Кино, которое закончилось

Страйфи шел домой пешком, почти бежал через пол Берлина, а в душе горела такая ярость, что даже холодный ветер не мог ее остудить. И направлена эта ярость была исключительно на самого себя. Забежав в квартиру и захлопнув дверь, он спустился по ней на пол, закусив кулак, чтобы сдержать крик. Сильно, до крови прокусив пальцы, что ладонь онемела. — Я нормальный. Я нормальный. Он бесконечно повторял это себе, пока доставал все бутылки, какие были. В баре, под кроватью, в шкафах. Сам в какой-то степени ахерел, сколько у него алкоголя, пока выливал его весь в раковину. Пустые бутылки собирал еще дольше и дважды их выносил в контейнер для стекла рядом с домом. — Какая масштабная у тебя была вечеринка, — выглянув из своей квартиры, сказала госпожа Мюллер, соседка-старушка, живущая напротив. — А я даже ничего не слышала. — Ну, я же хороший сосед, правда? — криво улыбнулся он, спеша скрыться за своей дверью. — Ты просто золото, Андреас. Просто золото. Ну хоть кто-то меня не ненавидит. Таблетки собирал по дому еще дольше, борясь с болью и головокружением. У него было несколько рецептов от разных психотерапевтов на разные лекарства, и этих лекарств была ебаная пропасть. Он все складывал в коробку, в итоге намертво обмотав ее скотчем и закинув в кладовку в самый дальний темный угол. В этой коробке было все, не только антидепрессанты, а еще и горы обезболивающих, которые он ел на завтрак, обед и ужин, потому что голова раскалывалась примерно всегда. На столе оставил только те единственные таблетки, которые, как ему казалось, еще помогали. С ними порой удавалось поспать и Тень приходил реже. Если с алкоголем не мешать конечно. После он долго лежал в ванной, пытаясь смыть с себя свои чувства — боль, разочарование, стыд. Лежал, пока вода не остыла совсем. Смотрел на кафель и глотал слезы, словно в море искупался. И отвлекся только когда телефон несколько раз мигнул сообщениями. Чат: CB&Co. Герман: Напоминаю, завтра снимаем заявку на отбор. Дресс-код черный! Прям черный без всяких но!!! Ромео: У меня из черного только трусы. Герман: Значит будешь играть в трусах. Ю: а без можно? Герман: ТЕБЕ ДА Герман: СБОР В 4 ЧАСА!!! Герман: СОЛИСТА ИСТЕРИЧКИ ЭТО ТОЖЕ КАСАЕТСЯ!!! Страйфи сообщения прочитал, но отвечать ничего не стал. Больно было невыносимо. И может какой-то рациональной своей частью он все прекрасно понимал. Что никого они не станут искать на замену. Что завтра в четыре часа он туда приедет и заставит себя петь. А еще сделает вид, что ничего не случилось. Но это рациональное сверху словно лавиной крыло другое — безумное. И бороться с этим было слишком трудно. Особенно чувствуя себя настолько виноватым за то, что посмел открыть рот. Посмел сказать то, что крутилось в голове долгие годы. Потому что в итоге даже близкий друг встал не на его сторону. От этого Страйфи ненавидел себя еще сильнее. Ненавидел за все. За пьянство, за зависимость от таблеток, за свой длинный язык, за свой сложный характер. За то, что может говорить только что-то, что причиняет другим боль, а попросить помощи не может который год. По-хорошему, ему нужно было добровольно лечь в больницу, хоть немного очиститься от того, чем засран до предела организм. Но раз он за почти пять лет этого так и не сделал, сейчас сделать точно не сможет. Не добровольно, когда график всех идей — съемок, фотосетов и записей — проекта Cinema Bizarre расписан до апреля вперед. И это они еще просто накидали в теории. — Ладно, — встав из ванной, вздохнул он вслух. — Хотите меня как куклу безвольную, будет вам кукла. Я заткнусь. У вас вообще со мной больше проблем не будет. И впервые за несколько лет взялся за бритву не чтобы подровнять растительность на лице, а убрать ее. Совсем. — Вот это тебя задело конечно, — хохотнул Тень, физически нигде не появившись. Лишь смеялась долго, зло так. Точно так же, как сделал бы при жизни. — Они еще пожалеют. — Не сомневаюсь в тебе, родной. Абсолютно! Полночи Страйфи лежал в кровати и устало смотрел в чат, на это «солиста истерички это тоже касается». Сил абсолютно не было. Как и определенности в душе. Одна его часть была злобно удовлетворена тем, что наконец-то удалось хоть кому-то сделать больно. А другая уже раз пятнадцать порывалась написать «прости меня, пожалуйста». Потому что Тило ни в чем не виноват. Он просто оказался рядом, просто раздражал своей дурацкой привычкой. Но не обвинять же его в том, что он просто существует? Что имел дурость влюбиться? Это скорее он, Страйфи, имел дурость лежать в чужой постели, засирать чужие мозги, получать от него все, что хотел, а теперь обвинять в том, что он его насиловал своим присутствием, что он ему жизнь испортил. Чем? Чем он тебе ее испортил? Он тебя на сцену вытащил, он тебя настоящей звездой сделал. И никогда над тобой даже не издевался, хотя мог бы себе позволить ебать тебя, когда вздумается и плевать абсолютно на твои чувства. — Да что блять со мной творится... Без привычной ночной дозы таблеток было жутко. Тени шевелились как змеи, они были совсем не похожи на родную говорящую Тень. Этих было много и они все шумели, шептали, давили на сознание, что никак не выходило уснуть. Несколько раз он порывался встать, разодрать коробку и выпить все, что в ней было, за один раз. Но продолжал лежать. Сна не было. Была жуткая тревога. И утро, серое, дождливое, казалось, настало спустя несколько лет.

Конец первой части.