Кино, которое закончилось

Сколько времени прошло в молчании оба не знали. Они просто лежали на диване в обнимку, как лежали когда-то, много лет назад. Только если тогда все это было про страсть, про секс, то теперь это было лишь про то, чтобы быть ближе, чем оба себе позволяли. Без секса, без страсти. Без взаимной, возможно, любви. Просто лежать рядом. — Ты же взрослый адекватный человек, — вздохнул Страйфи, нервно касаясь пуговицы на его рубашке. — Ты должен понимать, что я тебя никогда не любил. Что я спал с тобой ради выгоды. — Я это понимаю, — абсолютно честно признал Тило. — Не понимаю больше, что я сделал настолько не так, что заслужил твою ненависть. — Все. Если бы ты был рядом хотя бы десять лет назад… — Одиннадцать лет назад ты приказал мне не лезть в твою жизнь и не мешать твоему счастью. — Ты прекрасно знал, что произошло потом. — Знал. Я одиннадцать лет пытался себя заставить тебя разлюбить, не думать о тебе, отпустить это. Одиннадцать лет я потратил на то, чтобы сейчас слушать тебя без желания сдохнуть. Я просто не хотел нарушать своего обещания. И, наверное, действительно не стоило. — И что теперь? Опять сольешься, как ты это обычно делаешь? — Нет. Просто буду учиться называть тебя тем именем, которое тебе нравится. — Не надо… — Почему? — Потому что если я больше не буду для тебя Андре, то для кого я вообще буду хоть кем-то?.. — Я не понимаю, что с тобой творится.  И чего ты хочешь, я тоже не понимаю. — У меня одно на другое наложилось, — вздохнул Страйфи, с трудом переламывая себя. Каждое честное слово давалось с большим трудом. — И появление вас всех в моей жизни счастливее меня не сделало. Я рад работать, но я полыхаю от чувства вины. Каждый гребаный день на протяжении почти пяти лет. Это мы виноваты. Я и ты. — Я не понимаю, что ты имеешь ввиду. — Ты его выгнал. — Если бы ты испытывал вину из-за этого, то пятью годами не обошлось. С 2008 прошло ну несколько больше, нет? — Я о его смерти. Я видел его накануне. И меня не отпускает мысль, что это наша вина. — Мы с тобой виноваты в том, что человек не умел работать в коллективе? Не умел общаться? В том, что он умер? В этом мы виноваты? — Я тебя подбил на то, чтобы его отстранить. Получается, что это мое решение. Моя вина. — Это мое решение как куратора вашего балагана. И у меня в приоритете был солист, который вечно ходил в синяках и нервный как оголенный провод. Вот поверь мне, даже без моего личного к тебе отношения, любой на моем месте поступил бы также. За клавишами у вас стоять может любой идиот. Не в обиду нынешнему члену коллектива. Но тебя заменить в принципе невозможно. — Вы все сейчас меня терпите. Помогаете. А мы тогда не стали... — Потому что ты совсем другой приоритет. — Я все это время хожу по психотерапевтам. И мне становится только хуже... — Если запивать антидепрессанты алкоголем и не до такого докатиться можно. — Ты не понимаешь... — Так объясни. Раз мы никто тебя не понимаем. — У меня очень сильные галлюцинации. И они начались после его смерти. Тило долго молчал, не зная, что на это ответить. На ложь не походило. Наоборот объясняло все его взгляды в пустоту и вздрагивания без причины. Только хорошего в этой правде ничего нет. Это проблема и ее нужно решать. — Ты хоть одному из своих психотерапевтов об этом говорил? — О галлюцинациях? Нет. — Они назначали тебе таблетки. Ты их мешал с алкоголем. Не помогало. Другой врач, другие таблетки и так далее. Да? — Ну да... — И вот не говори, что я тебя не знаю. Ты мог мне просто позвонить? Раз считал, что мы с тобой вдвоем виноваты. Я бы тебе без всяких мозгоправов объяснил, кто и за что куда пошел. — Не злись, — едва слышно сказал Страйфи. — Я тебя боюсь, когда ты такой. — В отличие от других, я тебя и пальцем никогда не тронул. Так что не меня надо было бояться. И телефон мой у тебя был всегда. Не вина твоя проблема, а гордость где не надо. — Ты ведь уже сто раз пожалел обо всем этом, правда?.. Слезы потекли по застывшему лицу ручьями. Он даже не пытался их стереть. — Правда. Ты меня пугаешь. Нас всех пугаешь, если уж быть совсем честным. И я уже правда не знаю, хочу ли что-то для тебя делать. Мне тоже бывает больно. — И... И что теперь? — Понятия не имею. — Почему ты единственный, кто меня слышит? — тяжело вздохнул Страйфи. — Как же тебя это обижает, — саркастично заметил Тило. — Что? Нет! Я не... Господи... Ты никогда меня теперь не простишь, да?.. — Я тебя не прощу за то, что ты не сказал «нет». Остальное последствия. — А если я сейчас скажу тебе «да»? — Когда я уже с другим помолвлен? Это в твоем стиле. Прекрати издеваться, ладно? Я к тебе, конечно, по-особенному отношусь, за что на меня все обижаются, но и мое терпение не вечное. — Я просто хотел, чтобы меня любили... — едва слышно сказал он. В объятиях явственно чувствовалась его дрожь. — Я тебя любил. До сих пор люблю. У Страйфи от его слов окончательно все сжалось в груди. Он ненавидел себя за то, что так хотел быть кому-то нужным, но Тило, спустя столько лет все еще называвший его Андре, почему-то упорно казался не тем. — Но ты же Германа своего не бросишь ради меня… — Я не знаю, чего ждать от тебя в следующий момент. Сейчас ты говоришь одно, через полчаса будет другое. Я так тоже не могу. Мне не двадцать лет. — И вообще твой Герман с Марселем сосется, — лишь только подтверждая переменчивость своего поведения, заявил Страйфи. — Я сам видел. — Я знаю, — спокойно ответил Тило. — И что? — Да ничего… Они долго лежали молча, оба потерянные. Этот разговор не вел абсолютно ни к чему. — А еще у меня походу почки отказывают, — чувствуя себя так, будто с разбегу в ледяную воду прыгнул, сказал Страйфи. Почему-то в этом признаться было даже страшнее, чем в галлюцинациях. И его до сих пор удивляло, что Тило даже не спросил ни что он видит, ни как часто… Ничего, как будто мимо ушей пропустил. — Давай поставим такое активное существование проекта на паузу, — предложил Тило, озвучивая то, о чем и так думал уже несколько дней. — Герман очень много от вас хочет. Много и сразу. Я не хочу, чтобы вы опять сгорели. И не хочу, чтобы ты погиб. — Ты правда это сделаешь?.. — удивленно спросил Страйфи. Он прекрасно представлял, сколько лейблу стоило их существование и чтобы Тило в огромный ущерб себе, ради солиста, решил все остановить... Хотя, какой уж он «солист». Вот «продюсерская подстилка» подошло бы намного больше. — Да. Снятый материал мы и до лета растянем. А с тобой нужно что-то делать. Ты сам мучаешься и нас мучаешь. Еще бы мы понимали, что действительно с тобой происходит. Как будто ты просто не мог сказать. Мы уже все перебрали, даже наркоманом тебя назвали, а ты… — Нет же такого диагноза «чувство вины». — Зато последствия есть. — Дай балу случиться. А потом я лягу в больницу. Хорошо? — А ты сможешь дать балу случиться? — Я очень постараюсь. — Не напивайся хотя бы больше. Раз у тебя с почками проблемы. — Не буду. Честно. — И если станет совсем плохо, просто скажи. — Ты даже не спрашиваешь, что именно мне ставят... — Захочешь, сам расскажешь. — А может я опасен для вас всех. — Что ты имеешь ввиду? — Я же Германа чуть не задушил. — Не задушил же. — Почему ты на это не злишься?.. — Смысла нет. Мне вас всех надо как-то сохранить в целости. А чтобы орать на вас есть Герман. Спасибо, что не до конца его придушил. Страйфи окончательно перестал понимать этот диалог. В какой-то момент даже подумал, что это снится. Но нет. — Где мой телефон?.. Тило достал его телефон из-под подушки. Страйфи начал искать фотографии своих анализов и заключений. В отдельную папочку ведь положил. — Вот, смотри. Это все, что есть. Чтобы ты не говорил потом, что я тебе что-то не рассказываю. Он протянул Тило свой телефон со своими заключениями врачей и в голубых глазах Страйфи еще никогда не было столько волнения и доверия одновременно. Тило не сразу взял телефон из его дрожащих рук. И пока листал фотографии с по большей части непонятными значениями, вдруг пришел к выводу, что с такими размытыми диагнозами он его к себе в Швейцарию заберет и отдаст врачам только там. Его же здесь угробят просто. — Поедешь со мной в Базель после бала? — Зачем?.. — Лечиться. — Ты представляешь, сколько это будет стоить... — Немецкие врачи тебя уже гробят. — А... А у тебя дома, ну, в Альшвиле... Еще остались розы?.. — Остались. Все такие же белые. И это было еще большим признанием, чем неизменное «Андре». Никакое озвученное вслух «я люблю тебя» не было настолько громким, как эти розы. — Если проект окажется на паузе, они же меня совсем сожрут… Ну, остальные. Они и так злятся на меня. У них планы, своя жизнь, а тут вечно я со своим кризисом, который пережить не могу... — Кому что-то не нравится, могут уйти, — спокойно сказал Тило, хотя и прекрасно понимал, что обещание «никого равнее» не сдержал почти с самого начала. Да и те, кто это обещание с него требовал, тоже не особо своим заповедям следовали. — Ты шутишь?.. — Нет. Я не буду вас всех мучить и на цепи держать. У меня столько нервов нет. — Я такой дурак... Если бы ты тогда из-за меня не ушел, наш проект не прошел бы по пизде... — Не факт. Я же не единственный ваш менеджер был. — Единственный, кто действительно делал для нас что-то исключительное. Мне правда жаль. — Отпусти уже все свои жаль. Мы работаем уже несколько месяцев и все получается. — Ты меня простишь? — тихо спросил Страйфи, подняв на него взгляд. — За что? — За все, что я сделал и наговорил. Я тобой манипулировал, я тебе врал. Я тебя оклеветал. Я столько гадостей тебе наговорил, хотя сам не понимаю, за что так сильно тебя ненавидел. А сейчас ты готов ради меня все планы изменить… Господи, мне так стыдно. Тило, мне так стыдно за все то, что я тебе говорил. Я не представляю, как сильно я тебя обидел... — Не плачь, голова опять заболит, — стерев слезу с его щеки кончиками пальцев, тихо сказал Тило. И вздрогнул, когда Андре повернул голову и намеренно коснулся его пальцев губами. — Я не заслужил ничего из того, что ты делаешь для меня. — Это я уже как-нибудь сам решу. И я на тебя совершенно не злюсь. Хотя иногда и хотелось тебе врезать. — Только не зови меня на вашу свадьбу. Я же все испорчу… — Андре. — А?.. — Помолчи. Я уже забыл, какой ты болтливый. — Терпи, — искренне улыбнулся он, положив голову ему на плечо. Какое это было излечивающее чувство, понимание даже: «пусть и такой, но я все равно нужен».