Кино, которое закончилось

Герхард был если не успокоением, то уже просто последней инстанцией. Вся работа шла как будто мимо, Анне как назло молчала, только смотрела укоризненно. Дела делались, жизнь жилась, но мимо, все было просто как-то, черт возьми, мимо, что для души было настоящей катастрофой. Из-за этого Тило и сидел уже который час в чужой гостиной, не зная, куда еще себя деть и что со всем, что сотворил, сделать. Понимание, что главный и в принципе единственный источник беды — это ты сам, уничтожало вообще какую-либо способность чего-то хотеть, куда-то идти, что-то делать. Нет права убежать, оставить все как есть. Нет возможности (хотя бы видимой, хоть немного призрачной, но реальной), изменить что-то так, чтобы не стало хуже. Хотя, куда в принципе еще хуже… Эти мысли бегали по кругу, затягивая масштабную спираль в узкую, жесткую пружину, которая рано или поздно не выдержит. Если у Андре не ехала крыша (к чему он в принципе склонен и показал это еще в конце 2008 во всей красе) и он вел себя так, как вел, исключительно специально, то это конец еще до начала хоть какого-то адекватного диалога, даже если убрать собственную боль и обиду из собеседников и оставить только его непозволительную вседозволенность и эмоциональность, которые орут даже когда он молчит. И очень хотелось хоть чем-то его оправдать. Хоть болезнью, хоть алкоголем, хоть наркотиками, любой чушью, которой он гипотетически не может управлять, а значит не может управлять и собой. Чем-нибудь, что не застарелая ненависть и желание сделать больно нарочно. При чем больно не только Тило, но и всем остальным за компанию. Хотя, казалось бы, им-то за что? Только видимо этой Вездесущности, в которую их солист превратился, было плевать от слова совсем что говорит, что делает, как это влияет на людей рядом, какую боль и ненависть порождает. Вчерашнее сообщение Люка с «Тут очередной спор на солиста. Делаем ставки, на чем он сидит. Участвуете?» ранило до желания кричать. Потому что Тило на самом деле был, возможно, единственный из всех уверен — нет там наркотиков. И алкоголь, возможно, ни при чем тоже. Но таких диагнозов как «боль» и «ненависть» в международной классификации нет. Как нет и лекарств «принятие» и «прощение». А ему просто хотелось его оправдать. А еще по-хорошему и успокоить. Не потушить, а привести в хоть какое-то равновесное состояние, чтобы его не бросало от одного к другому. Исправить человека нельзя, особенно когда знаешь, что он просто такой. Но это не отменяет желания сделать ситуацию хоть на каплю… нормальной. Чтобы сработало хоть одно из всех «прости». Хотя Тило так до конца и не понимал, за что в итоге извинялся. Обычно, когда люди что-то требую, они благодарны, что сделали по их желанию, а не кричат  «почему ты не сделал наоборот?!»… Это просто не поддавалось ни логике, не хоть какому-то искаженному понимаю. Тило закрыл глаза. В ушах звенело, а шею сзади будто сжимала чья-то невидимая рука — предвестник близкой головной боли. Нужно было успокоиться. Иначе ничем хорошим это самобичевание не кончится. Только вот «нужно» никак не стыковалось с «возможно». Я не прошу тебя простить меня. Я не прошу тебя быть рядом. Даже нормального отношения не прошу. Десяток набранных фраз-сообщений так и не были отправлены, потому что они были ложью. Он хотел прощения, хотел его рядом. Хотел его любви. Той любви, которой никогда на самом деле не было. Но этот малолетний актер с явными диагнозами «звезда» и «истерик» влюбил в себя настолько бесповоротно, что даже сейчас, взрослый мужик, который вел себя как все та же малолетняя истеричка, был нужен, важен и вообще центом гребаного мироздания. Его, Тило, мироздания, его жизни, которая рушилась к чертям, как дом, у которого уже ни крыши, ни окон, а дождь льет прямо на постель. И эта разруха не камерная, не между ними двоими, как действительно было бы правильно — поорать друг на друга, обвинить в чем-то и разойтись опять уже не на пятнадцать лет, а все, с концами. Но нет, они оба словно на сцене, перед зрителями, которые за этот спектакль даже не платили и приходить на него не хотели, но смотрели, преимущественно держась ближе к бару, чтобы хоть как-то промыть глаза и уши от того абсурда, что происходит. И еще бы блять понять, ПОЧЕМУ все это происходит. Почему в этом спектакле ни конца, ни антракта. И почему пылью из старых занавесов не задохнуться. Метафорической блять пыли, с метафорическими блять отношениями, но реальной сука куклой, у которой ангельские глаза и абсолютно ненормальное поведение даже для артиста. Твою же мать, Андре… — Ты мне можешь что-то про Андре рассказать? — нарушив молчание, которое казалось уже просто бесконечным и абсолютно невыносимым на фоне собственной лавины мыслей по сто слов в секунду, спросил Тило, подняв глаза на врача. Тот сидел в кресле, читал книгу и, переворачивая страницу, категорично ответил: — Ты прекрасно знаешь, что нет. — Твои принципы сейчас могут ему дорого стоить. Герхард на это никак не отреагировал, хотя и понимал, что есть в этом доля правды. Но пока надеялся только на благоразумие самого пациента. — Просто отведите его на обследование в нормальную больницу к нормальному врачу. Первые же анализы покажут то, что нужно лечить. И не позволяйте ему пить! — Как будто он нас спрашивает… — Ты если хочешь помогать, то помогай, — строго, как учитель в школе, сказал Герхард. — От того, что ты будешь делать драматичный вид, лучше не станет. Либо гордость свою поумерь, либо даже не начинай. — При чем тут моя гордость?! — воскликнул Тило. У него по ощущениям ни то, что гордости, даже хоть какого-то самоощущения не осталось. Как будто эти два месяца близ Андре уничтожили до состояния пыли. Ну ладно было в тридцать с небольшим так умирать по нему, но на шестом десятке!.. И, дойдя до этой мысли, он винил во всех грехах уже не существование Андре, а самого себя. Свою глупость. И свое умение любить. Ужас холодом растекался по телу от осознания — он ненавидел свою любовь. — Я же вижу, что с ним что-то совсем не то. Но как только тронуть пытаюсь, он меня едва ли не сжечь на месте хочет. — А ты человеком побудь, а не начальником. — Еще хуже будет. — Почему это? — Он… — Тило ненадолго замолчал, пытаясь сформулировать, что же все-таки «он». Любовь всей моей жизни? Мое самое большое разочарование? То, чего я жажду иметь рядом больше всего на свете? То, что меня унижает? То, ради чего я видимо сам себя уничтожу? Да я ни о чем не жалел так сильно, как о том дне, когда увидел его в первый раз! — Он мне небезразличен. И он это знает. Герхард на это лишь приподнял бровь. — Это конечно не мое дело, но я, к сожалению, спрошу: это о нем я твое нытье годами слушал? Вольфф на это даже отвечать не хотел, с таким презрением это было произнесено и так все его чувства обесценивало. Но Герхарду действительно было абсолютно все равно. Он прекрасно слушал, это главный его плюс. И молчал еще лучше. Черт его дернул заговорить сегодня. — Выходит, что так. — А предложение ты сделал Герману? — поинтересовался врач. Было видно, как невольно напряглись его плечи и сжались без того тонкие губы. Ему все меньше и меньше нравилась вся эта история. Все это — потенциальная боль и смерть Германа, которого потом уже не откачают, если он сорвется. А он сорвется. Убить себя — дело быстрое. А вот по кускам собрать… Да и Андреас показался врачу совсем не потерянным для общества, больше потерянным для самого себя. И если бы люди вокруг него немного включили мозги, было бы намного лучше. Но, к сожалению, сказать это прямо Герхард не мог. Не имел права как врач, пусть даже и неофициальный, распространять информацию о своих пациентах. Это было его бессмертным принципом, который он не собирался нарушать. — Ну да. — Жизнь твоя, — не без осуждения ответил Герхард. — Решай сам. — А Андре? — Сдохнет твой Андре с таким окружением, как вы. Слышать вещи, названные своими именами, было неприятно, но и деваться от этого было некуда. Герхард прав. Только правоту его применить некуда. — Он сдохнет, если ты молчать будешь. Про Рихтера мы с тобой почему-то спокойно разговаривали. — Герман сам изъявил желание, чтобы ты все о нем знал. Андреас мне такой воли не давал. — Он действительно представился тебе как Андреас? — Да. — Удивительно. — Мне больше удивительно, куда ты катишься, Тило. Ты мне казался намного умнее. Что происходит? — Герхард резко закрыл книгу и теперь смотрел до того пристально, что впору было стать горсткой пепла. — А я не человек, по-твоему, или что? Я не знаю, что мне делать, понимаешь? Не знаю! — А ты выживать за чужой эмоциональный счет перестань и сразу поймешь. Я тебя не выгоняю, но где дверь знаешь. Герхард поднялся из кресла и ушел на второй этаж, обозначив затянувшийся разговор оконченным. Он не был равнодушен к чужой боли, но из них двоих ближе ему все же был Герман, моральный приемный сын, который тут жил, обретал человеческий вид и знал, что такое благодарность. И сломать все то, что было сделано с этим человеком годами, можно за одну секунду. Привязанность Рихтера к Тило — хуже зависимости от наркотиков. От такого насильно не вылечишь и капельницами интоксикацию чувств не выгонишь. Где дверь Тило конечно знал, но, не смотря на поздний час, никуда не хотел ехать и даже резкая холодность давнего друга его не прогоняла. Потому что, по сути, идти-то некуда. В свою квартиру? Только если чтобы свое желание лезть на стену потешить. В этой чертовой квартире воспоминаний до состояния удавиться. Или как минимум напиться до беспамятства. К Герману? Да вот надо бы, только как себя заставить? Как себя в кучу собрать, чтобы быть утешением для человека, который тебя любит, а не еще одной болью? Тило выключил яркий свет, погрузив гостиную в уютный мрак. За окном было совсем темно, по стеклам окон стекали капли дождя, подсвеченные редкими фонарями. Красиво. Когда думать ни о чем не можешь, это, простое, обыденное, вечное — всегда красиво. Телефон в кармане завибрировал сообщением, отвлекая от совсем уже коматозного состояния. И, что удивительно, ни Герман не писал, ни Анне, никто не спрашивал такие обыденные, раздражающие, но заботливые «где ты?». Именно в тот момент, когда он не знал, куда себя деть, он никому рядом и не был нужен. де Бюр: Я его завтра оттащу сдавать анализы на наркотики. Одобрения не прошу, просто сообщаю. Вы: Только спрошу, есть ли для этого основания. де Бюр: Спроси всех, кто был на съемочной площадке. Тебе все ответят, что да. Вы: Делай, что считаешь правильным. де Бюр: Знаешь, что я действительно считаю верным? Закончить все это СЕЙЧАС. Вы: Ханнес, прекрати. де Бюр: Мы будем в полной жопе и ты это знаешь. И первым общественность выебет тебя. Потому что ответственный за нас дебилов ТЫ. Вы: Ты как все отменить хочешь? Анонсы сделаны, съемки начаты. де Бюр: Как-как? С позором! Несложилосьпередумалиоблажались. Вы: УГОМОНИСЬ Ю в итоге молчал так долго, что Тило посчитал разговор оконченным, но через какое-то время экран вновь загорелся оповещением с уже явной совсем другой интонацией. де Бюр: Я не хочу, чтобы он пострадал от наших амбиций Вы: Пока что только мы страдаем от его де Бюр: я все сказал Вы: Молодец, отдыхай Вы: И пожалуйста, не поднимай бунт на корабле де Бюр: жени его блять на себе и съебите оба в закат де Бюр: можешь сразу меня уволить я только обрадуюсь Вы: Тебе на успокоительные премию выписать? Тот в ответ отправил эмодзи с неприличным жестом и больше не писал. И возмутиться бы, с каких это пор они все страх потеряли, чтобы так разговаривать с непосредственным начальством, от которого зависят, но разве не сам во всем этом виноват в итоге? Не было бы личного у всех на глазах, не было бы этого спектакля на рушащейся пыльной сцене. Но кто же тогда, сто лет назад, знал, что обычное желание иметь под боком красивую куклу перерастет в отчаяние, войну и катастрофу. В это гребаное кино, которое все заканчивается, но никак не закончится. В его голове оно никак не закончится в первую очередь. Потому что Андре был всем, чего Тило хотел. До сих пор. Даже такой, каким он себя выставляет — злой черт без границ и берегов. Мое. Он — мое. И все тут. И как от этого было тошно.