Kingdom Cum: War and Lust

Вечер мягко опустился на лагерь, тишина обволакивала всё, лишь костёр потрескивал, бросая золотые блики на лица. Ян и Индржих сидели у огня, прижавшись плечом к плечу. Усталость давила, но в их глазах тлело облегчение и нечто глубже — связь, выкованная в огне бед, крепче братской. Жижка устроился напротив, скрестив руки на груди. Его черты, обычно резкие, смягчились ясностью. Он поднёс к губам деревянный кубок, отпил вина, смакуя терпкость, и, опустив его на землю, нарушил молчание: "Ну что, волчата," — начал он чуть насмешливо, "нашли друг друга? А дальше что? Будете греться у костра да грезить о несбыточном?" Индржих криво усмехнулся, тень изнеможения легла на скулы. "Пока не загадывали. Нам и так хорошо." Командир кивнул, черты отяжелели, будто он заглянул им в души: "Понимаю. Но такие, как мы, не для покоя рождены. Вам нужна цель, что кровь зажжёт". Ян, до того молчавший, вскинул взгляд. Лицо его, иссечённое памятью боя, просияло любопытством: "Цель? Но какая?" Жижка хмыкнул, глаз блеснул, как звезда; "Есть у меня одна вещь, в кости выиграл у какого-то щеголя в Кутна Горе". С этими словами он вытягивает из кармана пожелтевший пергамент. "Это же карта!", восклицает Ян. "Она самая. Как говорил тот тип, на ней обозначено положение заброшенного монастыря. Да не просто монастыря, а монастыря доминиканцев! Понимаете, что это значит?" Юноши переглянулись, пожали плечами почти синхронно. "Птачек, ты же шляхтич, не читал про них в своих талмудах? Это богатые сукины дети, в монастыре наверняка остались их сокровища, если никто не растащил еще.", подытожил Жижка. Индржих воспрял, подался вперёд, огонёк зажёгся в его зрачках: "Монастырь? И ты веришь, что там что-то есть?" Жижка дернул бровями: "А вот это мы и проверим, да, мальцы?" Ян, отводя глаза в сторону, задумчиво произносит:"А если ловушка?" Жижка рассмеялся — коротко, звонко. "Ловушка? Для нас? Да мы их на ремни порежем" — Он мотнул головой. "Вы выкрутитесь из любой западни. А если что, я рядом — вытащу." Индржих поймал взгляд Яна, заинтересованность сквозила в его жестах. "Что скажешь?" — спросил он, решимость звякнула в голосе. "Попробуем?" Ян задержал взор на нём, любовь и благодарность мелькнули рыбками в его голубых озерах. "Вместе," — отрезал он твёрдо. Жижка усмехнулся в усы, зрачок сверкнул. "Тогда утром в путь. Но держите ухо востро — монастырь тот не прост. Говорят, призраки там бродят." Индржих фыркнул, азарт окрасил смех. "Призраки? "Я уже сталкивался с призраками, знаю что делать. Но давай не завтра, Ян еще слаб."у Жижка нахмурился: "Вот в дороге и отдохнет. Или вы хотите, чтобы нас опередили? Без разговоров, готовьтесь, выступаем на рассвете". Ребята вздохнули и поплелись в свою палатку, чтоб хоть как то восстановить потерянные в бою силы. Ночь укутывала лагерь тёмным одеялом, звёзды мерцали сквозь кроны сосен, костёр тлел на поляне. Ян и Индржих лежали на шкурах в палатке, тепло их плеч соприкасалось, молчание между ними дышало жизнью, но под ним тлела память о том, что едва их не сломало. Тоска Яна, гнавшая его прочь из Чёртова места, теперь казалась сном, смытым ледяной водой ручья. «Я чуть не потерял тебя, Индро», — выдохнул Ян, хрип дрогнул, как шорох листвы. Лёжа рядом, он понял: то была не тяга к замку, а ужас утратить себя рядом с тем, кого он любит сильнее жизни. «Я сбежал, как трус… думал, без прошлого я пуст. А потом эти твари… если б не ты, я бы сгнил у их костра». Индржих повернулся, тёмные омуты глаз пробежали по его лицу. «Ты не трус, Ян. Ты сорвался, потому что задыхался… я видел это и проклинал себя, что не мог дать тебе больше». Он вспомнил тот день — рубил дерево, вымещая злость, а внутри всё пылало от тревоги. «Я ждал у костра, думал, ты пропал. А когда Барбос рванул за тобой, я понял: потеряю тебя — и сам сгину». Ян придвинулся, ладонь легла на талию Индржиха, шрамы под пальцами стали ему дороже бархата. «Я был слеп, Индро. Думал, без Ратая я — ничто, что грязь и солома отняли меня. Но у ручья, когда я рвал воду руками, я понял: боялся не себя потерять — боялся, что не нужен тебе слабым». Слёзы обожгли веки, голос оборвался, но он смотрел прямо — пусть Индржих видит его с этой раной, что теперь затягивалась. «А потом ты пришёл… с топором, в крови, и я понял: ты — мой Ратай. Я больше не побегу». Индржих прижался лбом к его лбу. «Ты нужен мне любым, Ян… в шелках или в лохмотьях. Я чуть не опоздал, и эта жуть до сих пор гложет». Он вспомнил поляну — тела разбойников, Яна у дерева, разбитые губы, ярость, что застилала разум, когда он рванул с топором. «Я убивал их и думал только о тебе. Ты — моя жизнь, и плевать, что там было в Ратае. Мы вдвоём, и этого хватит». Улыбка тронула саднящие губы Яна. «Вдвоём… даже в этом чёртовом лесу». Он вспомнил их яростную близость на той поляне — кровь, грязь, стоны, смешанные с хрипом умирающих. То был не просто порыв, а клятва: они живы, они друг у друга есть. «Я больше не стану оглядываться, Индро. Ты вытащил меня не только из их лап, но и показал, кто я». Индржих стиснул его крепче. «А ты прогнал мой страх, что я тебя не стою. Мы оба чуть не сломались, но выстояли». Хрип смягчился, в нём зазвучала нежность. «Теперь я знаю: ты не уйдёшь. И я не отпущу». Он зарылся лицом в волосы Яна, поцеловал макушку и выдохнул с облегчением. Всё это сплавилось в их связь, нерушимую, как сталь, выкованную в горниле "Чёртова места". Утро встретило их прохладой и свежестью. Солнце, едва поднявшись, золотило небо розовыми и янтарными мазками. Лес вокруг лагеря окутывал лёгкий туман, тающий под лучами. Ян и Индржих подошли к опушке, где их уже ждал Жижка с лошадьми. Снаряжение проверено, сердца стучали в предвкушении. "Ну что, готовы?" — спросил Жижка, хрип его был густым, с шуткой и тенью серьёзности. Индржих кивнул, огонёк плясал в его взоре. "Готовы." — Он стиснул ладонь Яна, тот легко ухмыльнулся в ответ. Они тронулись в путь. Лес обступил их тёмной стеной, густой и молчаливой. Жижка скакал впереди, придерживая меч. Ян и Индржих ехали следом на одной лошади, Ян правил, а Индржих держался за его пояс, прильнув к спине. Через несколько часов пути они выехали на поляну передохнуть. Солнце поднялось выше, лучи пробивались сквозь листву, рисуя узоры света и тени. Жижка напоил коней, разжёг костёр и бросил солонину на угли. "Ну что, как чувствуете себя, щеглы? Отдохнули?" — спросил Жижка, нарезая мясо, тон его был твёрд, с привычной насмешкой. Индржих фыркнул, усталость легла на скулы. "Нелегко, но где наша не пропадала!" Ян кивнул, любопытство мелькнуло в его чертах. "А сколько ещё идти?" Жижка пожал плечами, глядя в огонь. "День, может, два. Карта старая, полустёртая, но чую, идём верно. А пока, ешьте". С этими словами он протянул им жирные куски мяса. Они сидели у костра, пламя отражалось в их лицах. Воздух пах дымом и хвоей, где-то вдали кричала птица. Ян и Индржих держались за руки, их близость молчала, но крепла. "Думаешь, найдём сокровища?" — выдохнул Ян. Индржих усмехнулся, облегчение окрасило голос. "Не знаю. Но хотя бы развлечемся." Жижка кивнул. "Завтра идём дальше. Сейчас - отдых. Но держитесь начеку, мало ли что может случиться." На следующий день, после пути через чащу, они добрались до монастыря. Он возник перед ними, точно отзвук былого, величественный и мрачный. Тёмный камень стен, заросший мхом, сливался с лесом, природа пожирала его медленно, но жадно. Башни, некогда тянувшиеся к небу, осели, шпили сломались от времени. Окна, где сияли витражи, зияли пустыми провалами, ветер завывал в них, точно неупокоенная душа. Ржавые, полуоткрытые ворота манили в запретное царство. Над ними висела табличка, латынь на ней выцвела, но надпись все еще можно было прочитать: "Veritas", произнес Ян, "на латыни это значит "Правда". "И правда, доминиканцы, это их девиз," — прошептал Жижка, в голосе смешались предвкушение наживы и тревога. "Пал, но всё ещё держится." Индржих и Ян замерли рядом, изумление расширило их взоры. В груди сжалось что-то древнее, будто стены шептали свои тайны. "Он прекрасен," — выдохнул Ян едва слышно. "Но страшен." Индржих кивнул, сжав его ладонь. "Да. Но мы войдём. Узнаем, что там." Жижка хмыкнул, зрачок сверкнул. "Тогда вперёд!" Они шагнули к воротам, Индржих потянул ржавую створку, и та поддалась с протяжным скрипом. Внутри царила тишина, лишь их шаги гулко отдавались под сводами. Стены хранили выцветшие фрески — святые и ангелы, стёртые временем до теней. Пол усыпали обломки, воздух пах сыростью и тлением. Главный зал встретил их колоннами, резьба которых ещё хранила былое величие, подпирая треснувший потолок. В центре высился алтарь, покрытый вековым налётом, но не утративший мощи. Жижка подошёл к нему, зрачки сузились от внимания. Он провёл рукой по камню, смахнув серый слой, будто искал под ним секрет. "Здесь что-то есть," — пробормотал он, хрип был твёрд и уверенный. Ян и Индржих двинулись к боковому проходу, шаги их были осторожны, но тверды. Узкий коридор встретил их налетом духовности. Воздух давил влагой, камни хрустели под сапогами. "Здесь определенно скрыты какие-то тайны," — выдохнул Ян, благоговение дрогнуло в голосе. "Чую." Они вошли в первую келью, изумление расширило их взоры. Комната была тесной, почти голой — узкая лежанка, стол, засыпанный прахом веков. На столе лежала книга, пожелтевшая, хрупкая, точно хранительница забытых слов. "Посмотри," — выдохнул Ян, голос его был едва слышен. "Это... дневник монаха. Брат Адальберт." Индржих придвинулся, любопытство зажглось в нем. "Что там написано?" "Наверное, про добычу," — предположил Ян. "Надо прочесть." Они устроились на лежанке в келье, лица их озарял дрожащий свет свечи, прихваченной у костра. Между ними лежал ветхий дневник, его ломкие страницы хранили мелкий, аккуратный почерк. Ян осторожно листал их, предвкушение тлело в его чертах. "Здесь что-то есть," — прошептал он, надежда дрогнула в хрипе. "Про тайник, должно быть..." Индржих кивнул, взгляд его прилип к строкам. "Читай дальше," — бросил он, решимость звякнула в голосе. Ян начал вслух, шёпот его был сдавленным: "Вечер был тёплым, Гунтер пришёл ко мне с молотом на плече, кожа его блестела от пота, как у ангела, искушающего плоть. Я молился о стойкости, но дьявол вложил в мои ладони его грубые руки. Он прижал меня к стене кельи, дыхание обжигало мне шею, точно пламя чистилища. Пальцы его скользили по мне, как по струнам лиры, и я пел гимны греху, пока звёзды не померкли в глазах." Ян запнулся, горло сжалось. Индржих прищурился, но молчал. Ян кашлянул и продолжил: "Ночью, под покровом тени, он сорвал с меня рясу, и я пал перед ним, как перед алтарём. Сила его была дикой, необузданной, и я вкусил запретный плод его страсти. Стон мой гудел в каменных сводах, и я молил не о прощении, а о том, чтобы этот пожар длился вечно." Они сидят вплотную, озарённые тусклым светом свечи, и строки манускрипта оживают в их глазах. Индржих, скрывая неловкость, прыскает: "Похоже, этот Адальберт знал толк в... молитвах." Ян, обычно сдержанный, хлопает пергамент и бросает ему вызов: "А мы чем хуже, мы тоже порядочные христиане! Или ты думаешь, что не сможешь?" Индржих ухмыляется, не сдавая в их вечной игре: "Только если ты не сбежишь первым, пан Птачек." Свеча горит одна — им хватит её дрожащего пламени. Манускрипт падает в угол, забытый, пока они рвут друг с друга одежду. Индржих хватает Яна за бока, ногти вонзаются в плоть, оставляя синяки. Ян шипит от укола, но тут же тянет его за шею, царапая затылок, и кусает нижнюю губу — до крови, вкус железа смешивается с их хрипами. Индржих рвётся вперёд, мозолистые ладони стискивают Яна над поясом, сминая штаны. Он толкает его назад — Ян врезается в старый стол, доски скрипят, одна надламывается, но держит. Ян выгибается, шипит и отвечает: длинные пальцы вцепляются в тёмные волосы Индржиха, рвут у корней, заставляя того рычать. Их лица сближаются, Ян вгрызается в губу Индржиха, рты сливаются в яростном поцелуе: зубы клацают, языки борются, пока Ян не отстраняется, оставляя нить кровавой слюны. Индржих рвёт шнуровку — штаны сползают с треском, обнажая бледные бёдра с редкими волосками. Он сдавливает их, раздвигает, вжимая Яна в стол так, что его край впивается в ягодицы, оставляя багровую метку. Дыхание опаляет живот, язык скользит ниже пупка — медленно, влажно, заставляя мышцы Яна напрячься. Зубы царапают бедро, впиваются до судороги, и Ян хлопает по столу, выдавливая низкий стон: "Чёрт… ты сводишь меня с ума!" Ян рвётся в бой — толкает Индржиха коленом в грудь, мягко, но твёрдо, и они валятся на солому у стены. Пыль взлетает, оседая на потных телах. Ян сверху, колени вжимают бёдра Индржиха в пол, он срывает рубаху, обнажая грудь. Ногти Яна цепляют кожу над ключицей, проходясь вниз, оставляя будущие шрамы, язык следует за ними. Индржих перехватывает — сильные руки переворачивают Яна, вдавливая его спиной в солому. Колено раздвигает ноги шире, он сбрасывает остатки своих тряпок, и тело — крепкое, в поту и пыли — прижимается к Яну. Он вгрызается в шею Яна — укус глубокий, метка багровеет, рык вибрирует в горле. Ладони сдавливают ягодицы, Резко раздвигают их. Индржих плюёт на ладонь, смазывает себя и, чуть помедлив, врывается в Яна. Ян выгибается, царапает грудь Индржиха, прикусывая тому плечо. Индржих стонет, гортанно, низко. Они двигаются — хаотично, как в схватке: Индржих толкается, бёдра бьют с влажными шлепками, Ян сжимает его пятками, впиваясь в спину. Его член, прижатый к животу Индржиха, пульсирует, готовый излиться. Ян кричит, голос срывается, эхо гудит в стенах, он рвёт Индржиха за волосы вниз, впиваясь в рот. Индржих сжимает его горло — крепко, но не душит, — и они содрогаются вместе, мышцы напрягаются, потом обмякают в липком финале. Они падают грудь к груди, пот смешивается с пылью, кровь из царапин пятнает солому. Дыхание сбивается, сердца колотятся. Ян сипит: "Адальберт бы сдох от такого." Индржих хрипит, дрожа: "Он бы умолял присоединиться." Пока Индржих и Ян наверху монастыря превращают стол и солому в арену своего "греховного гимна", одноглазый Жижка бродит по нижнему этажу, осматривая разрушенные кельи и прикидывая, годятся ли они для привала. Его шаги гулко отдаются по камню, но он замирает, уловив шум сверху — глухие удары, шорох соломы и голоса, что нарастают в сводчатой пустоте. Сначала он хмурится, опираясь на посох, и бормочет: "Это что, крысы там возятся? Или эти двое опять дерутся?" Но низкий стон Индржиха и сиплый вскрик Яна заставляют его глаз округлиться. "Чёрт меня побери, это не драка," — ворчит он, глядя в потолок, где пыль сыплется с трещин. Он прислоняется к стене, скрестив руки, и слушает, как трещит дерево — стол рушится под напором. Качает головой: "Ну и молитвы у вас, мальчишки. Святой Вацлав бы сжёг вас на месте." Влажный шлепок и рык Индржиха — он кривится, сплёвывает: "Господи, вы хуже таборитов на привале. Хоть бы потише, черти." Ян выкрикивает что-то невнятное, Индржих отвечает хрипом, и Жижка потирает висок: "Птачек, ты ж шляхтич, а орёшь, как свинья на бойне. А ты, Индржих, двигайся легче, стены треснут." Ритм сверху ускоряется — толчки, скрип, вздохи, — и он фыркает: "Вот вам и молодцы. Один глаз у меня, а стыда у вас ни на двоих." Финал — крик Яна, стон Индржиха, грохот обломков — и Жижка стучит посохом: "Ну всё, прикончили друг друга. Хоть бы живы остались, бездари." Тишина, затем смех Индржиха и сип Яна: "Адальберт бы нами гордился." Он хмыкает: "Адальберт бы вас в котле варил, идиоты. И я бы дров подкинул." Отворачивается, бурча: "Ладно, пусть отдышатся после этого цирка. Но если завтра не встанут к утру, пну обоих в зад." И шагает дальше по коридору, качая головой, пока наверху Ян и Индржих лежат в пыли, не ведая о его колком надзоре. Тишина в монастыре кажется оглушительной после их буйства. Ян и Индржих лежат на соломе, пытаясь отдышаться. Пот течёт по их лицам, мешаясь с пылью, порванная одежда валяется рядом с греховным манускриптом. Ян, растянувшись на спине, смотрит в потолок на паутину, что трепещет от сквозняка, и сипит: "Если это была месса, то я теперь еретик." Индржих, опершись на локоть, стирает кровь с губы и ухмыляется: "Тогда мы оба горим в аду, и я не жалуюсь." Они отходят, лениво перебрасываясь колкостями, когда Ян замечает, что одна из досок проседает под его ногами. "Индро, подвинься, тут что-то не так," — говорит он, постукаивая сапогом. Тот, заинтригованный отступает, и они ногтями подцепляют старую панель. Та поддаётся, открывая узкий лаз — тёмный, с запахом сырости и железа. "Сокровища?" — выдохнул Индржих с надеждой. Ян качает головой: "Скорее кости или ржавчина. Но глянем." Они спускаются по узкому лазу, прихватив тлеющий огарок свечи. Лестница выводит в тесный тайник, высеченный в камне под монастырём, пропахший сыростью и вековой пылью. Золота нет — ни монет, ни кубков, — но в углу, на треснувшем столе, лежит стопка пергаментов, стянутых гниющей верёвкой, и ящик с вырезанным крестом, чьи концы загнуты в спираль. Индржих поднимает свечу, воск падает на пол, а Ян, трясущимися руками развязав узел, разворачивает лист. Брови его взлетают: "Это не записи… это схемы." Листы испещрены чертежами механизма: шестерни, рычаги, латинские пометки. На одном — монахи в рясах держат трубу, нацеленную в небо, с надписью "Ignis Caelestis" — "Небесный огонь". Ян, опираясь на шляхетскую выучку, читает вслух. Изусленный открытием, он произносит: "Это оружие… или ловец молний? Чёрт, Индро, это дьявольщина монашьего разума." Индржих наклоняется, плечо трётся о Яна, тепло пробегает между ними, и он хмыкает: "Если это палит лучше Жижкиных пушек, я бы половцам показал." Они вскрывают ящик. Внутри — ржавые железки: шестерни, кривые трубки, пружина, давно мёртвая. Рядом — мешочек с чёрным порошком, пахнущим серой. "Порох," — выдохнул Индржих, принюхавшись. Ян кивает, лицо вспыхивает догадкой: "Да, но не как у Жижки под Сухдолом. Помнишь те пищали? Грубые, дымные — а Сигизмундову конницу рвали. А тут…" Он тычет в схему: "Рычаги, спуск… Это точнее. Как молния с небес." Индржих крутит ржавую трубку, но она крошится в ладони. "Сгнило к чёрту," — ворчит он, швыряя обломок. Ян склоняется над листами, свет свечи играет на его скулах: "Но вдумайся, Индро. У Жижки — трубы на ложах, порох жгли вручную, половина осечек. А это… спусковой крюк, шестерни. Работай оно — мы бы не просто палили, а небо раскололи." Восторг в его голосе гаснет тревогой: "Церковь такое увидит — нас спалят без исповеди." Их взгляды скрещиваются, и жар недавней близости тлеет снова. Индржих придвигается, рука цепляет ладонь Яна, перекладывая лист, тот сжимает её — коротко, крепко. "Жижка бы за это душу продал," — усмехается Индржих. "Помнишь Сухдол? Дым до неба, рыцари в панике." Ян хохотнул, тихо, но с огнём: "Да, мы за телегами прятались, пока он Сигизмунду нос утирал. Но это, Индро… Это шаг вперёд. Оживи мы такое…" Он умолкает, и Индржих договаривает, скалясь: "Сигизмунд бы штаны обмочил, а половцы — головы потеряли." Собрать не выйдет — ржавчина сожрала детали. Но находка жжёт их изнутри — не золото, а знание, запретное, как Жижкины "дьявольские трубы", укрытые от инквизиции. Ян сворачивает схемы, прячет под рубаху: "Заберём с собой. Разберёмся на месте." Индржих подхватывает ящик с железками: "Если это молнии, я их в руках подержу. Хоть раз." Ян кладёт ладонь на плечо Индржиха, тот оборачивается, зрачки тёмные, живые: "Что, шляхтич?" Он тянет его к себе, дыхание мешается, и шепчет: "Это не просто оружие. Это сила, Индро. Надо показать Жижке." Индржих скалится, хватает его за ворот. Губы соприкасаются — не яростно, а глубоко, с привкусом пороха и тайны. Смех рвётся у обоих, тихий, но звонкий, и они отходят, всё ещё цепляясь друг за друга. Жижка слоняется по нижнему этажу монастыря, скалясь в усы. У очага он тычет посохом в золу, бурча: "Два дурня, а шум, как от таборитов на марше. Лишь бы стены уцелели после их… исповедей." Единственный глаз поблёскивает в полумраке — он слышал их наверху: шорох соломы, хрипы, треск досок. "Святой Вацлав бы их пришиб," — фыркает он, но в груди шевельнулось тепло. Колкости уже зреют на языке, ждут своего часа. Ян и Индржих вылезают из тайника, запыхавшиеся, зрачки блестят. Схемы шуршат под рубахой Яна, ящик с железками оттягивает плечо Индржиха. Пот липнет к коже, но азарт гонит вперёд. "К Жижке, живо," — бросает Ян, хрип в горле. Индржих скалится: "Если это круче его пушек, он либо расщедрится, либо шеи нам свернёт. Особенно после… того." Ян пихает его локтем, и они бегут вниз, поднимая пыль. Жижка оборачивается на топот, щурится, когда они врываются в сумрак. Ян кладёт схемы на стол, Индржих грохает ящиком. "Жижка, смотри! — выдыхает Ян. — Это не хлам, это гром с небес!" Индржих добавляет: "Чертежи, лучше твоих дымных труб. Настоящая сила!" Одноглазый прищуривается, оглядывает их — растрёпанных, в соломе, — и ворчит: "Сначала вы там мессу пели, теперь молнии творите? Знатные у вас выкрутасы." Тон насмешливый, но удивление пробивается — их страсть он слышал, а находка бьёт наотмашь. Ян, не смущаясь, тычет в лист: "Смейся, сколько влезет, но тут спуск, шестерни — не те кривые железки, что мы таскали." Индржих кивает: "Сигизмунд бы в штаны наложил." Жижка тянется к схеме, изучает — колёса, рычаги, "Ignis Caelestis". "Дьявольщина," — бормочет он, щупая ржавую трубку. "Не просто пищаль, что-то хитрее..." Зрачок вспыхивает знакомым огнём — предбоевым. Он встаёт, тень удлиняется, голос твердеет: "В Кутной Горе есть кузнец, Войтех. Старый, как грех, но руки золотые. Ковал мне пушки под Витковом. Он это оживит, если порох найдём." Посох стукает по камню: "Везём туда. Если выйдет - озолотимся." Ян и Индржих переглядываются, кровь стучит в висках. "Я первый испытаю," — скалится Индржих. Жижка хохотнул, хлопнув его по плечу: "Попробуй, молельщик. А ты, Птачек, держи его, чтоб не рвануло." Ян прячет схемы под рубаху, Индржих подхватывает ящик. Жижка бросает вслед: "Шевелитесь, до Кутной Горы не ближний свет. И потише там — ваши хрипы мне уши прожгли." Они хохотнули, коротко и звонко, и ринулись к выходу. Жижка стоит у очага, качая головой, но в груди тлеет гордость: эти бездари нашли нечто большее, чем золото. Впереди — дорога, Войтех и шанс на "небесный огонь."