Кино, которое закончилось

Сон, больше похожий на кратковременную смерть, сходил постепенно. Медленно в сознание вплывал чужой тихий разговор, до обоняния добирались удивительно соблазнительные запахи китайской еды, а глаза, с трудом открытые, первое, на что наткнулись — стакан с водой и таблетки. Как заботливо, Господи Боже. — Доброе утро, — поприветствовал его Киро, сев на пол у дивана, на котором Страйфи себя и обнаружил. — Что я успел наговорить? — было первым вопросом. Он и хотел и не хотел знать, к чему привела вчерашняя (точнее сегодняшняя) попытка спиться до смерти. В голове было предательски пусто, лишь боль пульсировала в висках. — Вообще ничего нового, — пожал плечами друг. — Абсолютно, — поддержал вошедший в комнату Ю. Он тоже сел на пол рядом и попутно закинул таблетку в стакан. Та зашипела совсем так же, как белый шум в голове у Страйфи. Зато гребаной Тени нигде не было видно. И на том спасибо. — Я не хочу ничего портить, — тихо, хрипло сказал Андреас, закусив сухую до колючей корки губу. — И не испортишь, — ответил Ю. — Если что, врезать тебе мы всегда успеем. — Как многообещающе, — невольно криво улыбнулся он. Страйфи с трудом поднялся, чувствуя свое тело деревянным и почти ему не принадлежащим. — Там полотенце и одноразовая зубная щетка, — кивнув на дверь в ванную, сообщил Марсель. — Зубную пасту найдешь. — Блять, ну прям отель все включено, — невольно заметил Страйфи, облокотившись на стену. Перед глазами все предательски плыло. — А вы продолжайте дальше меня хуесосить, — съязвил хозяин квартиры и ушел обратно на кухню, продолжая отвечать уже оттуда. — Ой да поржали пару раз, ну тебя. — У меня может травма психологическая! — А может нет. — Ты его не переспоришь, — покачал головой Ю. Спорить со Страйфи — гиблое дело, он всегда был упертым и неважно, прав он был или нет. Эта черта его характера попила из них всех немало крови, но сейчас все просто настолько привыкли, что даже на него не обижались. — Дай хоть попытаться! — картинно возмущаясь, потребовал Марсель. — Ну удачи! — саркастично ответил де Бюр. Лекарство и холодная вода, которой Страйфи умывался минут десять, немного помогли от головной боли, а резко пахнущая еда на завтрак (какой кошмар!), когда Страйфи наконец выполз по стенке из ванной, почти избавила от тошноты. — Готов к новостям? — спросил Марсель. — Новостям?.. — Сам посмотри, — в ответ он протянул ему его же айфон. Страйфи хотел было возмутиться, но зацепился нечетким без линз взглядом за заголовок. И, листая открытые вкладки, невольно сполз на стуле едва ли не на пол, так и оставшись в не самой естественной позе. — Не думал, что мы кому-то настолько сдались… К удивлению вокруг них был ажиотаж не на паре тройке форумов, а буквально везде и не факт, что только в пределах Германии. Их сторис разлетелись по чужим блогам. Для не ожидавших к себе никакого внимания музыкантов даже несколько статей и пара сотен сторис были шок-контентом. А с учетом, что все мало помнили, что именно пошло в массы, а что просто осталось на дне бокала чашки… — Ну и ладно, не помешает, — пожал плечами Ромео. — Поди хоть подписчиков прибавится. — Ага, и лестных комментариев в придачу, — фыркнул Марсель. — Ну так что, господин Худек, — спросил Ханнес, когда тот перестал быть совсем уж восковой куклой с неосмысленным взглядом, хотя по-прежнему сидел не по-человечески. — Ваш внятный и окончательный ответ. Мы ждем. Страйфи от такого официоза чуть не подавился воздухом. — Ну ты серьезно? — Абсолютно. — Хорошо, ладно. Попробуем. — Только ради бога, спой нормально, а? — Блять, ну идите на хер. Смех заполнил собой всю кухню. Естественно, не вина Страйфи была в том, что заболев в туре и абсолютно не долечившись, ему пришлось петь на отборе в 2008-м хоть как-то. Так просто сложилось. И да, он ненавидел это выступление до сих пор. И да, он абсолютно лукавил, когда в интервью говорил, что Евровидение — это абсолютно неважно. ‟ Всерьез мы этот конкурс не воспринимали изначально, просто хотели сделать что-то безумное, такое, чего от нас никто не ждал. На репетициях я заметил, что с голосом что-то не то — сказался наш тур, где я заболел, а потом, не долечившись, стал перегружать голосовые связки, и после ангины я заработал осложнение. И, несмотря на то, что тур давно закончился и мы уже готовились к конкурсу Евровидения, проблемы с голосом оставались. Мне вызвали врача и он поставил диагноз и попросил воздержаться от пения. На репетициях играли под фонограмму — я берег голос для главного шоу, иначе бы вообще не выступили. Конечно же, для остальных конкурсантов мои проблемы с голосом стали плюсом в конкурсной борьбе. Я пел и понимал, что мой голос — полное дерьмо. Да я и сейчас так думаю, когда пересматриваю видео с выступления, и пересматриваю без особого удовольствия. А то, что мы не выиграли — ничего страшного. Это нас не огорчило. <…> Я и не надеялся, что мы выиграем. <…> Участие в конкурсе было веселым времяпровождением. Мы изначально не рвались в победители. Евровидение — это уже историческое событие, мы просто хотели принять участие ” И сколько же пришлось плести подобного дерьма! Неважно, не надеялись, забыли блять как страшный сон. Как же. — А вообще будет символично, если накануне отбора я опять заболею, — хмыкнул Страйфи, заслужив почти уничтожающие взгляды от коллег. — Предлагаю вести список поводов ему пиздануть, — открыв заметки на телефоне, сказал Ю. — Принято единогласно, — кивнул Киро. На такой, более-менее позитивной ноте стали расходиться. Первым уехал Ю, за ним Киро. Страйфи и Ромео вышли на улицу последними и невольно остановились. Молчание, хоть и не было тяжелым, но и менее неловким от этого не становилось. — Тебя точно не подвезти? — спросил Тобиас. — Точно. Хочу прогуляться. — Ты это, ну, не обижайся. Я не со зла. — Я знаю. Ты просто всегда говоришь, что думаешь. — Все ок? — Да, все ок. — Ну тогда пока. — Пока. Страйфи долго бродил по городу, в сущности никуда не направляясь, натянув на голову капюшон толстовки и закрывая круги под глазами солнцезащитными очками, которые явно были не нужны в этот серый, но уже не дождливый день. Голова чуть ныла, а сердце выдавало слабое подобие тахикардии, но в целом жить было можно. В телефоне были сотни сообщений и уведомлений. У друзей было единогласное: «ЧТО?!». А недо-журналисты уже строчили статьи на тему: «Cinema Bizarre вернутся?». Будет даже забавно крайне категорично пиздеть, если начнут спрашивать (точнее когда). И теперь даже интересно, насколько сильно Тило их прибьет. У него-то явно были другие планы. Хотя, в первый раз им было что ли портить его планы. Они вообще знатно попортили ему нервы, даже если откинуть в сторону личные взаимоотношения отдельных субъектов. Страйфи сам не заметил, как погрузившись в свои мысли, прошел несколько километров, дойдя до моста, на который обычно, проезжая мимо, старался даже не смотреть. Но этой ночью было выпито, выплакано и сказано столько, что только стоять на этом мосту он и мог. Слез не было, вместо боли — тянущая камнем пустота. И почему-то этот камень был таким теплым и родным. Глубокой ночью целоваться здесь, когда тебе всего восемнадцать и все чувства такие яркие... Он запомнил это на всю жизнь как нечто невероятное, хотя это просто была ночь, мост и шум города. И Ларс. Был Ларс с какой-то философской чушью, к которой явно стоило повнимательнее прислушиваться уже тогда, может и понял бы раньше, что уже все плохо. Но кто в неполные девятнадцать лет об этом подумает, правда? Мода была на всю эту странность. А на глазах были, что называется, розовые очки. Страйфи до сих пор бы романтизировал все то, что с ним, между ними происходило тогда, если бы у самого в итоге не поехала крыша. Он прекрасно понимал, что галлюцинации — это абсолютно ненормально. Что постоянная головная боль — это ненормально. И он сам не заметил, как полюбил это ощущение — бесконечной ноющей головной боли. Когда соображаешь достаточно четко, чтобы еще что-то отвечать и делать, но уже близка грань с тем, чтобы в тумане упасть в кровать и начать выть. Это ощущение значило, что еще живой, в сознании, в реальной жизни. Хотя грезы о былом, о несбывшемся, о больше никогда не случившемся топили его как он сам топил свою душевную боль в алкоголе. Он не мог причинять себе физический вред очевидно. Ни в одном интервью не обоснуешь шрамы и синяки достаточно убедительно. Прекрасно была жива память, как замазывались тональником и закрывались браслетами следы от чужих таких родных пальцев. А вот никуда не уходящая головная боль спасала. Ее никто не видел, кроме него самого — красным маревом перед глазами. Спасала. Утром в пустой квартире, где все так стильно, ново, светло, что аж самому от лицемерия тошно. И убрать бы большое зеркало и сказать — ну разбил. Только вот непременно сердобольные друзья подарят новое. Днем на тренировке, когда тренер подозрительно косится, но на все отговорки и попытки посмеяться сдержано кивает. Ему не за психоанализ платят. Вечером, когда отправлены очередные сторис, полные выдаваемого за действительное желаемого. Ночью, когда хотелось быть где угодно, лишь бы не дома. Не слушать его, не видеть его, не вспоминать его. И пусть от грохота клубной музыки и пары сладких до тошноты коктейлей голова уже будет раскалываться, плевать. Его здесь нет. А боль есть. Значит живой. Живой. И один. Как бы он действительно хотел хоть немного побыть один. Без этого террора, длящегося херову тучу лет. И теперь, когда действительно стоял здесь совсем один, смотря на мутную гладь реки, все равно возвращался мыслями к нему. Потому что действительно скучал. Скучал не по скандалам, идиотизму и эгоизму. А тем моментам, которые действительно можно было бы назвать любовью. Скучал по уютному молчанию, по полумраку его квартиры, по сексу. По всем тем моментам, которые подсознание предательски романтизировало. Он так скучал по нему тогдашнему. Ему было очень жаль его в конце пути. И он ненавидел его в своей голове. Это жуткое вечно насмехающееся чудовище... Неужели чувство вины и прекрасная память на все те сообщения с оскорблениями и угрозами могли создать это в его сознании?.. И ведь он даже не пытался поговорить об этом хоть с кем-то. Хоть с друзьями, которые, может и не знают об этой части его прошлого, но поняли бы, помогли бы. Хоть матери, пусть и напугал бы ее больше, чем своей растущей с каждым годом отстраненностью. Да хоть младшему брату позвонить бы. Кому-нибудь, просто все рассказать, попросить помощи. Да, напугать своими словами «кажется, я схожу с ума». Вообще-то блять уже не кажется. И если бы он сделал это хотя бы пару лет назад, сейчас не было бы настолько плохо. Но сейчас иллюзии становились настолько реальными, прикосновения настолько ощутимыми, а голос таким живым... Что говорить было просто страшно. Страшно было умереть и остаться в этом аду навсегда. Как же отца не хватало с его «а я тебе говорил!». Говорил, пап, говорил. Но что теперь, если я оказался таким идиотом! Ты во всем был прав. Вообще во всем, что касалось его. Если бы ты только знал, как я жалею, что никогда тебя не слушал! Прости меня… Папа, прости меня…