Кино, которое закончилось

Герман не заметил, как оказался дома. Сначала не особо конечно приятно было видеть за рулем своей машины кого-то, кроме себя, но просто смотреть в окно, гладить кота и периодически озвучивать, куда повернуть,  было довольно умиротворяющим занятием. В итоге запомнил только, что в кровать упал не раздеваясь и не испытывая по этому поводу ни малейших мук совести. И ничего, абсолютно ничего не снилось. Ни одиночества, ни насилия, ни чужих измен. Ни одного кошмара. Так сильно устать до состояния «смертельно заебался» явно того стоило. Проснулся он когда за окном было абсолютно темно. Стемнело ли по-осеннему рано всего полчаса назад или уже глубокая ночь — оценке не поддавалось. А вот что в квартире явно кто-то есть — поддавалось вполне. По полоске света, тянущейся из кухни. И по запаху еды. Герман дома никогда не готовил и еды не держал, оттого это показалось довольно странным. Укутавшись в одеяло, он пошел на кухню. Бегемот играл с картофельными очистками, гоняя их по полу, а Марсель готовил. На кухне, которая стояла в этой квартире для красоты, кто-то готовил... Рихтер сначала даже глаза потер — вдруг померещилось. — Что ты делаешь?.. — тихо спросил Герман, когда вновь открыл глаза и ничего не поменялось. — Ужин, — просто ответил Марсель, невозмутимо заправляя овощной салат оливковым маслом. Рядом мерно гудел аэрогриль, о существовании которого Рихтер забыл примерно на следующий день, как тот был подарен кем-то из клиенток. Эта непонятная машина для готовки стояла где-то в шкафу не распечатанной. До сегодняшнего дня. — Зачем? — Чтобы ты поел. — Зачем? — Можно мне просто о тебе позаботиться? Я понимаю, что ты не привыкший жить по-человечески, но все же. — Чтобы что? Это уже звучало как грубость, но тот на это тоже никак не отреагировал. — Не надо искать лишнего. Я не буду к тебе приставать. Садись, у меня почти все готово. — А ты не хочешь мое мнение спросить? Я никогда дома не готовлю. — Поверь, я заметил. — Так что? — Даже слушать это не буду. Уж извини. Герман, несколько обескураженный таким безапелляционным внедрением в свою жизнь, сел на стул, так и кутаясь в одеяло. Он не узнавал свою кухню. В принципе не узнавал свою жизнь. Какой-то мужик домой довез, продукты купил, готовит вот… кот счастливый по кухне носится… Едой пахнет. Нет, даже не едой. Жизнью. На столе тарелка с фруктами стояла. В раковине — посуда… Господи боже. — И не лень тебе… — растерянно сказал Рихтер, не зная, что вообще еще может сказать. — У нас же выходной, — пожал плечами Марсель. — Какая разница как его проводить? — А это что за хреновины? — кивнул он на непонятные пачки какой-то явно бытовой химии рядом с кофе-машиной. — А, это таблетки от накипи и масел. Я промыл твою кофе-машину. Не в обиду конечно, но, по-моему, ты все это время пил плесень. — Ее еще и мыть надо?.. — Ну вообще-то да. — Класс… — Герману стало как-то совсем неловко. Он не дружил с этими чудами техники и ухаживать за ними даже не думал. — Что еще ты успел сделать?.. — Я был только на кухне, не переживай. — Ну хоть до душевой кабины не дошел… — Ее тоже надо периодически мыть. — Ой, иди в жопу, а, — совершенно не зло ответил Герман. — Пришел мне тут быт налаживать. — Да знаешь, меня просто удивляют такие люди, как ты. Каждый свой пиджак по три раза отпаришь, рилсы смонтируешь, а дома — срач. — У меня срач?! Я вообще-то убираюсь! — Робот-пылесос покрыт пылью, если что. — Ладно, сдаюсь, я хреновый хозяин. У меня из реальных забот только кот. И что? — Мне нравится видеть тебя живым, — улыбнулся Марсель. Герман долго не мог понять, что он имеет ввиду, а потом заметил, что и одеяло уже не особо нужно — и так тепло, и в теле ломота усталости потихоньку отступила, не ушла совсем конечно, виски немного побаливали, но руки не дрожали. И в целом он не так плохо себя чувствовал. — Специально меня провоцируешь? — Конечно. Это его отсутствие злости и сарказма, лишь легкая безобидная усмешка, выбивали из колеи окончательно. Герман еще какое-то время смотрел то на кота, то на свои руки поверх одеяла. — Подождешь меня минут десять? — наконец, спросил он. — Мне в душ надо и переодеться. — Я здесь пока не выгонишь. — А это уже флирт. — Я пока претендую только на звание друга. Герман слабо улыбнулся и оставил одеяло на стуле. А за дверью ванной едва не разрыдался, пока снимал с себя мятые пиджак и брюки. Под душем в своей давно не мытой душевой кабине он стоял с мыслью, что явно что-то в своей жизни сделал не так, раз позволяет себе сейчас думать о Марселе в долгосрочной перспективе, буквально продавшись за ужин и почищенную кофе-машину. Тило сделал для него намного больше, и какая разница, что он никогда для него не готовил и не заставлял пыль с робота-пылесоса протирать? Он тоже всегда работает. Но Марсель… как синоним домашнего уюта. В толстовке и джинсах, в очках, абсолютно обычный мужчина, да еще и со своим «я пока претендую только на звание друга»… Герман выключил душ, но по лицу все равно текло. Не вода, а слезы, потому что это все его пробрало до самых костей. И он на самом деле был очень благодарен, что не сидит сейчас один в темноте, обнимая кота, с одной только водой в холодильнике и кофе с плесенью. — Не думай, что я тебя соблазняю, — заявил Рихтер, выйдя из ванной в своей черной шелковой пижаме. — Просто у меня других нет. — Если бы ты меня соблазнял, это явно был бы пеньюар. Рихтер на это закатил глаза, а потом серьезно заявил: — Я помолвлен. — А у меня на тебя и не стоит. Ты просто мне нравишься. Это пиздец какие разные вещи если что, — невозмутимо ответил Марсель, поставив на стол тарелку. — Садись, ешь. Сегодня в меню картошка с курицей, овощи и чуть позже будет десерт. Как к грушам относишься? — Нейтрально… — растеряно отозвался Герман. — А если я убежденный веган? — спросил он, не сумев сдержать остатки своего характера. — Значит я съем это сам, а тебе запеку оставшуюся картошку с розмарином и оливковым маслом. Устраивает? — Да я пошутил так-то… Вот хрен тебя чем пробьешь, аж бесишь! — Садись давай. Когда ты в последний раз дома ел-то? Герман сел, невольно заметив, что одеяло лежит аккуратно сложенным на свободном стуле у стены и там уже успел свернуться довольным клубком Бегемот. — Когда в школе учился. Мать готовила. — А потом? — сев за стол напротив, не рядом, держа такую нужную Рихтеру дистанцию, или хотя бы ее видимость, спросил Марсель. — А потом факультет режиссуры, общага, попытка выделится, вот и не жрал. Всем нравилось. Кроме папаши конечно. Он меня в военное училище хотел послать. А я по здоровью не прошел! Ха-ха! — невольный смех вышел совсем уж нервным, если не пугающим. А последующая фраза, произнесенная резко абсолютно без эмоций и вовсе пугала: — А он, кстати, сдох сегодня. — Кто?.. — Папаша мой. Брат утром звонил. — Герман… — Ой, вот не надо сочувствия, — зло отмахнулся Рихтер. Не от собеседника, но словно от собственных мыслей, которые друг другу противоречили. Он не чувствовал ничего и одновременно эмоции разрывали его на куски. —  Он этого не заслужил. Я от него бежал как от огня.  Когда в университете учился, снимал как курсовую короткий метр о мальчике, который в шкафу от отца прятался… — он тараторил, смотря в пустоту, видя не свой дом, не друга рядом, а свое прошлое, от которого по щекам слезы текли такие горячие, что казалось — кожу разъест и ожоги останутся. — Потому что меня дома пиздили за одно мое существование… Что я урод тощий… Что в военку не поступил, отца генерала позорю… Даже волосы мне насильно обрезали… Я в общежитие сбегал из дома как из тюрьмы… Так почему я блять должен скорбеть по этому человеку?! Почему я его должен любить?! Потому что он меня сделал? Да я блять не просил! Я ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ПРОСИЛ, КРОМЕ ХОТЯ БЫ КАПЛИ ЛЮБВИ В ЭТОЙ ГРЕБАНОЙ СЕМЬЕ! Его трясло так, будто ледяной водой окатили. Вся боль, что за столько лет никуда не делась, в один момент перелилась через все выстроенные стены самообладания, отрицания и прочей всей этой херни, о которой годами с психоаналитиками разговаривал. Только толку во всем этом психоанализе, если все равно себя мальчишкой провинившимся чувствуешь, даже теперь. Какой во всем этом толк, если невольно со стула на пол опускаешься, чтобы в комок сжаться и притвориться, что тебя в этом мире нет? Какой?.. Просто какой во всем этом смысл?.. Все это казалось каким-то дурным сном, пока не вздрогнул всем телом от чужого тепла. Они сидели на холодном кафельном полу, и Марсель обнимал Германа так сильно, что, казалось, кости заскрипят. Герман шептал сначала что-то только ему самому понятное, за чужую руку хватался как утопающий за соломинку, потом кричал что-то совсем невнятное, не понять даже, по-русски, по-немецки, по-английски… да какая разница?.. Ему было жутко больно. Не потому что отец умер. А потому что эта новость, наконец, действительно его освободила. Никто теперь не будет искать, никто не заставит вернуться домой. Никто не убьет за то, что сын живет с мужчиной. Чужая смерть была таким освобождением, что Герман, давно не Разумовский и не Владимирович, наконец-то как будто по-настоящему родился заново. Герман Карл Рихтер. В честь бабки. В честь прадеда. Тех, кого он не знал достаточно, чтобы ненавидеть. Вернулся на родину вместо них. Потому что не в Санкт-Петербурге их место. Совсем не в нем. Гришка пусть там живет, раз нравится. Отец квартиру купил, огромную, почти в центре. Даже маткапитал бедным деть некуда. Пусть блять живет и плодится. Мало же в Питере Разумовских. А Герман вот кота воспитывает, с мужиком, который совсем другого любит, живет. Все нормально. Пока есть кому кофе-машину почистить и обнять на полу в истерике — все нормально. Все нормально… И пока повторялось в голове это «все нормально» он кричал все громче. Потому что больше не мог. Потому что жутко устал. Потому что даже здесь у него не было места. Не было любви. Была лишь собачья верность, а сам он — замена другого, гребаный манекен с похожими чертами. Но никогда, никогда он не заменит Тило его гребаного Андре. Никогда, еб его мать блять. Сука. — Он ведь меня бросит, правда?.. Ради этого выскочки?.. Он блять его любит, не меня… Я бутафория, не человек я… Я с собой не покончил только потому что у меня кот, его оставить некому… Марсель впервые в жизни видел, чтобы человек был в такой истерике на трезвую голову. Германа трясло всего, Бегемот рядом нервно крутился и мяукал. Рихтера как будто прорвало впервые за всю жизнь. Он задыхался, но все равно говорил, слезы градом падали на шелк пижамы и оставляли темные пятна на серой толстовке. И на какую-то секунду Марселю было страшно даже подумать, что тот в таком состоянии мог сделать, находясь в одиночестве. Так и хотелось спросить: «ну и где твой будущий муж? Почему он не с тобой? Почему ты подыхаешь в одиночестве?». Но ведь Герман на эти вопросы уже ответил. «Я бутафория, не человек я». Это звучало настолько ужасно, особенно от понимания, что Герман жив сейчас только благодаря тому, что на кого-то похож. — Прости, пожалуйста… — наконец, выдохнул Рихтер. — Не извиняйся. Я здесь для этого, — гладя его по голове, тихо ответил Марсель. Он чувствовал его дрожь, видел седину на корнях его волос. И, совсем не к месту, ненавидя самого себя, влюблялся в него все больше. В этого казалось бы взрослого, все на своих  плечах державшего мужчину. Который на деле обиженный ребенок, которому нигде нет места. Он хотел забрать его себе навсегда. Заботиться о нем, напоминать про еду, чистить кофе-машину, с котом его играть… Просто быть рядом, попробовать исцелить его душу хоть на сколько-то, чтобы ему не пришлось больше так истошно кричать от боли, которая на куски раздирает. Он такой невероятно красивый… Даже сейчас… О чем я блять думаю… Они долго сидели на полу. Герман еще шептал что-то, слабо хватаясь за чужой рукав. Марсель и не пытался понять русские слова. Просто давал ему выговориться, чувствуя, как толстовка промокла на груди насквозь. Ну и плевать. Главное, чтобы Герман, наконец, выпустил все это из себя. Может, станет легче. — Еда, наверное, совсем остыла… — виновато сказал Герман, отстранившись. Его еще мелко потряхивало, а глаза разболелись от слез, но чувствовал он себя намного… легче. Пусть и испытывал за свои эмоции вину. — Разогреем, — не задумываясь, ответил Марсель, смотря на него как на единственное чудо света. Заплаканного, с пересохшими дрожащими губами. И не дай блять Боже хотя бы допустить мысль, как эти губы хочется поцеловать. Марсель отмахивался от этой разрушительной мысли даже не как от назойливой мухи, а как от жуткого дракона, который так и шептал: воспользуйся. Нет. И пока аэрогриль мерно шумел, разогревая остывшую в холодной квартире еду, оба молчали, вернувшись за стол. Но Герману было до того уютно, что он не хотел теперь, чтобы Марсель уходил. «Это мимолетная влюбленность. Это завтра пройдет!» — повторял он себе несколько раз подряд. Но понимал, что мужчина рядом его совсем не отталкивает. Наоборот, его забота, его молчаливость где нужно, подкупают ужасно. Сильный, обычный. И ровесник. Только ему об этом, конечно, знать не обязательно. — Это очень вкусно, — оценил Герман, по маленькому кусочку пробуя и курицу, и картошку. Было немного пресновато, явно Марсель пытался не переборщить со специями, но в целом правда вкусно. Не как в ресторане. Совсем. — Я рад, что тебе понравилось. Ужин в итоге растянулся на несколько часов. Герман старательно ел, пытаясь не оставить на тарелке привычную половину. И наблюдал за тем, как Марель непринужденно готовит обещанный десерт. Как режет груши, как добавляет к ним мед… и все это снова в эту непонятную штуковину под названием «аэрогриль», етить его мать… — Научишь потом на эти кнопки тыкать?.. — тихо спросил Рихтер. — Конечно, — улыбнулся Марсель, взяв на руки настойчиво мяукающего кота. Бегемот явно оценил вклад этого кожаного в состояние хозяина, потому и тянулся теперь лапками к чужому лицу. Только потрогать, даже за нос не пытался укусить. — Пригласишь потом на ужин? — Если не испорчу продукты… — Эта штука умная. — В отличие от нас?.. — Ага. Кофе среди ночи решили не пить, обойдясь чаем. Герман никогда не думал, что груши с медом — это так вкусно. Или просто тело радовалось, что наконец-то сахара дали. В любом случае, он за весь этот вечер впервые за долгое время получил действительно удовольствие от еды. И от компании, в которой ел, тоже. Марсель совершено не напрягал своим присутствием и Рихтер даже не собирался ему припоминать его почти что нелегальное вторжение на эту кухню. — Можно я спрошу? — после долгого уютного молчания, тихо сказал Марсель, отставив пустую чашку. — Конечно, — кивнул Герман. — Где вы познакомились? Рихтер этому вопросу даже не удивился, хотя в действительности — какая разница? Но и врать не хотел. Совсем. — Там, куда приличные люди не ходят. Я приличными способами тогда не зарабатывал. — Обычно такое честно не рассказывают. — Ну… вам всем мне нет смысла врать. Вы — его. И все равно рано или поздно что-то узнаете. Я даже пытаться не хочу производить какое-то впечатление нормального человека. Все, что я рассказал тогда, в офисе — это правда. Я ебанько, просто имей это ввиду. — Как будто мы нет. — Ниже меня вы явно не были. — Смысл об этом говорить? Мы сейчас на равных. И ты вообще-то наше начальство. — Ага... — слишком это горько прозвучало. — Знаешь, я тогда  под наркотиками был всегда и мне было все равно, что делать. С собой, со своей жизнью. Я не особо задумывался, что он во мне увидел, — водя пальцем по краю чашки, тихо сказал Герман. Он смотрел на стол, но совсем его не видел. — Он мне тогда странным показался. Я выглядел намного хуже, чем сейчас. А он сказал, что я красивый. Что лицо у меня красивое. Я еще подумал, что нихера себе, адекватный что ли. Я только теперь понял, что он имел ввиду… И меня отпустили. Я не знаю, что он вообще там забыл, потому что никогда его не видел до этого. Не знаю, что он сделал. Купил меня или что... Или они просто посчитали, что я и так скоро сдохну. Но в любом случае, меня больше никто не тащил назад. Как тех, кто сам сбегал. А он лечил меня, оберегал, как будто больше заняться было нечем. А я иногда думаю, что в жизни не расплачусь с ним. Я столько не стою. — Ты человек. У людей нет стоимости. — Ха, как же. Расценки на услуги когда-нибудь видел? — Никогда не интересовался. — А ты говоришь стоимости нет… Человека абсолютно реально продать. Здорового выгоднее по частям. — Герман… — осуждающе вздохнул Марсель. — А что?.. Органы так-то дорогие нынче, — хмыкнул Рихтер, но потом вновь словно погас. — Иногда я хочу просто вернуть ему все и уйти. Просто узнать, сколько стою, вернуть и уйти. А иногда хочу обнять и не отлипать до конца жизни, потому что так спокойнее. И мне жутко неприятно говорить тебе это, потому что ты… ну… да зачем тебе это. — Я твой друг. И если тебе нужно говорить — говори. — Я тебе столько наговорю, что ты убежишь. А я так не хочу. — Не выдумывай. — Я бывший наркоман. — И что? Сейчас же не тянет? — Нет, абсолютно. — Ну вот. А не ешь почему? — Обычно я ем, иначе как бы я ноги таскал столько лет? Просто я последние два месяца из-за стресса готов на стену лезть, вот и все. Еда тут вообще ни при чем. — Из-за проекта? — Из-за вашего долбанутого солиста. Я не хочу быть третьим углом, понимаешь? — Это немножко не так называется. — Угу, немножко. Но суть-то ты понял? — Да. Но из любой ситуации есть выход. — Ты же понимаешь, что если я начну искать выходы, то в итоге мне придется уволиться, съехать с этой квартиры и вероятно вообще на родину вернуться? — Вот ты опять драматизируешь. — Почему это? — Честно хочешь? — Ну давай, бей. — Ты работаешь как проклятый, другого такого идиота он не найдет. И уволиться он тебе не даст. — Это ничего не меняет. — Почему же? — Я замена. — А ты видел с какими приколами оригинал? Герман задумался на секунду, а потом рассмеялся. Громко, искренне. И почему-то так легко стало. Хотя бы в эту минуту он мог спокойно подумать о том, что, возможно, если все углы в конец рухнут и он останется за пределами всех геометрических фигур, жизнь не закончится. А любовьпривязанностьодержимость рано или поздно отпустит. — Ты странный. — И в чем моя странность? — поинтересовался Марсель. — Я тебе нравлюсь, но вместо того, чтобы воспользоваться положением ты меня успокоил, накормил… — Еще и спать уложу. Это нормально, а не странно. То, что вокруг тебя преимущественно нет нормальных людей, не значит, что их нет совсем. Рихтер задумался ненадолго, смотря на мужчину напротив и в итоге не нашел ничего другого, как искренне тихо выдохнуть: — Спасибо…