоящую машину и крайне недовольного Фёдора — который снова курит, прямо как утром, только ещё более хмуро. Осаму намеренно не торопится. Чёрные волосы путает ветер, и на холоде его кожа кажется почти что белой. Даже в тёплой одежде он выглядит так, будто замёрз, но его это ни капли не волнует. — Не обольщайся сильно, у нас проблема, — произносит тихим тоном Достоевский. В нём угадывается двуличное и неуспешно скрытое раздражение. — Что не так? — Машина заглохла.