Маленькая плохая сучка

— Реквием играет тихо! Напрягая сильные голосовые связки до предела, Саша вкладывает в завершающую строчку песни всего себя, подкрепляет оставшимися внутри силами, и толпа тут же внимает его голосу, подхватывая ритм одобрительными возгласами. В динамиках колонок угасает звучание последних битов, тысячи камер телефонов устремлены на него, и рэперу не удается сдержать счастливой улыбки, когда несчётное количество рук одновременно взметаются к небу в знак поддержки не только его творчества, но и его самого. Созерцать стольких людей, в чьих душах написанная им музыка нашла свой отклик – вот, что заставляет сердце исполнителя трепетать так, словно всё это для него впервые. — Спасибо вам за всё, чуваки, — едва не задыхаясь, обращается к фанатам, в последний раз обнимая взглядом всех разом и каждого по отдельности, заряжаясь их любовью. — Увидимся совсем скоро. Пока! *** — Это было адское пекло, бро. Во всех смыслах, — Смирнов шустро сбегает по ступеням сцены и вытирает пот с шеи той же самой футболкой, которую ранее сбросил с себя, не изменяя собственной традиции «раздеваться» на концертах, чем из раза в раз заставляет фанатов восторженно визжать. Новообретённое увлечение боксом зря не пропадает. Следующий сразу за ним Дима лишь с улыбкой качает головой, откручивая крышку бутылки с водой и жадно припадает к горлышку губами. Жара действительно неимоверная. Концерт исполнен с несомненным успехом, и все волнения постепенно отпускают, оставаясь позади, но ноющие мышцы мысленно возвращают Сашу обратно на сцену, где тот, как обычно, всецело отдается выступлению: в пылу эйфории дерзко сшибает стойку для микрофона, увлекшись исполнением одной из песен, растворяется в поддерживающих воплях толпы и украдкой пересекается взглядами с Димой, вновь и вновь подхватывающим его строчки в идеальном созвучии голосов. У последнего же вновь перед глазами его собственный удивленный взгляд поверх очков и следом непроизвольная усмешка на провокационное: «Я маленькая плохая сучка» — произнесённое другом в представлении следующей песни, прекрасно понимающим, с каким диким восторгом фанаты встретят подобное. И ведь не прогадал. — А им понравился твой новый псевдоним, — Ганджа следует в отведённую им организаторами палатку вслед за Сашей, тут же находя себе место на небольшом диванчике. Снимает очки, откладывая их на столик, переводит взгляд на друга и ловит самого себя на том, что невольно обрисовывает подкаченную спину напротив, блестящую от пота. — Маленькая плохая сучка. Смирнов отвечает ему смешком и оборачивается к другу через плечо, параллельно открывая бутылку с водой. — Думаешь, припомнят? — Саша поднимает небольшую бутылочку над головой и выливает содержимое на себя с блаженным вздохом — прохладная жидкость тут же снимает напряжение с разгоряченных мышц, пуская мурашки по позвоночнику. Аксессуар, ставший неизменной частью Диминого имиджа, оказывается небрежно отложенным в сторону, а сам он поднимается со своего места и неспеша сокращает расстояние в пару метров между ними, мягко устраивая подбородок на плече у Смирнова. — Не знаю, как они, но я уж точно припомню. Уголки губ предательски ползут вверх, и Саша замечает изучающий прищур серых глаз на себе. Серо-голубых, цветом пасмурного Московского неба, которые, к слову, не так уж и часто удается рассмотреть вблизи без препятствия в виде оправы очередных дизайнерских очков с темными линзами. И Смирнов воистину считает это весомым упущением, ведь глаза у Димы беспредельно манящие — именно такие и хочется бесстыдно рассматривать в ответ, едва заметив их заинтересованный взгляд на себе. Никто из них двоих не спешит первым прервать излишне затянувшийся зрительный контакт, и даже дышать вдруг кажется чем-то опасным — они стоят до того близко, что Саша может безошибочно определить спиной сердцебиение друга, что до сих пор не пришло в норму. Что странно, ведь Дима, в отличие от него, не особо активничал на сцене, выполняя свою работу диджея и, конечно же, бэк-вокалиста. Быть может, причина кроется в другом – именно том, что нагло крутится на языке, просясь быть ответом на подкол о новом «прозвище», но так и не высказывается, ведь Ганджа всё же заговаривает первым: — А где твои очки? — ненавязчиво интересуется, окидывая взглядом палатку в поиске своего недавнего подарка. — Снял, — Саша пару раз хлопает себя по карману шорт, успокаивая то ли Диму, то ли самого себя, и вновь смотрит тому глаза в глаза. — И тебе стоило бы снимать свои почаще. — Считаешь, мне не идёт? — с мягкой усмешкой уточняет Ганджа. — Наоборот. Тихий диалог оказывается внезапно прерван — в подобие двери просовывается голова персонала, чем заставляет Диму слишком очевидно отпрянуть от друга и стремительно сделать вид заинтересованности в поисках несуществующей потери, словно их застали за чем-то непристойным. — Машина подготовлена. Можем отправить вас обратно в отель, — сообщает им парень из стаффа, перемещая слегка недоумевающий взгляд с рэпера на битмейкера и обратно. — Спасибо, чувак, — Смирнов салютует ладонью в знак благодарности и расплывается в знакомой всем улыбке, чем невольно вынуждает работника ответить тем же, прежде чем снова оставить их наедине. — Ушёл, — констатирует Саша, подавляя в себе желание рассмеяться над чужой попыткой изобразить хоть какую-то иллюзию занятости. Он так же неспеша приближается к другу и похлопывает того по вздрагивающему от беззвучного смеха плечу — ситуация неловкая до безумия. — И нам пора. Ганджа кивает, соглашаясь, и, пытаясь не думать о том, как это выглядело со стороны, подбирает свои очки, но пару раз задумчиво вертит за дужки, отчего-то колеблясь надевать. Украдкой смотрит на Смирнова, закидывающего вещи в дорожную сумку, и всё-таки решает уместить их на голове в качестве головного убора, а не аксессуара, скрывающего глаза. Едва оказавшись на душной улице, не благоволящей даже намеком на ветерок, Дима по-кошачьи щурится от слепящего солнца и осматривает обстановку вокруг них. Слева суетится персонал с приготовлениями к последующему выступлению — подготавливает нужную аппаратуру и уточняет организационные моменты, стараясь ни в чём не допустить ошибок, ведь, как никак, после них выступает Олег ЛСП, и в предвкушении явно находятся не только фанаты. Мимо проносится молодой паренёк с бутылками воды, а следом за ним девушка с парой ушных микрофонов, и те довольно быстро скрываются из поля зрения за кулисами сцены. Ганджа поворачивает голову в сторону друга и, очень кстати замечая на себе его взгляд, указывает на своё лицо: — Как ты и просил. Без очков, — получает знакомую лукавую улыбку в ответ. *** Смирнов залетает в их общий номер первым и начинает скидывать с себя одежду едва не с порога, словно та обжигает сегодняшним солнцем: кроссовки оказываются раскинутыми по разные стороны коридора, участь приземления футболки приходится куда-то возле кровати, на которой тому уже выдалось поспать пару ночей, а сам Саша, что-то пробормотав, занимает ванную комнату первым. Дима закатывает на это глаза – в ожидании своей очереди ему не остается ничего, кроме как раскинуться звездой на своей постели, откинув очки на подушку, и рассматривать чистый белый потолок над головой – такой, что аж смотреть больно. Зная друга и его «быстрые» походы в душ, которые спокойно могут затянуться и на полчаса, Дима зовёт того через весь номер: — Ты только давай быстрее та.. — и невольно запинается на полуслове, ведь дверь Саша не только не удосужился закрыть, но и как бы невзначай оставил приоткрытой. Из ванной доносится шум включившейся воды, слишком отчетливо бьющий по ушам, словно в соседней комнате Ниагарский – не меньше. Ганджа пару раз недоумённо смаргивает, списывая на то, что ему может и мерещиться из-за накатившей усталости. Та оказывается не при чем, а дверь – по-прежнему открытой, поэтому Ганджа всё же решает подняться с кровати, чтобы исправить это. Неужто кто-то настолько торопился оказаться под расслабляющими струями воды, что даже позабыл о сохранности личного пространства? Непосредственно у самого порога ему в лицо ожидаемо бьет пар – Саша предпочитает вариться мыться едва ли не в кипятке — и уже тянется к ручке, чтобы благочестиво прикрыть друга, но замирает, сжимая её в ладони. Всего секунда размышлений и, не до конца осознавая, что он вообще собирается сделать, тянет дверь на себя. На самом деле, ему далеко не в первой видеть Смирнова в чём мать родила: ради экономии воды или после пьянки, когда и на ногах самостоятельно держаться не можешь, накурившись или шутки ради — они уже сотню раз видели друг друга без одежды, так что и скрывать особо нечего. Однажды за раскуриванием бонга даже случилось нечто большее, чем одно лишь лицезрение нагих тел, но это история прошлого , о которой оба, не сговариваясь, решили никогда не вспоминать. Впрочем, красноречивые взгляды в пол, в телефон и куда угодно, лишь бы не друг на друга, наутро отвечали сами за себя. Дима осторожно заглядывает внутрь и тут же упирается взглядом в слишком уж знакомую спину, скрытую за запотевшей дверцей душевой. Наблюдает за тем, как ни о чем не подозревающий Саша подставляет лицо под струи воды, и скользит глазами по хаотично сбегающим вниз каплям, прокладывающих свой небольшой путь по до боли красивому рельефному телу. «Как у греческих богов» – невольно проносится в голове, за что приходится тут же отвесить себе мысленную пощечину. Гандже кажется, что проходит целая вечность, а, может, и всего пара секунд наглого созерцания силуэта друга, но и этого хватает сполна, прежде чем к нему наконец приходит понимание очевидного – друзья внаглую не пялятся на задницы друг друга друг за другом не подсматривают. Ладонью крепче сжимает местами скользкий металл, и всё же решается заявить о своем присутствии внезапно дрожащим голосом: — Это приглашение такое? Саша крупно вздрагивает и поворачивает голову в сторону звука, щуря глаза от неистово бьющей по лицу воды. Некоторое время молча смотрит на Диму, видимо, ожидая, что тот удалится с привычной ухмылкой, но Ганджа не торопится ни уходить, ни заходить внутрь, что окончательно сбивает с толку обоих. Осознание запоздало приходит и к нему самому – Дима ждёт ответа, поэтому приходится снизить напор воды, чтобы его можно было расслышать, не замечая, как губы сами расплываются в улыбке. — Вообще-то, нет, — зачесывает мокрые кудри назад, убирая их со лба и кидает безо всякого подтекста. — Но можешь присоединиться. Быстрее будет. Ганджа даже не успевает отдать отчёт собственным действиям — руки сами прикрывают дверь, закрывая на замок, а футболка с шортами оказываются довольно поспешно скинуты на пол — даже слишком спешно для того, кто изначально подразумевал вывести эту ситуацию в шутку. Оставшись в одном нижнем белье, Дима в последний раз колеблется – Саша, отвернувшись от него, спокойно намыливает голову шампунем, будто предлагать принять душ вместе у них не что-то из ряда вон выходящее, а вполне себе привычное и обыденное. Ганджа косится на уже закрытую дверь, успокаивает себя тем, что всё ещё может уйти в номер, дождавшись своей очереди и позабыв о странном предложении друга, но по-прежнему не двигается с места. — Что я, блять, делаю? — шепчет вопреки тому, что крутится в голове, параллельно избавляясь от последнего элемента одежды, отделявшего его не только от полной наготы, но и от совершения возможной ошибки, когда открывает дверь в душевую и ступает внутрь, пытаясь оправдать свои действия тем, что лишь хочет быстрее смыть усталость, от которой уже ничего, на самом деле, и не осталось. Прохладное дуновение обнимает со спины, и Саша оборачивается, удивленно приподнимая брови. — Что, совсем невтерпёж? Дима в ответ лишь нервно усмехается и согласно кивает, пытаясь абстрагироваться от ситуации, в которую сам себя добровольно и завёл. Взглядом мечется по душевой, цепляясь взглядом за что угодно, помимо самого Смирнова — лишь бы не пасть ещё ниже, хотя, казалось бы, дальше и некуда. Но и отступать уже слишком поздно. Впрочем, он уже и так видел куда больше, чем должен был, и что-нибудь новое вряд ли сможет для себя обнаружить. Воспоминание, что всеми силами тщетно пытался подавить в собственных мыслях, сейчас маячит перед глазами той самой бессонной ночью, навсегда занявшей особое место среди картотеки моментов жизни. Впервые он проклинает свою хорошую память и то, в каких мелких деталях запомнил каждое прикосновение, каждый вздох и стон с чужих губ. Черт. Опять. Питерское солнце уже и не кажется таким жарким, каким казалось всего пару часов назад — уж точно не в сравнении с тем вулканом противоречивых эмоций и чистого кипятка, обнимающих их тела, что то и дело сталкиваются кожа к коже. Дима и сосчитать не может, сколько ожогов это успело оставить на его сходящем с ума сердце, бьющемся так, как никогда до этого. — Честно признаться, я и не думал, что ты моё предложение всерьёз воспримешь, — прерывает тишину Саша, будто в попытке ослабить метающее искры напряжение, и оборачивается к тому вполоборота, чем ненамеренно вызывает очередное соприкосновение тел. Пускай Ганджа и пытается вести себя как можно более непринужденно, не опускать взгляд и, о Боже, ни в коем случае не ловить зрительного контакта со Смирновым, отдалиться от него не выходит чисто физически. Кабинка слишком мала – стоит только Саше повернуться, чтобы взять гель для душа с небольшой полочки, их тела непременно трутся друг о друга, делая ситуацию ещё невыносимее. — Я тоже не ожидал, — едва ли не срывается на надрывистый шёпот, когда Саша вдруг запрокидывает голову, бесстыдно устраиваясь у того на плече. Температура по ощущениям подлетает минимум градусов на сто, а Саша с абсолютной невозмутимостью продолжает их неловкий диалог. И лишь небольшой прищур выдает что-то, о чём вслух тот не скажет. — Тесновато, а? — и заглядывает прямо в глаза, словно ищет искренний ответ в глубине чужих зрачков. У Ганджи в конец дыхание спирает — слишком непозволительно для его внутренних принципов, невыносимо обжигающих самим фактом их близости, и он не уверен, что сможет выдержать это испытание искушением и совестью. Непроизвольные трения друг о друга и интимность момента вполне очевидно напоминают о себе физически, чем вынуждают Диму прикрыть глаза, чтобы в конец не потерять голову, не совершить непоправимую ошибку снова. — Саш, не так близко.. — предупреждает, но с небольшим опозданием – Смирнов довольно отчётливо ощущает чужую твёрдость, красноречиво упирающуюся тому в бедро. Давление падает вместе с остатками чести, смываясь вместе с уходящей водой и здравомыслием, а Ганджа жмурит глаза, пока по задней стороне век не мажет беспорядочными разводами. Глухие удары сердца отдаются неприятной пульсацией по барабанным перепонкам, но словно из-под воды до слуха вдруг доносится чужой голос. Дима смотрит из-под густых ресниц на друга напротив, и подмечает, что тот подобрался ещё чуть ближе, с этим румянцем на щеках и приоткрытыми влажными губами, вопрошающими у него что-то, чей смысл доходит далеко не сразу: — Ты ведь тоже помнишь о той ночи? А могло быть иначе? Губы нервно растягиваются в кривой улыбке и Дима одаривает того взглядом, полным безмолвной мольбы, словно Саша спросил его о самой банально-очевидной вещи на свете. Какое бы бесчисленное количество раз он не пытался уверить себя в том, что случившееся между ними не более, чем пьяная ошибка молодости — один взгляд Смирнова, и он вновь откатывается туда, откуда начинал. Чистосердечно, он конкретно заебался из раза в раз прокручивать в голове чужие томные вздохи, осевшие в подкорке сознания и вспоминать ту крепкую хватку в собственных волосах — Ганджа обещал самому себе перестать. Безуспешно. Всё-таки следовало с самого начала включить голову, а не идти на поводу у собственных ожиданий, проникая сюда, и не подпитывать собственные больные фантазии истосковавшегося разума голой фигурой «друга». Винить некого – он добровольно поместил себя в эту стеклянную ловушку с настоящим дьяволёнком внутри. Язык, внезапно присохший к нёбу, наотрез отказывается поворачиваться, чтобы хоть как-то оправдать себя, но Дима и без этого заведомо проиграл. Слишком уж быстро растворился под чужим пронзительным взглядом, от которого не получилось привычно спрятаться за линзами очков. — Я.. — нелепое оправдание так и остаётся сбивчивым выдохом на чужих губах, будто на пробу толкнувшихся в его собственные. В животе скручивается тугим узлом, сужая мир перед глазами до атомов и выжигая все оставшиеся сомнения, а ощущения сосредотачиваются на одних только податливых губах, чьё прикосновение заставляет мелко задрожать. Далеко не первый Димин поцелуй, и робеть в такие моменты ему несвойственно – но самое сокровенное его желание исполняется здесь и сейчас, отчего воспринимается с куда большим вожделением: ладонями скользит вдоль по чужой талии, пальцами пробегаясь по очертаниям ребер на манер клавиш любимого синтезатора, а язык мягко, но настойчиво толкается в чужой рот. Утопая в нереальности момента, Дима в конец теряет связь с действительностью, пересекая рубикон собственных границ. Обдумывать каждый свой шаг более не имеет никакого значения, ведь малейшая заминка может стать причиной очередного проигрыша, чего он попросту не может допустить. Они раз и навсегда обозначат их взаимоотношения здесь и сейчас, потому что умолчать подобное во второй раз не получится. Он не позволит. Ганджа одним движением меняет их позициями – толкает Сашу спиной к противоположной стене, стараясь не смотреть тому в глаза, чтобы не сойти с ума окончательно, но всё же совершает ошибку, когда льнёт ближе, соприкасаясь бедрами. Смирнов всё понимает и без слов, осторожно гладит чужую щёку пальцем и нетерпеливо тянется за следующим поцелуем. Но не получает желаемого, ведь Дима, словно отыгрываясь за столько лет осознанного умалчивания, отворачивается, пресекая его попытку. Без лишних слов позволяет себе нагло обхватить чужие ягодицы, придвигая чуть ближе к себе, и мажет губами вдоль скулы, спускаясь к подрагивающему кадыку. Со стороны Саши слышится несдержанный вздох, стоит Гандже припасть поцелуем к нежной коже на шее, намереваясь оставить на ней пару своих рисунков бордовыми оттенками. Вкладывая все свои художественные способности, Дима аккуратно, словно кистью, выводит кончиками пальцев по любимому холсту контуры чужих мышц. Его искусство слегка извивается под касаниями и часто дышит, а Ганджа лишь дразнит, опускается к бёдрам и, едва царапая, проводит по ним короткими ногтями. Саша вскидывает подбородок, вверяя художнику больше места для изучения, и наощупь тянется к крану — получается лишь чуть-чуть сбавить напор, задевая кончиками пальцев металл, однако, не в силах терпеть, он оставляет эти попытки и отнимает Ганджу за затылок от своей шеи, на коже которой уже расцветают тёмно-алым парочка отметин. — Ты вроде заручался, что ебёшь без прелюдий, — с придыханием шепчет в самые губы, намекая на строчку общего фита и расплывается в безнадёжно-пьяной улыбке, когда улавливает по-настоящему изголодавшийся взгляд в ответ. — Докажи. Дима подвисает в моменте, пытаясь вникнуть в сказанное с очевидно небольшой издёвкой. Доходит почти сразу, и в глазах напротив вспыхивает игривый огонёк, явно довольный своим подколом. Ганджа в стороне не остаётся и спешит сравнять их невидимый счёт, смотря из-под бровей на Сашу. — Что, маленькая плохая сучка ждёт наказания? «За все годы ожидания» — остаётся невысказанным. Саша не удерживается от неловкого смешка и утыкается кончиком носа Диме в висок, решая оставить вопрос риторически-незавершённым. Но и без дела стоять не намерен – оставляет пару влажных поцелуев на щеке и плавно перемещается к мочке уха, которую, не удержавшись, прикусывает, стараясь не задеть серёжку в виде креста. Он назвал бы это отвлекающим манёвром, ведь пока Дима исступлённо шепчет нецензурщину себе под нос, рука Смирнова аккуратно скользит меж их влажных тел, обхватывая сразу оба эрегированных члена. Со стороны Ганджи шипение – он вновь грязно матерится и упирается ладонью в стенку возле Сашиной головы, дабы иметь опору, неосознанно опуская взгляд. Смотреть глаза в глаза кажется самоубийством, выворачиванием внутренностей наизнанку, поэтому Диме лишь остается наблюдать за тем, как тонкие пальцы на пробу делают движение вверх-вниз, вынуждая обоих несдержанно вздохнуть от стимуляции. Темп и не приходится искать – Саша довольно быстро останавливается на том, чтобы неспеша ласкать их двоих, время от времени массируя головку члена Димы большим пальцем, с жадностью улавливая слухом каждое постанывание на выдохе. Ганджа пытается опуститься лбом на чужое плечо, но Смирнов внезапно прекращает движение и хрипло просит о том, чего Дима как раз-таки старался избегать. — Нет, так не пойдет. Хочу видеть твои глаза, — делает вид, словно собирается убрать руку, чтобы не дать тому шанса на раздумия и, соответственно, на отказ. Дима вновь продумывает наперёд и совершает ход конём в их незамысловатом соревновании. Подыгрывает, позволяя Смирнову убрать ладонь, а затем тут же разворачивает того грудью к стенке, показательно медленно потираясь возбуждённым членом о его бедро. — Давай условия сегодня буду задавать я, — твёрдо отрезает все пререкания, окольцовывая пальцами основание чужой не менее разгорячённой плоти. — А ты мне не перечить. В подкрепление своей позиции склоняется ниже и безо всякого предупреждения оттягивает зубами кожу на загривке, начиная в открытую надрачивать Саше. Ощущения до одури непривычные – вроде и совершаешь отработанные движения, но стимуляцию ощущает далеко не твоё тело. И даже не женское, если уж совсем доводить размышления до абсурда. С губ слетает подобие всхлипа, и Смирнов жмётся ближе к Диминой груди, подставляясь под его прикосновения. А у Ганджи едва не звёзды перед глазами – каждое мимолётное соприкосновение его члена с телом напротив посылает разряды по всему существу, подталкивая того ближе к краю невысказанных потребностей. Мозг так и вовсе отказывается мыслить трезво, будучи излишне погрязшим в эйфории собственных ощущений. Самая эротичная мечта юности осуществляется одним плавным толчком в чужие бедра, принимающие член Димы в свои горячие тиски. Влажные кудри щекотят чувствительную шею, стоит Саше сдавленно выдохнуть и маняще выгнуться назад, излюбленным движением устраиваясь головой на чужом напряжённом плече. Дрожащей ладонью тот находит щёку Ганджи, неловко задевая припухшие губы пальцами, и тянет того ближе к себе. Дима понимает без слов – и к мокрым шлепкам кожи о кожу примешиваются звуки поцелуев двух изголодавшихся друг по другу людей. Излишне торопясь, неуклюже, словно школьники, оба сталкиваются зубами и тут же, как бы извиняясь, расплываются в улыбке, ведь всё, что управляет рассудком в данный момент – возведённое в абсолют желание почувствовать друг друга как можно ближе. Горячее. Интимнее. Сбивчивые из-за перевозбуждения движения Ганджи не остаются без внимания, и Саша отзывчиво двигается корпусом назад, помогая тому синхронизироваться с ритмом пальцев на собственном члене. Языком бесстыдно мажет по чужим дёснам и скользит во влажную полость рта, одобрительно что-то мыча, стоит Диме уделить чуть больше внимания чувствительной головке. Все предрассудки и мнимости моментально меркнут где-то внутри, подавленные ощущением скорого оргазма от одной только хриплой просьбы прямо в поцелуй: — Сожми бёдра посильнее.. Саша покорно выполняет, сводит дрожащие колени вместе, помножая каждое рванное движение на собственную узость, и наощупь пытается найти опору в скользкой стенке перед собой. Вспотевшая ладонь накрывает сверху, оглаживает подушечками тату на костяшках и сплетает их пальцы, чему Смирнов вовсе не возражает. Напряжённые мышцы крепких бёдер сжимают даже слишком хорошо, чем вынуждают Ганджу буквально скулить — ещё немного и он будет на грани. Очевидно, что Саша под ним разделяет те же ощущения, ведь толкается в кулак с нарастающей хаотичностью и дышит часто-часто, едва успевая двигать языком для очередного лениво-слюнявого поцелуя. Чужой блаженный стон оседает на губах, а вслед за этим в руке пульсирует, пачкая пальцы липким и горячим. Саша крупно дрожит и вытягивается гитарной струной – сыграй аккорд неправильно и тот мгновенно надорвётся. Дима опаляет жарким шёпотом ушную раковину, шепчет что-то беспредельно нежное, но Смирнов не различает ни слова, лишь толкается корпусом ещё пару раз и невольно сжимается сильнее прежнего, чем подталкивает к оргазму и самого Ганджу. Жар снизу сужается до невозможности, и Дима, вторя чужим вздохам, покрывает стенку душевой перед собой белым семенем, пачкая контрастно-светлыми каплями бронзовую кожу чужих бёдер. Журчание льющейся воды нещадно режет внезапно воцарившуюся тишину напополам, пока оба пытаются привести собственные дыхание и мысли в приемлемое для конструктивного диалога состояние. Конечности ощутимо ломит, вероятно, теперь сказывается усталость не только после концерта: Дима, окончательно выбившись из сил, едва не наваливается на Сашу сзади, но не выпускает чужой руки из своей. — В этот раз сативой не оправдаемся, — шепчет, намекая на то, что замять всё произошедшее, как в тот раз не получится. — И не собирался, — Саша прикрывает глаза, ощущая трепетное прикосновение губ на своём плече.