26
2 мая 2025 г., 14:55
28 октября 2024 года, Берлин, Германия
Герман ужасно спал ночью. То проваливался в темноту, то резко просыпался, а часы все показывали, что прошло несколько минут. Он понимал, что это нервное, что руки леденеют от перспективы знакомства с человеком, который может отобрать всю его жизнь. И никак не мог успокоиться. Даже ласково трогающий его лапкой кот — его маленькое и самое любимое сокровище — не помогал. Смирившись, что отдохнуть не выйдет, Герман просто смотрел на спящего рядом Тило и пытался не давать волю эмоциям. От слез что изменится? Одиннадцать лет эти отношения были черт знает чем. Вольфф то появлялся, то пропадал на полгода, постоянно оставляя в какой-то неопределенности, а Герман просто ждал. На самом деле, последние месяцы и безумная идея возродить древний проект были для души Германа праздником — еще никогда Тило не был рядом так много и сразу. Еще и часть этого проекта ему доверил, как будто, наконец, повысил от статуса грелки в постели и немого слушателя до… ну хотя бы партнера. А Герман… он никого и никогда так сильно не любил, как Тило. И понимал, что эта жертвенность — все равно, что самоубийство, медленное и мучительное. Но он согласился бы даже быть шафером на их свадьбе и улыбаться изо всех сил за чужое счастье, лишь бы не прогнали совсем. Когда прозвонил будильник, Рихтер сам себе удивился, куда вообще занесло с размышлениями его уставший не выспавшийся мозг. «Свадьба блять. Будет вам свадьба. И свадьба и похороны. Все устрою». И эту утреннюю злость от усталости подавить было сложнее, чем свое отчаяние. Но подавлять себя было далеко не впервой. — Родной, надо вставать, — ласково погладив его по волосам, тихо сказал Герман. — Нам четыре часа ехать. Тило не ответил. Лишь прижал его к себе сильнее, как куклу или игрушку любимую. — Ну Тило, я серьезно. Это же важно. «И вообще-то это важно тебе. А я могу и дальше сидеть дома, обнимать кота и смотреть сериалы на Нетфликсе. И вообще я иногда жалею, что ты меня спас. Лучше бы я сдох от передоза где-нибудь под мостом, чем тебя любить. Блять. Все, Герман, угомонись». — Я понимаю, — не открывая глаз, тихо ответил Тило. — Но я просто хочу спать. — В машине поспишь. «Отдыхать вообще не пробовал, трудоголик хренов?» — это Герман тоже не озвучил. — Угу, — согласно ответил тот, но так и не попытался хотя бы пошевелиться. Герман пару минут просто смотрел на него — такого родного, домашнего, беззащитного даже — усиленно пытаясь запомнить эти мгновения, будто уже сегодня к ночи его у него отберут окончательно и безвозвратно. Тот уровень отчаяния, до которого Герман успел себя накрутить за ночь, удивлял даже его самого. Жил же раньше как-то, не задумывался, принимал все как есть. Обо всех других знал — и не волновало же. А этот Страйфи встал как кость в горле. И очевидно по невероятно простой причине — все остальные были просто развлечением. А этого Тило любил. Столько лет любил и столько лет это не отпускал, что от осознания аж тошно становилось. Что ж ты столько лет ждал-то тогда? Почему только сейчас? Герман выбрался из его объятий и принялся его целовать — жадно, почти яростно. Уже даже не из желания заставить его встать, а чтобы удовлетворить свое желание причинить ему боль. Хоть немного. Пусть даже и физическую. Выкладывая поцелуями-укусами дорожку от шеи ниже, по груди, по животу, оставляя ощутимые следы зубов на тех местах, где в одежде не будет видно, а синяки — останутся. — Ты опять за свое? — Заставляешь меня идти на крайние меры. И он это совсем не про попытку его разбудить. Не то, чтобы было хоть какое-то настроение на утренний минет, — хотя Герман и относился к той редкой категории людей, кому сосать член в принципе нравилось, — но это хотя бы было более действенным, чем просто уговоры «вставай, мы опаздываем». — Я достаточно убедителен? — нарочито спокойно поинтересовался он, сев на кровати и демонстративно облизывая губы. — Вне всяких сомнений, — выдохнул Тило, смотря на него уже совсем не сонно. У Германа была дурацкая привычка пробовать сначала решать проблемы, в том числе свои заебы, сексом, слишком видимо жизнь его травмировала. Только вот за этой показной легкостью и страстью все его сотни мыслей в голове были видны еще отчетливее. По крайней мере, Вольфф это видел точно, и уже жалел не только о своей идее вернуть то, что возвращать не стоило, но и что втянул в это единственного человека, который его любил так искренне, что впору было себя ненавидеть за невзаимность. — Тогда вставай. Чай, кофе? — Кофе. И убери от меня своего жуткого кота. — Бегемот, к ноге. — МЯ! — воинственно заявил кот и спрыгнул с кровати, следуя за хозяином на кухню. — Он же не собака. — Ну слушается же. «Прямо как я. А я тоже не собака». На кухне у Германа была просто невероятной стерильности чистота, потому что он никогда не готовил и в принципе не держал дома еду. Максимум — банка с кофе и пачка с чаем. Холодильник стоял даже не включенным в розетку. Это всегда казалось Тило не то, что странным, а абсолютно ненормальным. Он встречал на своем жизненном пути людей с расстройствами пищевого поведения, но такое видел только раз. И пусть и понимал, что хотя бы раз в день, но Герман поест где-нибудь в кафе, менее пугающей эта кухня не становилась. И смешным до истерики было наблюдать, как черным кофе без капли молока и сахара запиваются горы таблеток по утрам. Рихтер утверждал, что витамины. Конечно, именно горстями их и пьют. — Ты перестанешь себя гробить когда-нибудь? — спросил Тило, сев на стул. Его чашка с кофе стояла на столе, но прикасаться к ней почему-то не хотелось. — А смысл? — пожал плечами Герман. Абсолютно голый, на фоне черной кухонной мебели он выглядел фарфоровой куклой с ворохом мелких изъянов. У него были невероятно красивые ключицы, не по-мужски тонкая талия и длинные ноги. А еще были шрамы от лезвий, старые ожоги от сигарет и постоянно новые синяки, появляющиеся от любого грубого прикосновения или нечаянного удара об угол мебели. И это было так ярко видно на его бледной, никогда не знавшей загара коже. Это своего рода красиво… хотя восхищаться чужой болью — это так низко и неверно. — Герман, я понимаю, как для тебя все это выглядит… — Не оправдывайся. Ты мне ничего не обещал. — Ты себе не представляешь, каким кретином я себя чувствую. Меня прямым текстом послали. А я... — А ты не посылаешься? — хмыкнул Рихтер. — Вроде того. — Я его в порошок сотру, — абсолютно будничным тоном пообещал Герман, моя свою чашку. — Только попробуй. — На крайняк можем жить втроем. Но я натравлю на него кота. — Мне иногда кажется, что ты неадекватный. — Только иногда? Собирайся давай, мы и так из графика выбиваемся. Рихтер явно дал понять, что утреннее размусоливание их чувств окончено и… и дышать стало намного легче. С ним таким — саркастичным и разговаривающим в приказном тоне — было в сто раз легче. Сборы заняли не в пример меньше времени, чем разговоры. А чашка с кофе так и осталась на столе. — Что это с тобой сегодня? — спросил Тило, смотря на Германа — такого, от которого он уже абсолютно отвык. Последние годы тот не вылезал из своих черных траурных костюмов принципиально с жилеткой на голое тело. А теперь крутился перед зеркалом в обычных черных джинсах, выставляющих напоказ его нездоровую худобу, в древнейшей посеревшей уже футболке с London After Midnight и такой же видавшей, наверное, еще 2007-й год кожаной куртке. И в очках в черной оправе, хотя обычно почти всегда носил линзы. — Нет настроения на костюм, веришь? — С трудом. Но спасибо, что не в платье. — На платья тоже нет настроения. Бегемот в черной шлейке и с красивым ошейником в маленьких круглых шипах, чувствуя свое превосходство, сидел на тумбочке в коридоре и ждал. Он обожал ездить с хозяином по делам и был крайне примерным и ответственным котиком. Но вот мужика хозяина он все равно куснуть пытался. И в коридоре, и в машине все четыре часа пути из Берлина в Гамбург.
