Кино, которое закончилось

Страйфи жевал салат, не чувствуя его вкуса, и осознавал всю никчемность своего бытия. Он не понимал, что и в каком масштабе здесь происходит. Не знал, как много он пропустил и в целом жалел, что не видел, как все это создавалось. Не участвовал. Прийти на все готовое было удивительно неприятно. Готовые локации, готовые истории… И все уже несколько дней варились в этом, в то время как он сам варился только в собственном адовом котле. И лишний раз в этом убедился, когда Рихтер привел в зал всю их команду и попытался снова их всех солисту представить, а он все равно сломался, забыв через секунду, что: Ральф — это концертный директор, местами электрик (ему неприятно, но всем плевать); Карл — технический директор, который заебался спорить с Люком; Элеонор, Марта, Клара, Ивон и Джит — визажистки; Идан, Гретта, Анели, Лили и Эльвира — стилистки по волосам; Тэресия — их личная хореографиня и да она им нужна; Олаф, Николас, Оливер, Оскар и Пауль — шьют на группу одежду, а Ричард и Роберт — дополняют своими авторскими аксессуарами. — Ты же понимаешь, что я все равно не запомнил? Бейджики бы хоть какие-нибудь носили… — сказал он раньше, чем успел подумать. Зато потом очень долго думал о том, что же команда в итоге думает о нем. А им, на самом деле, было абсолютно все равно. Ну с придурью товарищ, ну и Бог с ним. На зарплату это не влияет. И не скучно, в конце концов. И на такое их мнение повлияло даже не то, что его изначально им преподнесли как «он у нас звезда, прям ЗВЕЗДА, ребят, это пиздец, не связывайтесь», а потому что очень хотели приложить руку к этому проекту. Как будто они за годы в своей сфере деятельности истеричных ЗВЕЗД не видели. Тьфу. — Я сейчас тебя стукну, — пообещал Герман. — Не надо. — Фотографа и оператора тебе представить? — Нет, их помню. — Девушку для клипов помнишь? — Я ее знаю дольше тебя. — Ну хоть какое-то достижение. Согруппников как зовут помнишь? — Рихтер, ты заебал. — Отлично, признаки жизни имеются, — заключил Герман и повернулся к команде. — Господа, солисту тяжелее хуя ничего не давать. Он больной, но он наше бесценное сокровище и мы бережем его давление и мигрень. Всем понятно? Все покорно кивнули. Полное возмущения, очень много и преимущественно нецензурно говорящее лицо солиста не комментировали. — Вот и отлично. Кто за Вездесущность ответственный остаются, остальные идут работать дальше. Так, — повернулся Герман к Страйфи, который с видом самой злющей сущности на свете сидел на подиуме (хоть сумел туда потихоньку с пола перебраться, чтобы не смотреть на всех снизу, и то спасибо). Его в абсолютной степени взбесило то, как Рихтер все это преподнес. «Тяжелее хуя» ладно, он в ремонтах и правда не очень силен, но «он больной»? Серьезно? На себя посмотри, урод костлявый! — Ивон красит твое лицо, Идан занимается твоими волосами. Олаф одевает, Ричард дополняет. Понял? Страйфи для приличия кивнул, пусть имена снова вылетели из головы сразу. Максимум, что он запомнил, это что вон та высокая, мускулистая, с наращенным всем, что можно было нарастить — это по волосам, а вон та рыжая полная — это по лицу. Все. А мужики одевают. И уже неважно, какие мужики, потому что в татуировках они все. Ну разве что который шьет со смешными завитыми усами… но сука, их таких пять! — У нас серьезно у каждого своя визажистка и стилистка по волосам? Нахера? — спросил Страйфи, идя за Рихтером по темным коридорам, заставленными банками с краской, деревянными балками и строительным мусором. — Верховный посчитал, что из-за сложности ваших образов так надо. — Верховный? Мы что блять, в «Американской истории ужасов»? — Да, и судя по охренительному дому у нас в наличии в сезоне про Апокалипсис, так что заткнись, пока не пришли какие-нибудь ведьмы и не разъебали наш ковен в пух и прах. Как это было с вами на отборе в 2008-м. — Рихтер, тебе бы самому фанфики писать, вот честно. До такого кроссовера явно бы никто не додумался. — Просто заткнись, умоляю тебя. И, что удивительно, Страйфи заткнулся. Преимущественно из-за того, что темные коридоры сменились кафелем. Подвальная комната с бассейном была невероятной, как будто выстроенная из их фантазий и интернетных канонов. Зеленый мелкий кафель покрывал все вокруг, и пол, и стены, по которым мягко плавали отражения воды. И такая тишина тут была, что Страйфи невольно на минуту, секунду, вечность, неважно, словно оказался в самом безопасном месте в мире. Своем месте. Это он понимал прекрасно. — Ну как? — спросил Герман, поглядывая на горе-подопечного с некоторой опаской. — Невероятно, — восторженно выдохнул Страйфи. — Что делать здесь будем? Герман хотел бы ответить в своей манере, снова неуместно почти-не-пошутив из категории Порнхаба, но его опередил все это время тенью за ними следовавший Люк, который этого момента ждал с трясущимися от нетерпения руками. — Ты сущность этого пространства! — вдохновлено заявил он. — Ты определяешь здесь события и законы. «События и законы». Знал бы он еще, какие их, без него выдуманному, канону события нужны. Что вообще может происходить тут? Кроме длинных и выматывающих разговоров по душам? С другой стороны, может это и будет его силой? Слово, не действие. Может его боль превратится в картинку, впитается в нее и наконец уйдет? — Изначально задумывалось, что я вроде адекватная сущность, — задумчиво ответил Страйфи, — но я чувствую, что я не адекватная… сущность, — иных слов не подобралось. У боли не было понятия «адекватность», у сущности в принципе не было тормозов. Зачем они, если здесь — бесконечность. Если все здесь — автономное, вечное, и такое нестабильное.  — Ну и отлично! Ты единственная сущность из всех пятерых, кто умеет разговаривать и кто не убивает и не калечит. Представь, какое состояние одновременно покоя и тревоги мы можем передать через экран! — Люк нервно махал руками, едва ли не хлопая, как счастливый тюлень. Страйфи его настрой устраивал, как и то, что парень прекрасно понимает, что нужно. Но все равно, все это казалось каким-то пустым. Моментной картинкой без глубины. Нужна была полная история, чтобы ей проникнуться. Чтобы было за что ухватиться, когда перед камерой тебя снова накроет. Чтобы было, к чему истерику привести. Господи, каким же наслаждением было мыслить. Мыслить. — У нас мораль в чем? Лиза просто по уровням бегает и охуевает? — В общем и целом — да.  Страйфи такая простота не нравилась. Ему нужно было глубже, страшнее, тяжелее. Смысл. Нужен был смысл. Или хотя бы цикличность. — То есть вы даже не подумали, с чего все начнется и чем закончится? — Эту важную часть мы оставили тебе, — язвительно ответил Герман. — Не захлебнись, — ни на секунду не задумавшись над своими словами, ответил Страйфи. — Попробуй яд продавать сначала. Гадючий вроде ценится. — Ну раз ты настолько оклемался, то и требования будут соответствующие. — Меня посчитали полноценным человеком. Вот уж спасибо. Рихтер на это предпочел просто уйти, не говоря больше ни слова. Люк сам разберется, а вот резко начавший дергаться глаз не предвещал ничего хорошего. — Мне казалось, вы нормально общаться стали, — расстроено сказал Люк. — Через мой труп мы нормально общаться будем, — категорично заявил Страйфи. Это «он больной» задело так, что с каждой минутой он заводился все сильнее. И еще не скоро Рихтеру это простит. Если вообще простит. Люк не стал спорить или пытаться убеждать, что им еще долго вместе работать, а нервы не бесконечные. Миролюбивость норвежского оператора была неведома суровой немецкой музыкальной индустрии, а точнее ее представителям — жителям Лиминального замка. Какое-то время Страйфи еще стоял у края бассейна, смотря на спокойную чистую воду. В итоге так задумался, сам не зная, о чем, что аж вздрогнул, когда его по плечу похлопали. — Реальность вызывает Вездесущность, — улыбнулась визажистка. Ивон? — А? Я… да. Задумался немного. — Пошли, примеришь одежду и будем краситься. — Пошли. В другом конце коридора была большая комната, которая объединяла в себе гримерку и костюмерную. Длинные балки, держащиеся на крепеже и цепях, едва ли не гнулись от вешалок с одеждой с яркими подписанными бирками с именами сущностей. Так, у Вездесущности была самая большая коллекция. Не потому что солист в принципе заслужил больше одежды, образов и экранного времени, а потому что ни у кого не было возможности все это на него примерить и понять, что именно пойдет в кадр. Слева от входа вдоль стены стояли пять манекенов, на которых были надеты длинные плащи, предназначенные каждой сущности — одного кроя, но разного дизайна. У Бактерии это была черная кожа с множеством проводов, у Улыбающегося — черный бархат, расшитый ржавыми лезвиями. Для Похитителя кожи был абсолютно жуткий вариант, стилизованный под окровавленные сшитые между собой куски кожи, для Посетителя вечеринок — белый, почти режущий глаза, расшитый блестящими преимущественно золотыми кусочками конфетти и красными разного размера камнями и стразами, которые поверх этой веселости создавали ощущение брызг крови. Вездесущности же принадлежал самый сложный из всех плащ — он был собран из сотен кусочков прозрачного пластика с легкими зеленоватыми бликами, соединенного между собой пластиковыми кольцами. Рядом на длинных полках вдоль свободной стены как в музее на подставках стояли объекты, привлекающие внимание окончательно и бесповоротно — маски. От простейших прозрачных полумасок, украшенных символом их группы на щеке, выведенном где краской, где стразами, где «кровью», до абсолютных сложных монолитов, способных полностью скрыть лицо. По пять каждому. В одной стилистике, но какие попроще, какие посложнее. По одной из подставок Бактерии и Улыбающегося пустовали, остальные были на месте. У Вездесущности почти все имитировали часть кафельной стены. Вездесущность, которая даже сбежит из бассейна, все равно будет носить свой бассейн с собой… Как философски. И как же безумно стыдно Страйфи вдруг стало. Люди делали все это, старались, придумывали. И это действительно трогало — то, насколько ответственно они относились к своей работе, сколько сил на это тратили. Ведь это все, по крайней мере то, что не базовое на вешалках, а особенное, явно было сделано и/или доработано вручную. И не за пять же пропущенных дней... Сколько они над этим работали?.. Они вообще спали?.. Страйфи боялся узнать ответы на эти вопросы. — Это безумно красиво… — рассматривая все свои пять, выдохнул Страйфи. Особенно сильно ему приглянулась средняя, которая закроет ровно половину лица, на зеленом «кафеле» которой аккурат у прорези глаза был специально неаккуратный рисунок, повторяющий символ группы, стекающий как слеза. Мелкие детали переливались на свету, создавая иллюзию неспокойных волн — тонкие вставки из блестящей бумаги, крошечные синие и зеленые стразинки, маленькие кусочки цветного стекла… Чем дольше на эту маску смотреть, тем больше деталей можно было увидеть. — Мы сделали всем по пять вариантов, — сказал Ричард, встав рядом. Он немного нервничал, так как в создании масок именно для Страйфи участвовал только он сам, в то время как остальные поддавались обсуждению и корректировались владельцами в процессе создания. К сожалению, владельца «кафельных» масок рядом не было, а понять свою сущность мог только он. — На разные случаи жизни — съемки, выходы в свет и на сцену, по удобству. Если тебе что-то не особо понравится, скажи как сделать, я переделаю. — Мне эта больше всех нравится, — едва слышно сказал Страйфи, протянув руку к маске и аккуратно взяв ее. — Надень. Он покорно надел, заведя за ухо крепление. Больновато конечно, но не критично. И посмотрел в одно из подсвеченных зеркал у столиков с чемоданами косметики. Другие маски он в этот день даже мерить не стал, так как с этой сросся в один момент. Люк и Ричард довольно переглянулись, а Ивон уже перебирала свои палетки и кисти. Наконец-то красить чье-то лицо, а не стены! Ура! — Господин Вездесущность, — выглянув из-за длинной линии одежды, обратился Олаф, — примерка ждет. Все для вас. Страйфи с этого «все для вас» даже немного смутился, но к одежде подошел. Все было преимущественно кожаное или латексное, из соображений постоянной влаги естественно. Зато сколько ко всему этому было украшений… И только сейчас Страйфи задумался, а как же все-таки выглядит его альтер-эго в Закулисье? Он долго смотрел на вещи, радуясь этому праву выбора как маленький ребенок. Ивон, Ричард и Олаф терпеливо ждали возможности продолжить работу. Люк сидел на одном из свободных стульев, ненавязчиво держа айфон в процессе съемки. Марта дорисовывала лицо сущности Черной локации — Улыбающемуся, Ромео то бишь, и как же сильно он внутри себя драматизировал без возможности комментировать — маска не давала из-за своей тяжести и масштабности почти на три четверти площади лица. Ее создание отняло у Ричарда полтора дня жизни, пока он склеивал эти бутафорские зубы и рисовал на них кровь. Маньячный чеширский кот вышел восхитительный. И это Страйфи еще не знал, что и зубы, и глаз в темноте светились. И двигались благодаря креплениям к губам и носу. Следы на лице оставались, конечно, но решили это как-то пережить. Сложнее всего было смириться именно с отсутствием голоса. — Где этот гандон улыбающийся? — с абсолютно недовольным видом зашел в грим-комнату Марсель. — Я тебя сколько ждать буду? Ромео, как будто от него зависело, что грим перерисовывают третий раз (Рихтеру, блять, не нравилось), в ответ лишь показал средний палец и нажал кнопку на маленьком диктофоне, которые они-сущности теперь таскали собой на запястье вместо часов. У монстров не было человеческих голосов, зато были восхитительные звуки ора из ада. У каждого свои. — Пять минут тебе блять. Пять. В ответ снова были несколько секунд диктофона. Марсель, закатив глаза, ушел также быстро, как явился. Марта, чудом не умерев от смеха, продолжила докрашивать чужой глаз. В пять минут уложилась, еще и Ричарду время осталось детали докрепить на длинном черном плаще. Но конечно здесь верхом искусства была черная перчатка с жуткими металлическими, словно подернутыми ржавчиной и кровоподтеками когтями. Ричард на этом проекте отрывался во всю. Когда-то костюмером в кино не взяли, а аксессуары в основном бестяшки на заказ. А тут! Вечность бы на эти сущности работал. Да и чисто технически, все-таки кино. Не в типичном своем виде, но как звучит... — Все уже пользуются тем, что ты ответить не можешь? — хмыкнул Страйфи. Ему тоже Ромео ответил средним пальцем. Без крика из ада. Это было расценено как нечто дружеское. Когда он и Марта, матерящаяся себе под нос вперемешку с чем-то вроде «если Рихтер мне еще хоть что-то скажет…», ушли, комната осталась полностью в распоряжении Вездесущности и его команды. Ему абсолютно любезно объяснили, что все мерки снимали с его же одежды, часть которой да, Ю спиздил из его квартиры по госзаказу Рихтера. Страйфи к этому отнесся с долей понимания, так как сроки не вечные, а он пять дней проебал, возмущения были бы лишними. Затем Олаф и Ричард помогали переодеваться, предусмотрительно периодически усаживая на стул не очень дружащего с равновесием солиста, который уставал со скоростью света. Комплекты меняли, компоновали и браковали много и долго. Олаф записывал, что подшить, что ушить, что расшить, что выкинуть… Идан фотографировала. Люк снимал. — Надеюсь, я когда-нибудь упаду и разобью себе башку насмерть, — зло прошептал Страйфи себе под нос, в очередной раз чуть не упав. И совсем не потому что каблуки сапог были высоковаты. Его бесило его физическое состояние и еще больше бесило, что люди вокруг были ахренеть какие понимающе, помогающие и вообще… Да блять. Почему все нормальные, а он — такой?! Такой беспомощный и жалкий, что даже обувь сам снять и надеть не может, потому что как только наклонишься, башка кружится и норовит с полом встретиться! — Не совсем красивая смерть, — ответил ему Ричард. Он его прекрасно слышал, так как в это время как раз крепил на его плече нарукавник собственной ручной работы. Синие и зеленые пластины с черными едва разборчивыми надписями, закрепленные на проволоку, цепочки и мелкий черный бисер смотрелись замечательно в сочетании с черной латексной безрукавкой. А небольшая цепочка из такого же узора, закрепленная на закрытой горлом безрукавки шее прекрасно дополняла. В целом образ был невероятно простым, состоя из гладкого черного латекса с ног до шеи, но вот украшения, которые решено было оставить только на правой руке, по стороне маски, выглядели очень уместно. Как будто правая сторона всецело принадлежала этим пространствам, а левая оставалась человеческой. Концепция сущности это не просто позволяла, а в какой-то степени требовала. Этот образ решили на сегодня оставить, хотя верхом искусства, конечно, был признан прозрачный пиджак с узорами из зеленого и голубого стекла. И Олаф так и не признался, сколько часов у него ушло, чтобы его расшить. В целом вся концепция строилась на черном однотонном силуэте и ярких прозрачно-зелено-синих деталях. Целая коллекция одежды для одного солиста. Стыд у того горел внутри до состояния изжоги. — А какая, по-твоему, красивая? — Во сне. Ни единого повреждения, лежишь себе такой красивый. И мертвый. — Вот ты мне нравишься. Олаф и Ивон переглянулись, но ничего говорить не стали. Посадить краситься солиста оказалось легкой задачей. Он настолько устал переодеваться, что был рад просто несколько минут посидеть. Разве что яркий свет вокруг зеркал глаза раздражал. — Тебя Рихтер красил, да? — тяжело вздохнула Ивон, осмотрев лицо Страйфи. Люк ненавязчиво бродил по комнате, делая краткие кадры с одеждой и масками, думая о том, что нихрена это не влоги получатся, а фильмы по часу про каждую мелкую ерунду. И нет, он не имел ничего против. Только обидно будет, если начальство в итоге забракует и резать монтаж заставит. — Да. — Чмо рукожопое, — себе под нос пробубнила она. Страйфи это понравилось, и он доверился ей абсолютно, пусть рисует что хочет. Она и рисовала, преимущественно черным, перед этим правда смыв все, что было, и доведя фон до абсолютно белого состояния. Грим пока у всех был в стадии эксперимента, потому визажистки рисовали и на той части лица, которую маски закрывали. Мало ли, снять придется. — Ты должен выглядеть ужасающе. А ты выглядишь как сладкая булочка, которую хочется потискать, — вздохнула Ивон через примерно пятнадцать минут работы. Страйфи никогда в жизни не думал, что ему еще и за это будет стыдно. — Рихтер сейчас сказал бы, что это из-за моих жирных щек. — Жертв оземпика не спрашивают, — отмахнулась Ивон.  — Примерь-ка, — протянула она ему маску. — Хочу взглянуть, как сочетается. Еще минут десять Ивон дорисовывала черноту с драматичным подтеком слез на том глазе, который маска не закрывает. Потом Идан долго скептически смотрела на его волосы, тяжело вздохнула и вместо того, чтобы долго и без толку заморачиваться, просто попшикала на него водой из пуливезатора для цветов. Быстрая, неаккуратная, мокрая укладка. Как говориться, с вас пятьсот евро. — А ты точно стилист по волосам? — просто ради приличия поинтересовался он. — Честно, уже не знаю. Я оказывается ахеренно клею обои. Думаю пойти ремонты людям делать теперь, — Вездесущность на нее странно посмотрела одним глазом, не оценив юмора, и Идан пришлось тяжело вздохнуть. — Мы сегодня пока только прикидываем, основное в принципе снимать не планировали, просто де Бюр зачем-то с первого раза классно вышел. — С ним вечно так. Последний раз взглянув на себя в зеркало и морально приняв тот факт, что он теперь не он, Страйфи поднялся и отправился на свою локацию. Свой моральный дом, обретенный в одночасье. В гриме, маске и удивительно удобной одежде Страйфи чувствовал себя вполне комфортно. Вода в бассейне на удивление оказалась теплой. Почему-то он иррационально думал, что придется мерзнуть. О том, что два дня назад крайне рационально Рихтер шипел на всех и каждого «не дай блять Боже у наш солист будет сниматься в холодной воде, заболеет, умрет и нормально не споет!» он, конечно, не узнает, пока ему не расскажут. — И что мне делать? — спросил Страйфи у Люка, войдя в воду и… голова словно выключилась. Ну вот он сущность, вот он тут живет. Один, всегда в воде, и что?  Вместе с покоем пришла внезапная пустота. — Ну а что твоя сущность тут делает целыми днями? — Драматично жду посетителей?.. — Прекрасно. Драматизируй. Но он и правда все равно не знал, что ему делать. Стоял по пояс в воде, смотрел на кафель и никак не мог сосредоточиться. А потом Люк просто всех выгнал. Вообще всех, будто чувствуя, насколько Вездесущность их ебанутая и как трудно ей быть собой, пока смотрят незнакомые люди. — Давай попробуем с твоей сущностью подружиться. — Камера включена? — Да, — ответил Люк. — Не спеши. До ужина время есть. Примерно пару часов мы с тобой можем потратить на эту притирку. А снимать полноценно с Лизой уже будем завтра.  — Я правда не знаю, что делать. Пока на гриме сидел — знал. А сейчас… Херня какая-то в башке творится. — Стой. Молчи. Говори. Кричи. Плачь. Смейся. Хоть все вместе. Ты нестабильный объект в нестабильном пространстве. Ты питаешься чужим страхом и болью. Надеждой и верой. Тебя переполняют собственные эмоции, которые ты не можешь сожрать, переработать, и они вибрируют вокруг тебя, растекаются волнами. Поэтому твоя вода такая беспокойная. Поэтому твоя локация такая бесконечная. Люк, этот могильный ангел, за спиной которого стоял Тень, говорил такие правильные, такие страшные вещи, что вдруг пришло осознание — вот именно сейчас действительно можно быть собой. Можно выдать все это за актерскую игру, за выдумку, за весь спектр эмоций, который не может принести друзьям человек. Но может принести через экран абсолютно незнакомым людям артист, прикинувшийся сущностью из неоткуда. И он действительно смеялся. Плакал. И снова смеялся. Он отдавал свою истерику, свою злость на себя, свой стыд за себя, свою боль за все произошедшее. Отдавал воде, которая плескалась от его движений. Отдавал камере, которая внимательно на него смотрела. Отдавал им — Ангелу и Тени.

Я есть лекарство этого пространства.

Я есть все вашего ничего.

— эта безумная, бессвязная фраза, появившаяся в его голове и озвученная в один момент, стала основой Вездесущности. Позже Люк назвал это «выдать бред за гениальность». И Страйфи в принципе не посчитал это оскорбительным. Потому что в моменте это было именно то, что нужно. И, что самое смешное, Тень, зло фыркнув, просто ушел. Ему не нравилась Вездесущность. Потому что Вездесущность не была жертвой, нытиком и истериком. Вездесущность была здесь всем. Болью и радостью, правдой и ложью. Пространством и временем. И именно это, все это, бессвязное, страшное, философское и бессмысленное Вездесущность говорила, не думая. А камера его слушала. Ангел следил и никак не мешал. Они снимали с разных ракурсов, ближними и дальними планами, давая будущему монтажу размах. Сделать из одного, пусть и большого бассейна, бесконечный бассейн-лабиринт — нужно очень постараться. Но именно этот вызов Люку и нравился. Смонтировать Желтую локацию намного проще. Там специально поставили кучу колонн из картона и перегородок на колесиках, чтобы передвигать. Но тут-то ничего не передвинешь. А когда решили снимать дальше без маски и украшений, Вездесущность и вовсе стала какой-то жуткой. Черное, печальное существо в приглушенном свете сошло бы за призрака. Или забытый, такой грустный манекен, который годами ждет в этой стоячей воде, когда его, наконец, заберут… За три часа они с Люком придумали невероятное количество бреда и сняли множество неповторимых по своей эмоциональности кадров. И да, оператор на монтаже собирался включить как можно больше, сколько позволит объем их будущего лиминального фильма. — От тебя все будут в восторге, — заключил Люк. — Очень на это надеюсь. — Я позову Ивон? — спросил оператор, просматривая отснятое. Страйфи в это время сидел на бортике, болтая ногами в воде, и смотрел на потолок, на котором бликовала вода. — Хочу показать ей, что мне в гриме не нравится. — Ага, — согласно кивнул Страйфи и даже не вслушивался в то, что обсуждали оператор и визажистка. Ему не было важно, как в итоге это будет выглядеть. Было важно лишь то, как он ощущал себя. Живым. Удивительно живым в этой воде, в этой локации, что не хотелось утопиться. Тени не было, Люк был просто Люком, голова немного прояснилась и, казалось, что жить эту жизнь еще можно. — Люк, а я могу в таком виде к Бактерии на локацию пойти? — Можешь, — не совсем его поняв, кивнул тот. — Так пошли! Сейчас все, наконец, узнают, почему там ковры постоянно мокрые. — И почему?.. — Потому что я там шастаю!