43
12 июня 2025 г., 18:27
4 ноября 2024 года, Берлин, Германия
От Лондона было противно. Да, это было прекрасное времяпровождение, и наконец-то побыть в компании лучшего друга было важно и ценно. Но каждый ебаный раз в голову как иглы впивались замечания и оскорбления абсолютно незнакомых людей, простых прохожих на улице. После такого чувствовать себя кем-то, кроме разбитого уебища, не выходило. Страйфи слушал это о себе уже двадцать лет. Двадцать лет все вокруг ненавидели то, как он выглядел. Как бы ни одевался, в какой бы цвет ни покрасил волосы, в каком бы весе ни был. И с каждым годом сил улыбаться в ответ на оскорбления оставалось все меньше. Он не принимал себя таким, каким был. Он порой ненавидел то, как выглядел. То, что ему досталось по наследству, усугубленное прошлым с голодовками и многолетней депрессией. Он мог начать истязать себя диетами и тренировками, добавив ко всему этому оземпик вместо любимого десерта. Но какой в этом смысл? В 2013-м, когда он только начал меняться с пика своей красоты, его бросили. Променяли на другого, разлюбили, перед этим не забыв поиздеваться над его внешностью. Почему-то всем всегда нравилось издеваться именно над тем, как он выглядел. И неважно, были это близкие люди, прохожие на улице или комментаторы в интернете. И за столько лет вера в себя настолько пошатнулась, что Инстаграм превратился местами в филиал онлифанса. «Ты так мужика себе не найдешь» — шутила Бонни на каждый полуобнаженный рилс. А это совсем не для поиска мужика выкладывалось. А чтобы хоть немного попытаться смотреть на себя адекватно, не через призму чужих ожиданий. Ему тридцать шесть лет, он не может быть куклой как в восемнадцать. Не все это понимают. Ему тридцать шесть лет и он просто хочет хотя бы одеваться так, как действительно нравится. Не все это понимают. Ему тридцать шесть лет и он просто всегда хотел быть собой. Этого так никто и не понял. Никто не увидел в нем живого человека, которому больно. Никто не увидел, на каком жутком коктейле из лекарств и алкоголя он пытается поддерживать свою жизнь. Топить свою боль, заучено улыбаться. «Я люблю себя». О, какая прекрасная ложь и вечная тема для постов. Я просто охренеть как люблю себя. Именно поэтому сбежал из Лондона на утреннем рейсе. Именно поэтому всю ночь закусывал подушку в отеле, лишь бы не закричать от всех воспоминаний, сколько раз и как его назвали. За день. За прошлую неделю. За жизнь. Именно поэтому, подъезжая к офису, перелил половину еще недопитой бутылки в большой стакан от кофе. И просто спасибо, что таксист промолчал, хотя бы не начав какой-нибудь глупый разговор вроде «плохой день?». Охренительный день. Как и каждый день моей жизни. В офис он приехал на час раньше и когда сел на подоконник, словил такое жуткое дежа-вю, что невольно вздрогнул. Расплывающимся взглядом долго рассматривал большое окно, убеждая себя в том, что оно, как и два остальных, абсолютно замуровано и изначально сделано под шумоизоляцию и максимум, что можно сделать, это удариться с размаху головой, но никак из этого окна не выпасть. Оно просто не разобьется. Герман спустился в их офис почти на полчаса раньше намеченного времени и с удивлением обнаружил, что дверь не заперта, но разговор по телефону с бывшей психотерапевткой заканчивать не стал. — … Да какой там! Я даже на йогу к Софии уже вторую неделю не попадаю, работы непочатый край. … А вот секрет! Но если получится, ты охуеешь. Он положил ноутбук на стол вместе с ключами, махнул горе солисту в приветствии. Страйфи, сидя на подоконнике второго окна, на Германа смотрел как на оживший ночной кошмар и даже вздрогнул, когда Рихтер спросил: — Чего не так? — Ничего. — Да я не тебе, — ответил Герман в телефон. — Ладно, давай, вечером позвоню, — кинув телефон на стол, Рихтер презрительно поинтересовался: — А как же опоздать на несколько часов? — И Вам здравствуйте. Это нарочито уважительное в кавычках обращение начинало бесить. Герман в принципе не любил все эти «вы», что на родине, что здесь, но в случае с этим субъектом уже было дело принципа. Показалось странным и даже жутким, как тот отодвинулся к стене, вжавшись в нее, словно боялся. Взгляд, безумный, странный, не внушал ничего хорошего. Только Рихтеру было абсолютно плевать. Он отвернулся, сев за длинный стол и открыв ноутбук. Удручало, конечно, что работать придется с наркоманом, но Рихтер и сам не без греха. — Чего ты дергаешься, припадочный? — буднично спросил он, даже не подняв на него взгляда. — О, мы теперь на ты? — передернул плечами тот. — Да на вы что-то не заслуживаешь. — Чем я тебя так бешу, а? — Тем, что выглядишь как уебище, — абсолютно искренне ответил Герман. — Как можно было себя запустить до такого состояния? В без того жуткую открытую после вчерашнего вечера рану как будто ударили со всей силы кулаком, что впору было задохнуться от боли. «Отъебитесь от меня все! Просто отъебитесь, ну пожалуйста!» — Не больной на голову скелет мне будет трактовать, как мне выглядеть, — зло ответил Страйфи. Лучше злиться, чем показать этому мудаку свою боль. — А кто? — Никто. — М-да, классно вы конечно смотреться будете. — Слушай, отъебись от меня, ладно? — Не могу. Вас на меня повесили. А я не испытываю никакой радости от работы с визуально невыгодным материалом. То есть с тобой. Страйфи на такую наглость даже не знал, что ответить. «Визуально невыгодный материал». Вот как угодно, но так его еще не называли. Оттого это было настолько обидно, что дара речи лишало. Это было не просто оценкой внешности. Это было вердиктом: ты для медиа профнепригоден. — Все сказал? — поинтересовался Ромео, войдя в офис. Он пусть и слышал всего часть от их прекрасного разговора, но и этого хватило. — Да вообще-то еще даже не начал, — закатил глаза Герман. — Ну значит и захлопнись. Кто к чему пригоден будет Вольфф решать, а не ты. Герман на это удивленно поднял бровь, но ничего не ответил. Лишь сидел, сложив руки на груди, и с искренним злорадством в душе наблюдал за тем, как у конкурента в его внутренней борьбе со скоростью света сдают нервы. Страйфи аж трясло от невозможности на все это ответить. Потому что нечего было. Потому что Рихтер в чем-то был прав, но и шел бы он нахер! И, наверное, если бы Ромео не взбрело в голову приехать на двадцать минут раньше, все это окончилось бы очень плохо — дракой, истерикой, падением Берлинской стены, хуй знает чем еще. — Слушай, — сев на край дивана ближе всего к столу, сказал Ромео, обращаясь к Рихтеру, — ты мне конечно как человек нравишься, но это перебор. Мы тут все не двадцатилетние и лучше уже выглядеть не будем. Отстань от него. Какие бы у тебя мотивы все это говорить ни были. Ты тоже своей тощей рожей не всем нравишься. — Так я в курсе, но не психую же. — Если у нас будут конфликты еще и с тобой, это будет пиздец. Мы между собой насмерть грыземся и этого достаточно. У тебя немного другая роль, если тебе вдруг Тило не объяснил. Так что заткнись нахуй и не порть впечатление о себе. Кубок мудачества немного не та награда, которой гордиться стоит. Как бывший обладатель говорю. Мы эту семью основали, а ты в нее пришел. Ок? — Ок, — Герман согласился раньше, чем даже окончательно понял, насколько его послали на хуй оттуда, откуда не ждал. С ним он спорить не собирался, хотя бы потому, что как человек Ромео был адекватным и в принципе для общения нормальным, да и по роже не хотелось получить от того, кто объективно сильнее. — Это с каких же пор тебя мои чувства волнуют? — ошарашено спросил Страйфи. Так его защищать мог только Ханнес, просто попытаться сгладить ситуацию — Карстен и Марсель, но чтобы Тобиас рот открыл… Он скорее бы добавил и искреннее бы не понял, что сделал не так. — С таких, как я посмотрел, как это выглядит со стороны. И немного переосмыслил свое поведение. Так что прости меня. — Охренеть. — Ну и вообще-то еще Барбара просила тебя не обижать. А я не могу не сделать то, что жена просит. — Святая женщина. Где ж она раньше была? — Я тоже постоянно этим вопросом задаюсь. — Кинь в меня подушку, — кивнул он на маленькую черную подушку на диване. Жутко хотелось прилечь, но встать и самому перебраться на диван виделось не самым возможным вариантом. — Опять башка болит что ли? — спросил Ромео, вместо того, чтобы кинуть подушку через половину офиса, встал и просто ему отдал. — Нет. Просто не выспался. — Крепковатый кофе для часу дня, не находишь? — вблизи запах алкоголя был настолько отчетливым, что даже открывать стоящий на краю подоконника стакан не надо было, чтобы понять — от кофе там только название на картонке. Страйфи на это лишь отмахнулся. Ну приехал пьяный, ну и что они ему сделают? Он же в таком состоянии соображает, так и претензий быть не должно. Когда он на сцену таким выходил, чтобы быть воплощением раскрепощенности, никого не смущало. Он лег на широком подоконнике и отвернулся к окну. Усталость от бессонной ночи и недолгого, но все же перелета, в союзе с алкоголем в итоге его усыпили и как пришли остальные он просто не видел и не слышал.
