Kingdom Cum: War and Lust

Высокая фигура в потёртом плаще и с посохом в руке выступила из тени. Единственный глаз сверкал, как уголь, шрам над пустой глазницей казался чёрной трещиной. "Спокойно, мальчишки," — гремит его бас, знакомый, чуть насмешливый. Это Ян Жижка, соратник Яна Птачека и Индржиха в недавних приключенях. "Жижка?" — выдохнул Ян, опуская меч, лицо его просветлело. Жижка ухмыльнулся: "А кого ты ожидал увидеть? Апостола Петра? Слухи разносятся очень быстро — вы сбежали от Гануша. Я был уверен, что найду вас тут." Он сел у костра, бросив в огонь сушняк, чтоб поддержать пламя, и посмотрел на них: "Этот святоша всегда был с гнильцой. Но вы выбрали хорошее место — сюда его псы не сунутся." Индржих нахмурился, всё ещё держа топор: "Ты с нами или против?" Жижка фыркнул: "С вами, дурень. Я сам против этих ублюдков. А вы, похоже, любовнички? Что дальше думаете делать?" Ян и Индржих переглянулись — их связь теперь не тайна, но Жижка принял её без осуждения. Ян отозвался: "Мы лишь хотим жить вместе. И дать отпор, если придётся." Жижка кивнул: "Тогда вы по адресу. У меня тут пара старых друзей, оружие, планы — чем заняться всегда найдём. Гануш — не единственный враг в Богемии." Индржих положил руку на плечо Яна, сжал: "Мы в деле. Но сначала — отдых." Жижка хмыкнул: "Отдыхайте, но тихо — мне ваши стоны не нужны." Они рассмеялись, и страх впервые за ночь отпустил их. "Чёртово место" стало их убежищем, их оплотом. Жижка, подкинув ещё хвороста в огонь, проворчал: "Располагайтесь, но без глупостей. Мне завтра людей собирать." Он мотнул головой к хижине — маленькой, с крышей из лапника и мха, где виднелась грубая лежанка из соломы и старый стол. Индржих и Ян, скрывая улыбки, забрали скромный скарб — мешки с одеждой и оружием, всё ещё пропахшие пылью и конским потом после побега. Перед ними лежал очень долгий путь — нелёгкий, но их собственный. Они заходят внутрь, закрывая за собой скрипучую дверь, больше похожую на щит с щелями. В хижине пахнет сыростью и хвоей, единственный свет — от лунных лучей, пробивающихся через дыры в крыше, и слабого отблеска костра снаружи. Индржих бросает мешок в угол, поворачивается к Яну, и его взгляд выражает гораздо больше, чем он смог бы передать словами. "Больше никаких оков," — выдыхает он, шагая ближе, и Ян отвечает, скидывая плащ на пол: "Тогда докажи мне это!" Их усталость от побега тонет в жажде, копившейся слишком долго под надзором Гануша. Индржих хватает Яна за талию, пальцы стискивают грубую ткань одежд, с силой притягивая его к разгорячённому рту. Он замирает на миг, взгляд ловит Яна, и их губы сливаются — жёстко, голодно, с привкусом пота и свободы. Индржих одним движением срывает с Яна рубаху, пуговицы отлетают, падают на солому с лёгким стуком, открывая бледную кожу торса, усыпанную синяками от верёвок стражи. Он наклоняется, впиваясь зубами в шею Яна, оставляя багровый след, и тот стонет — низко, гортанно, ладони цепляются за плечи Индржиха, срывают с него одежду, обнажая широкую грудь с тёмными волосами и свежими царапинами. "Быстрее, я слишком долго терпел," — шепчет он надламывающимся голосом, и Индржих отвечает, толкая его на лежанку. Сено хрустит под весом Яна, он падает на спину, раздвигая ноги, пока Индржих срывает свои штаны, бросая их в сторону. Крепкий, покрытый шрамами юноша нависает над Яном, стягивая его штаны вниз — штаны задерживаются на щиколотках и падают на пол. Ян выгибается, руки тянут Индржиха за волосы, прижимают ближе, и их рты сшибаются — влажные, горячие, с резкими укусами. Индржих вцепляется в бёдра Яна, оставляя красные отпечатки, и входит в него одним движением — грубо, но желанно, чувствуя, как Ян напрягается, а затем расслабляется под ним. Их ритм быстрый, яростный — лежанка скрипит, солома колет кожу, пот струится по спине Индржиха, стекает на Яна. Ян вскрикивает громче, ногти царапают спину Индржиха, оставляя длинные полосы, и он выдыхает: "Сильнее, сильнее, пожалуйста, Индро!" Индржих подчиняется, толчки становятся глубже, интенсивнее, аритмичнее, он сжимает Яна за горло — не душит, но держит крепко, ощущая, как пульс бьётся под пальцами. Вспотевшая кожа трётся, воздух наполняется звуками — хриплыми вздохами, шорохом соломы, скрипом дерева. Ян выгибается, ноги сдавливают бёдра Индржиха, пятки впиваются в кожу, и он кричит, голос срывается, когда оргазм накрывает его — по всему телу проходит томная судорога, пряное, липкое семя брызжет на живот. Индржих следует за ним, рыча ему в шею, толчки становятся резкими, и он кончает внутрь, судорожно стискивая бёдра Яна, пока не падает на него, тяжело дыша. Ветер шевельнул крышу, сено тихо зашуршало, и вдруг дверь хижины с треском распахнулась. Ян Жижка стоит на пороге, единственный глаз сверкает в полумраке, посох упирается в землю. "Чёрт вас дери, я же сказал — тихо!" — рявкает он, как боевой рог, но в тоне нет злобы, лишь раздражение. Индржих и Ян замирают, растрёпанные, тела всё ещё переплетены. Индржих, не слезая с Яна, ухмыляется: "Мы старались." Ян, краснея до ушей, поднимает рубаху, чтобы прикрыться, и вздыхает: "Жижка, бесстыдник, ты мог бы стучать!" Жижка фыркает, отворачиваясь, но уголок губ дёргается в усмешке: "Это я-то бесстыдник? Да вас пол-леса слышало! Гануш бы вас сжёг за такое, а я только ворчу. Заканчивайте своё веселье и спите — утром работы полно." Он хлопает дверью, уходя, и бормочет себе под нос: "Молодёжь, чтоб её…" Индржих и Ян смотрят друг на друга, дыхание всё ещё тяжёлое, и через миг прыскают от смеха — тихо, но искренне. Индржих наклоняется, чмокает Яна в лоб: "Он прав — мы громкие." Ян прижимается к нему, улыбаясь: "Пусть привыкает. Мы — это мы." Они устраиваются на лежанке, обнявшись. Жижка ворчит где-то снаружи, и его присутствие становится своеобразной поддержкой для двух бунтующих сердец. Их новая жизнь началась — с любовью, страстью и союзником, который, хоть и брюзжит, принимает их такими, какие они есть. Утро приходит с первыми лучами солнца, что пробиваются сквозь дыры в крыше хижины, золотые полосы ложатся на пол, на лежанку, где Ян и Индржих спят, переплетённые, их тела расслаблены, кожа ещё помнит их ночную страсть. Солома высыпалась на доски, их одежда — рваная рубаха Яна, штаны Индржиха, обрывки ткани — разбросана по углам, пояс с пряжкой блестит в углу, как трофей их побега. Воздух в хижине мягкий, пахнет их близостью, хвоей, сыростью, пропитавшей стены. Снаружи чирикают птицы, ветер щекочет листву, приносит запах мокрой земли и травы, оживающей после ночи. Ян просыпается первым, щурясь от света, бьющего в глаза, морщится, пытается кое-как пригладить золотистые волосы, перепутавшиеся во время ночного безумия. Он смотрит на спящего рядом Индржиха: грудь вздымается ровно, тёмные волосы разметались по лежанке, шрам на щеке блестит в лучах, рот чуть приоткрыт, и в груди Яна оживает нежность, игривая, будто солнечный зайчик. Ян потягивается, проводит тыльной стороной ладони по щеке Индржиха, наклоняется, целует его в висок, шепчет, хриплый от сна: "Эй, кузнец… вставай, а то Жижка нас посохом своим отходит." Его губы растягиваются в улыбке, он вытаскивает соломинку из волос Индржиха, нарочно щекочет ему нос, дразнит. Индржих вздрагивает, глаза нехотя открываются, тёмные, сонные, но тут же загораются, поймав взгляд Яна, сердце ёкает, и он хмыкает: "Жижка? Да он вчера и так чуть дверь не вынес…" Он тянется, хватает Яна за талию, перекатывает его под себя, их ноги путаются, он прижимает его к лежанке, локти упираются в доски. "Ты виноват, шляхтич… это ты кричал," — подначивает он, губы так близко, что можно уловить родное дыхание, глаза блестят озорством, он наклоняется, кусает его ухо, не больно, но достаточно, чтобы Ян засмеялся, дёрнулся, пытаясь вырваться. Ян хохочет, звук звонкий, чистый, он выгибается, толкает Индржиха в плечо, переворачивает его, теперь он сверху, волосы падают на лицо Индржиха атласным занавесом. "Я кричал? А кто рычал, как медведь, Индржих из Скалицы?" — целует его в подбородок, затем в губы, поцелуй лёгкий, игривый, но в нём — жар их ночи, ещё горящий в их взглядах. Индржих тянет его ближе, пальцы зарываются в волосы, поцелуй углубляется, становится медленным, сладким, тела прижимаются, жар греет сквозь утренний холод. "Ты просто невыносим," — бормочет Индржих, чуть отстранившись, глядя в озёра его глаз, и в груди всё сжимается — от любви, от свободы, что они украли у мира. Дверь открывается с ворчанием Жижки. Он заходит, постукивая посохом по доскам. "Ну всё, голубки, хватит ворковать," — рявкает он, резко, но с лёгкой усмешкой, указывая посохом на мешок в углу. "Вчера орали, как на пиру, а сегодня спите до солнца? Вставайте, пополните припасы — еды мало, вода почти закончилась, а мне ваши стоны слушать нечем запить." Он фыркает, смотрит на их растрёпанный вид, на сухую траву в волосах, на разбросанную одежду, качает головой: "Святая дева, дай мне терпения… Шевелитесь, щеглы!" Он поворачивается, уходит, бормоча: "Свобода, видите ли… шумная она у вас." Ян и Индржих переглядываются, их смех звенит, тихий, но искренний, Ян краснеет, тянет обрывок рубахи, чтобы прикрыться, спрашивает: "Он же нас не сдаст?" Индржих кивает, тянет его к себе, целует в макушку, голос мягкий: "Нет… он наш." Они встают, собирают одежду, их движения ленивые, они толкают друг друга локтями, смеются, как мальчишки. Жижка ждёт снаружи, ворчит у костра, но его отеческая фигура — их щит, а задание — их первый шаг в новой жизни, где они свободны любить. Солнце поднимается выше, заливая лес золотым светом, лучи пробиваются сквозь густые кроны сосен, рисуя пятна на влажной от утренней росы земле. Воздух свежий, пахнет хвоей, мхом и влагой, что журчит где-то неподалёку — её звук манит, обещает воду и отдых. Ян и Индржих выходят из хижины в потрёпанной одежде, что наспех приведена в порядок: рубаха Яна завязана узлом на боку, чтобы скрыть рваные швы, а штаны Индржиха заправлены в сапоги, но он не обращает внимания. Пустой мешок болтается на плече Индржиха — Жижка ясно дал понять, что без еды и воды их свобода в его лагере долго не протянет. Жижка уже стоит у костра, тычет палкой в угли, тлеющие с лёгким дымком. "Река внизу, за холмом, там рыба есть, наловите, если умеете. А в лесу ягод наберите побольше, да не потравитесь, пан Птачек," — он кивает Яну, усмехается, шрам над глазницей морщится. "И не шуми́те, как вчера, умоляю вас, а то Гануш нас всех найдёт по вашим воплям." Ян закатывает глаза, но щёки покрываются багрянцем, он бросает взгляд на Индржиха, тот ухмыляется, хлопает его по плечу: "Слышал, шляхтич? Молчи, как рыба." Жижка фыркает, машет рукой: "Идите уже, пока я вас сам не прикопал." Его голос ворчливый, заботливый — старый воин, что прикрывает их тыл. Они спускаются по склону, сапоги скользят по мокрой траве. Лес гудит вокруг — ветер шелестит в ветвях, птицы перекликаются, где-то вдали хрустит ветка под лапой зверя. Ян идёт впереди, его шаги лёгкие, он оглядывается на Индржиха, озорные глаза блестят: "Думаешь, я не найду ягоды? Я шляхтич, а не дурак." Индржих хмыкает, догоняет его, пальцы нарочно цепляют пояс Яна, тянут назад: "Шляхтич, который орал ночью, как баба на рынке? Докажи, что умеешь что-то, кроме этого." Ян смеётся, толкает его в плечо, их руки на миг сплетаются, тела сталкиваются, искры пробегают по коже, но они идут дальше, играя и дразня друг друга. У реки они разделяются: Ян срывает ветки, чтобы сделать грубую удочку — его пальцы ловко вяжут узлы, он напевает что-то тихое, старое, на чешском. Индржих уходит выше по течению, ищет мелководье, где можно поймать рыбу руками — он снимает рубаху, бросает её на камень, грудь блестит от пота и воды. Ян косится на него, расплываясь в хитром прищуре, бормочет себе под нос: "Кузнец… хвастун." Индржих ловит его взгляд, подмигивает: "Смотри и учись, Птачек, а то останемся с пустыми руками." Через час мешок тяжелеет: в нём три рыбины, скользкие, серебристые, ещё трепыхаются, и горсть чёрных, сочных ягод, которые Ян нашёл в кустах, пока Индржих сражался с рыбой. Они садятся на берегу, опускают голени в воду, холод кусает кожу, но солнце ласкает плечи. Ян кидает ягоду в рот Индржиха, тот ловит её зубами, испачкавшись в ярком соке, он манит Яна к себе, целует — коротко, но жадно, со сладким привкусом черники. "Неплохо для Птачека!" — оценивает он. Ян, присвистнув, отстраняется, кидает ещё ягоду: "А ты ведь не верил в меня, Индро. Жижка бы гордился." Возвращаются они с первыми лучами заката, плечом к плечу, мешок перекинут через плечо Индржиха, их руки то и дело касаются, пальцы сталкиваются, как будто случайно. Лес провожает их шорохом листвы, последние солнечные пятна пляшут на тропе. Ян вдруг останавливается, тянет Индржиха за рукав, кивает на небо — там, над кронами, алеет закат, яркий, как их новая жизнь. "Смотри, Индро," — шепчет он, голос дрожит от тихой радости, — "всё это наше." Индржих смотрит вверх, потом на Яна, сжимает его руку, крепко, тепло: "Да, Ян. Весь мир у наших ног," — повторяет он, и где-то вдали срывается крик ястреба, резкий, свободный, как эхо их мечты. "Хотелось бы, чтоб это длилось вечно…" — добавляет он тише.