Kingdom Cum: War and Lust

«Чёртово место» уже недели напролёт служит им прибежищем. Сосны вокруг лагеря высятся, точно стражи, их иглы укрывают землю рыжеватым покровом, а дым от костра вьётся к небу, сплетаясь с ароматом сырости и смолы. Хижины из брёвен и веток поскрипывают на ветру, а жизнь идёт своим чередом: Индржих рубит дрова, топор в его руках гудит, словно боевой рог, Жижка правит клинки, а Мила с Боженой варят похлёбку из зайчатины и кореньев — густую, с привкусом земли и копоти. Для Индржиха это дом: руки заняты делом, тело ноет от усталости, а Ян рядом — и этого довольно. Но для Яна каждый день здесь — как капли, что точат камень. Тоска Яна больше не прячется в тени — она ревёт в нём, точно буря в горах. Он сидит у костра, смотрит на свои ладони — когда-то гладкие, привыкшие к перьям и кубкам, ныне распухшие, мозолистые, отзывающиеся болью при каждом движении,с грязью, въевшейся под ногти, точно метка бесчестья. Живот скручивается в спазме, когда память уносит его в Ратай: тёплый зал, где гобелены с золотыми нитями ловили свет свечей, аромат оленины с пряными травами, поданной на серебре, вкус вина, что струился по горлу, подобно жидкому пламени. Там он был паном — голос его гремел, люди склоняли головы, имя несло власть. Здесь он — пустое место: силуэт в лесу, чья рубаха царапает кожу, чьи сапоги тонут в жиже, чья жизнь — борьба за кусок. Глаза, некогда горевшие гордостью, теперь потухли, как угли под ливнем, и в них плещется боль — острая, как клинок, и тяжкая, как валун на сердце. Но хуже всего — насмешки. Вчера вечером Ян тащил воду от ручья, зацепился за корень, и ведро рухнуло, окатив ноги ледяной грязью. Рядом стояли двое крестьян — мужик с щербатой ухмылкой и баба с руками, чёрными от почвы. «Глянь, Птачек, — хмыкнул мужик, толкнув её в бок, — воду не донёс, небось и хрен свой удержать не может!» Баба расхохоталась, её смех драл слух, как ржавая пила. Ян стиснул зубы, кровь застучала в висках, но смолчал — что возразишь, когда их слова жгут правдой? Он, бывший владыка, теперь ниже этих мужиков, что в Ратае не посмели бы взглянуть ему в лицо. Эта последняя капля — издёвка крестьян, для которых он стал шутом, — сломала его. Внутри что-то треснуло, и тоска, копившаяся днями, вырвалась, точно зверь из цепей. Утром Жижка велит чинить крышу хижины — дождь прогрыз дыры, и вода стекает на солому, оставляя мокрые пятна. Индржих хватает топор, движения его резки, точны, как у человека, что дышит трудом. Ян стоит, глядя на свои сапоги — когда-то лощёные, кожаные, теперь облепленные грязью, промокшие насквозь. Внутри всё клокочет, горло сдавливает — он чужак здесь, потерянный, точно павлин с обрезанными крыльями. «В Ратае я бы позвал плотника, и к полудню всё сияло бы», — цедит он, голос ледяной, дрожащий от затаённой злости. Индржих роняет топор — лезвие впивается в землю с глухим ударом, — оборачивается, лицо его пылает: «Ты не в Ратае, Ян! Здесь мы сами всё тянем. Хватит хныкать!» Эти слова бьют, как плеть, и Ян срывается. Он шагает к Индржиху, кулаки стиснуты, грудь ходит ходуном, как у волка перед броском: «Хныкать? Ты хоть знаешь, что я ради тебя бросил? Я был паном, Индро! Шелка, слуги, книги, мое имя гремело на весь Ратай! А теперь — грязь, солома, варево, от которого тошнит! Я задыхаюсь, а ты слеп!» Голос рвётся в крик, слёзы брызжут горькими хрусталиками, но он их душит — ярость сильнее, она кипит, как расплавленный свинец, готовая всё спалить. Он толкает Индржиха, ладони хлопают по его груди, пачкая грязью, и в этом — не только гнев, но и тоска, боль от утраты себя. Индржих перехватывает его запястья, сжимает до хруста, глаза чернеют от обиды и ярости: «Ты сбежал ради нас! Я думал, тебе хватит меня, а ты воешь о прошлом, как пёс о сахарной косточке! Я не пан, Ян — я отдал тебе себя! Мало этого — беги к Ганушу, пусть он тебе кубки таскает!» Голос дрожит, в нём любовь, сплетённая с обидой, и страх, что Ян уйдёт. Ян вырывается, лицо перекошено, слёзы наконец текут, обжигая, стекают по щекам: «Я люблю тебя, дурень! Но это место меня гложет! Оно убивает меня, а ты не видишь! Я всё бросил, а стал никем — оборванцем в лесу, без имени, без жизни!» Голос ломается, он швыряет ведро — оно с треском разлетается от удара о стену, точно его разбитые мечты. Он разворачивается и бежит в лес, шаги грузные, сапоги вязнут в жиже, ветки хлещут по лицу, оставляя следы, но он не чувствует этого — буря внутри заглушает всё. Чаща смыкается, сучья царапают кожу, но боль тонет в вопле души. Ноги подгибаются, он падает на колени у ручья. Ледяная вода кусает ладони, в ней — его отражение: глаза, налитые слезами, красные, воспаленные, щёки в грязи, волосы, спутанные, точно петушиные перья. Душа раздирается, выдох рвётся с хрипом, он бьёт по воде кулаками — раз за разом, пока пальцы не коченеют, а брызги не смешиваются с солью слёз. Крик вырывается — дикий, надсадный, голос сипит, теряясь в шелесте сосен, что высятся вокруг, словно немые стражи. Разум его — вихрь, рвущий всё в клочья. Он любит Индржиха — до дрожи в жилах, до огня в венах, до спазма в горле. Память вспыхивает, как зарницы: побег из Ратая — ночь, когда кони летели сквозь лес, пульс стучал от страха и воли, а рука Индржиха сжимала его ладонь, тёплая, шершавая, как опора под ногами. Он видит его лицо — тёмные глаза, полные силы, что заставляют верить в себя, ухмылку, что греет, как луч в стужу, шрамы на руках, что шепчут о его мощи. Индржих — его спасение, его жизнь, и мысль потерять его — как клинок в груди, острый, ледяной, прорезающий до кости. Но эта любовь захлёбывается в тоске, что накрывает его, точно чёрная волна, захлестывающая берег. «Кто я теперь?» — шепчет Ян, голос надламывается, слёзы текут, жгучие, горькие, как отрава, он стискивает голову руками, пальцы впиваются в волосы, словно могут выдернуть эту муку. Он презирает себя — за слабость, за тоску, что гложет его, за прошлое, что тянет назад, точно цепи, рвущие плоть. Душа его раздирается: он жаждет Индржиха — его жар, его грубую ласку, его голос, что зовёт из мрака, — но жаждет и себя, того пана Яна Птачека, чья жизнь имела влияние. Он не собирался быть оборванцем, чьи дни — жижа и солома. «Я люблю его, но теряю себя», — думает он, и эта мысль оглушает, дыхание сбивается, слёзы душат, он падает на землю, мокрая трава холодит щёки. Память уносит к их первой ночи в «Чёртовом месте» — руки Индржиха, стискивавшие его бёдра, шёпот: «Ты мой», — и этот жар спорит с ледяным эхом Ратая, но он не знает, что одержит верх. Крик вырывается снова, голос сипит, хрипит, он вцепляется в траву, будто она удержит его над пропастью, где он лишится либо Индржиха, либо себя. «Чёртово место» мерцает в отблесках костра, а Индржих стоит, глядя в лес, куда исчез Ян. Внутри всё сжимается, как кузнечный мех, сердце колотится, каждый удар — как молот по заготовке. Руки медленно сжимаются в кулаки, пока ногти не встречаются с ладонями, надрезая их. Он любит Яна — до жара в венах, до гулкого стука в висках, до слёз, что жгут глаза, но не вырываются. Он хватает топор и рубит дерево с яростью — лезвие вгрызается в ствол, щепки разлетаются, точно искры из горна, — но это не спасает: его нутро выжжено обидой. В его голове царит хаос, как на поле битвы без конца и края. Он видит Яна в Ратае — гордого, осанистого, светлые волосы сияют в свете свечей, голос звучит твёрдо, рождённый повелевать. Тогда он был недосягаем, но выбрал Индржиха — парня с грубыми руками и сердцем, бьющимся лишь для него. Их побег — ночь, кони неслись через лес, страх и радость метались в душе, а Ян сжимал его ладонь, шепча: «Вместе». Теперь он видит его растрёпанным, с воспалёнными глазами, кричащим о прошлом, — и любовь сдавливает горло, но обида режет ледяным кинжалом. «Я дал ему всё», — думает он, и эта мысль бьёт, горячая, тяжёлая. Он сбежал ради Яна, ставил жизнь на кон, отдавал себя — каждый удар топора, каждый день в этом лесу — ради него. Но Ян жаждет иного — шелков, кубков, Ратая, — и это задевает Индржиха за живое. В нём бушует война, раскалывающая его пополам. Одна половина язвит: «Я не тот, кем он хочет меня видеть — не пан с замком и слугами. Я грубый, простой, и, может, я его цепь, а не спасение». Вина опускается на плечи тяжким бременем, — он видит тоску в глазах Яна, его слёзы, и ненавидит себя за то, что не может дать того, к чему тот привык. Он чувствует себя малым — кузнецкий сын, шляхтецкий бастард, осмелившийся любить господина, — и эта мысль иссушает его. Но другая вспыхивает пламенем: «Он выбрал меня! Я не кубок, не слуга — я живой, я его люблю, а он жалеет!» Обида кипит, слёзы наворачиваются нап глаза, горячие, как расплавленное железо, он смахивает их рукавом, проклиная свою слабость. Холодный, липкий страх сковывает члены: что, если Ян уйдёт? Что, если он вернётся к Ганушу, к той жизни, где Индржих — ничто? Эта мысль — как удар поддых, топор падает из рук, он рушится на колени в грязь, тело дрожит, выдох рвётся, как у загнанного коня. Он больше не может держать это в себе. Тонкие ручейки слез оставляют на щетине соленые борозды, он бросает взгляд на Жижку, сидевшего у костра. Тот правит меч отточеными движениями. Индржих встаёт, шаги тяжёлые, точно он волочит гору, и падает на бревно рядом. «Жижка, я не знаю, что делать», — хрипит он в отчаянии, слёзы капают с подбородка, он презирает себя за это, но не может остановиться. «Ян ненавидит этот лес. Хочет Ратай — шелка, слуг, всё, что мне не дать. Я люблю его так, что готов сгинуть за него, но, может, я не тот, кто ему нужен? Если он уйдёт, я… я сломаюсь». Его слова — как вопль, вырванный из глубины, страх и любовь рвутся наружу, он стискивает голову руками. Жижка откладывает меч, его единственный глаз смотрит на Индржиха, но в нём мелькает отцовское тепло. Он молчит минуту, потирает шрам над глазницей, затем говорит своим раскатистым басом: «Слушай, парень. Он дворянин — в нём кровь панов, привычка к бархату и власти. Это не вытравить за день. Он бросил Ратай — титул, семью, кубки с вином — ради тебя. Думаешь, это пустяк? Он кричит, убегает, но он здесь, а не там. Его тоска — рана, что ноет, но заживает, дай время. Ты дал ему себя, но он пока не понимает, что именно это дороже любых цацек». Жижка наклоняется ближе, рука ложится на плечо Индржиха, сжимает крепко: «Любовь — это битва, парень. Ты бьёшься за него, даже когда он орёт. Если он нужен тебе — держись. Он вернётся, потому что ты — его дом, а не Ратай. А если он балбес и выберет прошлое — он не стоит твоих слёз. Но я вижу, он не дурак». Индржих смотрит на него, слёзы сохнут, но внутри теплеет — слова Жижки, грубые, как камень, но твёрдые, как скала, дают опору. Он вытирает лицо рукавом, голос все еще подрагивает: «А если он не вернётся?». Жижка фыркает, но в его тоне сквозит уверенность: «Тогда я сам его притащу за ухо. Но он вернётся. Дай ему выдохнуть. И себе тоже». Индржих хрипло спрашивает: «Жижка, почему ты нас поддержал? Почему так спокоен к нашей… связи?» Жижка крякает с улыбкой: «Да потому что я был с вами в Сухдоле и Малешове, видел, через что вы, молокососы, прошли. Странно было бы, если б вы после такого не полюбили друг друга всей душой. А теперь отдыхай». Он хлопает Индржиха по спине, встаёт и уходит к хижине, оставляя его у костра. Индржих смотрит в огонь, слёзы высыхают, но сердце всё ещё подпрыгивает. Слова Жижки помогли ему отринуть страх. Он хочет верить, что Ян вернётся, и решает ждать, борясь за него, как воин на поле. Лес, днём казавшийся знакомым и приветливым, ночью обернулся лабиринтом теней и смутных очертаний. Ян брел уже часы, ноги отяжелели, точно свинец, мысли спутались, как нитки в клубке. Он не понимал, как оказался здесь, в этом чужом, враждебном краю. Деревья и кусты сливались в сплошную стену, и страх подкрадывался, холодный, как туман, стелившийся меж стволов, обволакивая всё. Сердце билось, как лев в клетке, грозя расколоть рёбра. Холод — невидимый, цепкий — грыз кожу, несмотря на тёплую ночь. Ян увяз в паутине собственных страхов, липкой, бездонной. «Где я?» — шепнул он, голос тонкий, почти призрачный. Он замер, ища ориентир, но звёзды, что прежде вели его, смотрели сверху холодно, отстранённо, чужими глазами. Выдох рвался с губ, дрожь пробегала по рукам, разум тонул в хаосе. «Индро», — выдохнул он, отчаяние сломало голос. «Где ты?» Тишина сдавила уши — густая, звенящая. Внутри что-то трещало, будто душа раскололась на куски, острые, как битое стекло. Он хотел кричать, но горло стянуло, хотел бежать, но стопы словно вросли в землю, скованные тьмой. Вдруг вдали мелькнул отблеск — обман зрения? Но свет разгорался, и он понял: костёр. Надежда ударила в грудь, пульс ускорился, он пошёл к огню, как мотылёк, ведомый пламенем. Каждый шаг давался с трудом, подошвы вязли в сырой траве, но он цеплялся за этот свет. Страх отступал, вытесняемый надеждой, но с ней пришло жгучее: без Индржиха он слаб, беспомощен, как птенец, выпавший из гнезда. «Как я мог быть таким слепым?» — шепнул он, боль исказила голос. «Как я думал, что выживу без него?» Он приблизился: костёр пылал на поляне. Люди сидели вокруг, лица тонули в тенях, но воздух сгустился, тяжёлый, как перед грозой. Ян шагнул вперёд, пульс гремел в висках. «Помогите», — выдохнул он, голос слабый, угасающий. «Я… заблудился». Один из сидящих поднял голову, глаза блеснули в свете огня — цепкие, волчьи, почуяв добычу. Остальные обернулись, мороз пробежал по спине Яна. «Ну-ну», — протянул низкий голос, насмешливый, как скрип ржавого лезвия. «Кто к нам пожаловал? Шляхтич, видать?» Тело Яна напряглось, как струна. Он попытался отступить, но подошвы прилипли к земле. «Я… просто крестьянин, сбился с пути», — выдавил он, но голос предательски дрогнул, выдав ложь. «За дурней нас держишь?» — другой встал, массивный, как медведь, нож в его лапе сверкнул, поймав пламя. «Не вяжи нам лапти, малыш. Стоишь, как пан, рожа бабья — выкуп за тебя дадут знатный. Эй, мужики, сколько с него содрать?» Страх стянул горло Яна, как удавка. Он оглянулся — тьма, деревья, ни щели для бегства. Пульс колотил в ушах, дыхание спёрло. «У меня ничего нет», — выдохнул он, но слова сорвались, слабые, как шёпот ветра. «Сейчас поглядим», — ухмыльнулся первый, шагая ближе. Ухмылка его была широкой, хищной, без капли тепла. «Соврёшь — сам знаешь, что будет». Часы в «Чёртовом месте» тянутся, как густой мёд — вязко, мучительно. Солнце клонится к закату, багровый свет заливает сосны, а Ян всё не возвращается. Индржих сидит у костра, пальцы стискивают топор, костяшки белеют, но он не рубит — взгляд прикован к лесу, где скрылся Ян. Пламя трещит, тени пляшут на его лице, но тепло не греет — внутри холод, что ширится с каждой минутой. Он ждёт, как велел Жижка, но надежда тает, как воск, тревога грызёт его, точно голодный зверь. Сначала он держит себя в руках. «Остынет, вернётся», — твердит он себе, голос в голове глухой, как эхо в пустой хижине. Он вспоминает слова Жижки: «Дай ему выдохнуть», — но тени удлиняются, лес темнеет, а Яна нет. Индржих встаёт, шаги тяжёлые, сапоги вдавливают грязь. Тревога ползёт по спине ядовитой змеей. «Где он? Почему так долго?» — мысли рисуют Яна: потерянного в чаще, упавшего в овраг, ушедшего к Ратаю. Последнее — как удар, кулаки сжимаются, кровь выступает на ладонях. Ночь неумолимо опускается. Луна, бледная, как кость, льёт свет сквозь ветви, рисуя серебряные полосы на земле. Лагерь затихает — все уже разошлись по своим хижинам, ветер шуршит в соснах. Индржих лежит на соломе, глаза открыты, сон не идёт. Каждый звук — треск ветки, вой волка — бьёт по нервам. Он пытается вспомнить Яна — его смех, тепло, голос, — но пустота разрастается внутри бескрайней бездной. Вдруг его пронзает чувство — не звук, а инстинкт: Ян в беде. Он вскакивает, смахивая выступивший на лбу пот рукавом. Ждать больше нельзя. «Если с ним что-то стряслось, я не прощу себе», — мысли роятся в голове. Он хватает плащ, топор и бежит к Барбосу — псу с бурой шерстью и умными глазами, что дремлет у костра. Индржих опускается на колено, гладит его дрожащей рукой: «Найди его, Барбос». Достаёт рубаху Яна — грубую, пропахшую потом и смолой, — пёс нюхает, фыркает и рвётся в лес с зычным лаем. Индржих мчится следом, плащ цепляется за ветки, топор бьёт по боку. Лес оживает в ночи: сосны скрипят, ветер воет, луна выхватывает корни и камни. Барбос уверенно несётся в чащу, чуя след. Индржих бежит, пытаясь не выпускать из виду рыжую стрелу. Перед глазами — Ян, раненый, зовущий его, и эта картина не дает ему покоя. «Я найду тебя, как тогда в Ратае», — думает он, отчаяние пожирает, но он отмахивается от этого чувства, как от назойливой мухи - сейчас нужно сконцентрироваться. Любовь и страх гонят его вперёд, выдох сипит в горле. «Держись, Ян. Я иду». Барбос тормозит у ручья, лает, голос эхом разносится в ночи. Индржих падает на колени, видит следы — глубокие, неровные отпечатки сапог Яна. Тревога душит, он кричит: «Ян!» — голос хриплый, полный боли, тонет в шорохе ветра. Пёс рвётся дальше, вдоль ручья, лапы скользят по камням. Индржих следует, топор звякает за поясом. Барбос замедляется, шерсть встаёт дыбом, рык низкий, угрожающий. Индржих пригибается, рука сжимает топор. Впереди, за зарослями ежевики, — отблески костра, грубый смех, лязг металла. Запах дыма мешается с чем-то медным — кровью. Он крадётся ближе, Барбос идёт рядом, бесшумный, как тень. Колючки рвут плащ, но сейчас это не важно. Сквозь ветки видна поляна: костёр пылает, три бандита в рваных плащах сидят вокруг. Один точит клинок, другой пьёт из бурдюка, вино льётся на землю. Их голоса хриплые: «…дворянчик… выкуп…». Индржих вглядывается: у дерева — Ян, руки связаны, верёвка впивается в запястья, кровь сочится из царапин, лицо в грязи, синяк на скуле, губа разбита. Он сидит, голова опущена, но глаза ясные — слаб, но не сломлен. Облегчение и гнев взрываются в груди Индржиха. Пальцы стискивают топор, дыхание тяжёлое, как у зверя. «Как вы посмели трогать моего Яна, вам конец!», — думает он, но Барбос рычит, выдавая их. Бандиты оборачиваются, один кричит: «Кто там?» Индржих встаёт, топор в руке, пёс рядом, клыки блестят. «Отпустите его, или сдохнете!» — рычит он, страх сменяется яростью. Треск веток и рык рвут тишину — Индржих вырывается из зарослей с топором в руке. Его лицо искажено гневом, глаза сверкают, волосы прилипли ко лбу. «Отойди, мразь!». Барбос рядом, клыки обнажены. Первый бандит кидается навстречу, нож мелькает, Индржих уворачивается, топор свистит, вгрызается в грудную клетку с влажным хрустом, тело валится в грязь с хрипом. Второй полоснул ножом по руке Индржиха,разрезав предплечье, кровь стекает на ладонь, но он хватает бандита за горло, валит вниз, бьет кулаком в лицо — нос ломается, заливая мох густой кровью, тело обмякает. Третий бежит к деревьям, Индржих вырывает нож из руки второго, бросает — клинок вонзается в спину, разбойник валится с глухим стоном. Индржих падает на колени перед Яном, топор выпадает из рук, пальцы дрожат, развязывая верёвки. «Ян», — шепчет он, голос ломается, слёзы текут по щекам, смешиваясь с грязью. Барбос стоит рядом, тяжело дышит, отблески пламени играют в его черных глазах. Тишина падает резко — только рваный хрип Индржиха и шорох листвы под ветром. Он бросается к Яну, падает на колени, сапоги скользят в грязи, ладони, липкие от крови врагов, яростно разрывают путы. Кровь Яна смешивается с чужой на его руках, верёвка шлёпается в грязь. «Вот и я, тепрь все позади», — шепчет он, голос срывается, ком сдавливает горло. Он смотрит на разбитое лицо Яна — синяк, кровь, — и страх, что он мог опоздать, колет его между ребер. Ян хрипло выдыхает, губа разбита, взгляд снизу вверх: «Дурак… что же ты так долго», — звенят слова в тишине. Тела разбойников лежат рядом: один с разрубленной грудью, кровь чёрная, густая, пропитала мох; с мутными глазами и носом, размозженным в кашу; третий ещё шевелится, кровь пузырится из раны в спине, пальцы слабо скребут землю, хрип тонет в сырости. Ян и Индржих стоят над поверженными, бой стих. Кровь стекает с кулаков Яна, капли пота скатываются по шее, смешиваясь с грязью. Индржих дышит тяжело, порез на предплечье сочится, лицо в багровых пятнах. Их взгляды сталкиваются — яростные, живые, полные тёмного огня. Хрип умирающего звучит рядом, влажный, как вызов. Индржих кидается к Яну, хватает за плечи, ткань трещит, он притягивает его, их тела сшибаются, сердце Яна колотится, отдаётся в рёбрах Индржиха. Лбы липко соприкасаются. Ян цепляется за Индржиха, ногти рвут кожу, оставляют красные борозды. «Думал, потерял тебя», — хрипит Индржих, слёзы текут, смывая грязь. Ян прижимается, рычит: «Ты всегда меня находишь, чёрт». Эмоции рвутся наружу. Индржих хватает Яна за шею грубыми, окровавленными ладонями, целует его яростно, зубы стукаются, кровь с губы Яна смешивается с их вкусом — железо и соль. Ян отвечает с яростью, ладони ныряют под рубаху Индржиха, ногти рвут спину снимая кожу. Они валятся на мох, перепачкавшись в жидкой грязи, хрип разбойника звучит рядом, слабый, издевательский. Индржих толкает Яна на спину, рвёт шнуровку его штанов. Ткань трещит, сползает до грязных щиколоток, багровых от синяков. Зубы впиваются в бедро, кусают до крови, язык слизывает капли, тянется выше, собирает пот. Ян сипло стонет, вгрызаясь пальцами в волосы Индржиха. «Докажи, что я жив», — рычит он, глаза горят, кровь капает с подбородка. Индржих сдирает рубаху, ткань рвётся, грудь — широкая, волосатая — блестит от пота, кровь из пореза течёт по руке. Он тянет пояс штанов, пряжка звякает, ткань ненадолго задерживается на напряженном, пульсирующем члене. Он хватает Яна за запястья, вминая их прямо в грязь, протягивает руку у поверженному врагу, обмакивая пальцы в его ране, затем ими он входит в Яна — грубо, резко, тот выгибается, стон рвётся из горла. Другая рука сжимает член Яна, горячий, твёрдый, двигает вверх, палец растирает влагу, Ян дёргается, ноги дрожат. Разбойник хрипит, рука тянется к ним, пытаясь зацепиться за остатки их одежды. Индржих ухмыляется, выдергивает кинжал из пояса второго, тычет в грудь умирающего — лезвие режет неглубоко, но достаточно, чтоб алая струя скатилась небольшим ручейком. «Шевелишься ещё, тварь?» — рычит он, с хрустом вгоняя ему лезвие между ребер. слабый вскрик тонет в хрипе. Ян хмыкает, хватает топор из груди первого, выдергивает, бьёт рукоятью по ноге разбойника, тот дёргается. «Подыхай медленней», — шипит Ян. Индржих переворачивает Яна на живот, лицом в мох. Раздвигает ноги коленом, окунает свою плоть в натекшую лужу крови и входит — медленно, глубоко, чувствуя, как Ян сжимается. Рука тянется под него, сжимает член, ласкает с неистовостью, плотно обхватывая головку. Наклоняется, грудь прижимается к спине, пот капает, зубы впиваются в ухо. «Ну как, ты чувствуешь, что жив?», — шепчет он, рука ускоряет, сжимает. «Живее всех живых», — хрипит он, рука сжимает пальцы Индржиха на своём члене. Индржих подтаскивает голову второго за волосы, прижимает раскроенное лицо к боку Яна, холод трётся о жар. Разбойник стонет, Индржих плюёт ему в рот, тот захлёбывается, хрипит. Ян смеётся, тычет кинжалом в плечо умирающего, кровь брызжет, тот слабо дёргается. Индржих задает дикий ритм, бёдра бьют, рука все еще двигается по члену Яна с еще большей яростью. Ян кусает мёртвое плечо бандита, зубы вгрызаются, вкус гнили бьёт в горло. Ян хватает Индржиха за шею. Они пожирают друг друга в глубоком поцелуе, кровь смешивается, языки выписывают невероятные пируэты, Индржих кусает шею Яна, рука тянет член, сжимает со всей силы. Финал рвётся резко. Ян кричит, тело напрягается, тепло выплёскивается на мох, липкое, горячее, рука Индржиха вытягивает последние капли. Индржих рычит, бёдра вжимаются, дрожь пробегает, тепло стекает по ногам Яна. Разбойник, наконец, затихает, испустив последний вздох. Они валятся на мох, тела, покрытые грязью и кровью мерцают в отблесках костра, где Барбос лежит, тяжело дыша. Индржих тянет Яна к себе, шепчет: «Ты мой». Ян ухмыляется, губы кровят: «А ты мой дурак». Они живые лежат среди мёртвых, лес умолкает, костёр гаснет Индржих поднимает взгляд, глаза — тёмные, блестящие от слёз и усталости — находят Яна. Ладонь касается его щеки, размазывая кровь и грязь, голос сипит: «Мы в дерьме, Ян… надо помыться». Ян ухмыляется: «Прав, дурак… воняет, как от скотобойни». Протягивает руку, цепляясь за рубаху Индржиха, отталкивается от тела разбойника. Индржих встаёт, поддерживая Яна за запястье. Верёвка оставила багровые полосы, кровь сочится из ссадин. Ян поднимается, натягивая порванные штаны. Настойчивое журчание воды неподалёку пробивается сквозь шорох леса. Индржих, подбирая топор, кивает в ту сторону: «Ручей там… идём». Ян шагает следом, его ладонь сжимает плечо Индржиха. Они пробираются через заросли, пока не достигают воды. Узкий, быстрый ручей, что бежит в низине, блестит под луной, пробивающейся сквозь ветви. Берег усыпан мокрыми листьями и блестящими от влаги камнями. Индржих сбрасывает рубаху, стягивает штаны, кровь из пореза капает в воду, расплывается пятнами. Ян рвёт рубаху через голову, бросает на камни, сдирает штаны, он дрожит, голый, в синяках и крови. Индржих погружается в ледяную воду до бедер, ноги сводит, он сжимает зубы, зачерпывает пригоршню, брызжет на грудь. Ян указывает на него пальцем, хихикая как ребенок: «Да не такой уж он и большой!» Индржих морщится, брызгает в него водой: «Шутки у тебя, Птачек, не панские». Ян с хохотом шагает следом, течение обнимает ноги, он вздрагивает, мурашки бегут по коже, льёт воду на лицо, кровь с губы уходит, он трёт скулу: «Чёрт, холодно…» Индржих смотрит, глаза теплеют, шагает ближе, кладёт ладони на плечи Яна: «Дай помогу». Индржих льёт воду на Яна, кровь врагов уносится вдаль, он трёт его нежную грудь, целует шею, губы касаются багрового следа, вода капает с волос, холодит. Ян тихо стонет, ладони гладят спину Индржиха, царапины горят под пальцами, грязь растворяется. Они моют друг друга, руки скользят, проходясь по каждой мышце, вода брызжет, смывает бой, тела окоченели, но тепло касаний греет. Индржих тянет Яна к себе, целует его, губы холодные, мокрые оставляют вкус леса. Ян отвечает, сжимает шею Индржиха, тянет волосы, бёдра трутся под водой, ноги скользят по камням. Дыхание парит в воздухе, Индржих шепчет: «Ты цел… это главное». Ян ухмыляется: «И ты… мой дурак». Они выходят на берег, вода стекает, капает на листья, одежда лежит поодаль, рваная, но они живы, чистые, вместе. Измученные Ян, Индржих и Барбос выбрались на опушку лагеря, где их встретил Жижка. Он стоял у входа, скрестив руки, морщины на лице натянулись, единственный глаз полыхал тревогой. Увидев их, он выдохнул, словно сбросил камень с плеч, но тут же насупился, черты лица заострились. "Ну наконец-то, я уж думал сгинули оба, любовнички!" — Хрип его был низким, в нём сплелись гнев и облегчение, как буря с ливнем. — Лагерь гудит, будто улей пчелиный! Индржих криво усмехнулся — улыбка безрадостная, вырезанная усталостью и тенью пережитого: "У нас возникли некоторые... трудности" Жижка прищурился, вглядываясь. Понимание мелькнуло в его глазу, но тон остался колючим: Ха, другого я от вас и не ожидал. Любите вы "трудности", мальчишки" Ян опустил глаза, щёки вспыхнули стыдом: "Да нет, Жижка, я в беду попал, а Индро как всегда меня вытащил" - пробормотал он. Жижка перевёл взгляд на Индржиха, и в его глазу зажглось уважение, тёплое, как угли: "Ну что ж," — протянул он, гордость окрасила хрип, "ты надёжен, как старый клинок. И, видать, не только в койке" Индржих хохотнул — коротко, вымученно, но с благодарностью: "Спасибо, Жижка." — выдохнул он, искренность звенела, как струна. Жижка кивнул, его черты смягчились: "Идите, отдыхайте. Завтра новый день, и он, в отличие от меня, ждать не станет".