Кино, которое закончилось

Тишина церкви была пронизана только пением хора — высокая светлая мелодия. Свечи горели ровными огоньками. Страйфи искренне вслушивался. Не в слова, а в звук, который, казалось, заполнял пустоту внутри, вытесняя закостенелый холод. Он давно не был в церкви, даже перестал считать себя верующим. Но сейчас чувствовал, что даже если крестик лежит где-то дома, это не значит, что высших сил рядом нет. Страйфи и Тило сидели в самом углу, вдали от остальных немногочисленных прихожан. Страйфи просто пропускал происходящее через себя. И в какой-то момент это так задело, что он невольно сжался, словно защищаясь от звука, от света. Он закрыл глаза и как слепой котенок уткнулся лбом Тило в плечо. Тот перевел на него взгляд и обнял, прижимая к себе ближе. — Все будет хорошо, — едва слышно сказал он. — Ты справишься. — Обещаешь?.. — Обещаю. Я буду рядом. Страйфи невольно улыбнулся, касаясь губами шершавой ткани его пальто. Так странно было чувствовать себя так спокойно рядом с человеком, которого столько лет ненавидел из-за собственных додумок. Ведь могли поговорить намного раньше. Могли. И возможно ничего бы из того, что сейчас творится, просто бы не случилось. Тило бы не позволил. Может не как продюсер, не как музыкант, даже не как любовник, а как близкий друг. Как отец, наставляя глупого котенка на путь истинный. — Я не должен был винить тебя во всех своих проблемах, — с горечью шепотом признал Страйфи. — Я сам заставил тебя уйти из моей жизни. Прости. — Мне тебя не за что прощать. Что было, то было. Уже пережили. Они остались до самого конца полуночной службы, уйдя одними из самых последних. Страйфи не помнил, когда в последний раз молился так искренне. Он сидел с закрытыми глазами, и даже не чувствовал, как текут по щекам слезы. Он только слушал и только чувствовал. Всем существом был запах ладана и торжественность хора. Почему-то именно в этом месте появилась настоящая надежда — вылечиться, снова зажить своей жизнью. И неважно уже, любят тебя или нет. «Сам себя полюби наконец», — вот что ему пришло на этой рождественской службе.  Ночь была очень тихой. С неба шел крупный пушистый снег и было в этом что-то волшебное. — Спасибо, — тихо сказал он, чувствуя тающие снежинки на своем лице как дыхание настоящей жизни. Той жизни, которую он так долго упускал из виду, прячась за алкогольным опьянением и дурманом не помогающих лекарств. — Помогло? — улыбнулся Тило, смотря на него как на что-то абсолютно прекрасное. Потому что такой — искренний, большими чистыми глазами смотрящий на небо — Андре был невероятно красив. И жив. Молитвы, конечно, его не излечат, для этого нужны врачи — нефролог, психиатр, возможно кто-то еще. И они обязательно этим займутся с двадцать восьмого числа, не дожидаясь нового года. — Да, немного. — Это хорошо. — Спасибо… Правда, спасибо. И где ты раньше вообще был?! — Раньше у меня «Кино, которое закончилось» написано не было… — растерянно ответил Тило, удивленный резкой сменой его спокойного настроения на почти возмущение. — И что, у тебя других песен для меня нет? — Есть… — Покажешь? — Конечно. — Вот это другой разговор, — удовлетворенно констатировал Страйфи и пошел к машине. — Какой же ты все-таки интересный человек, Андре… — вздохнул Тило ему вслед. — Скучно без меня жилось? — усмехнулся тот, обернувшись. — Очень. К Замку они приехали около двух часов ночи. Во многих окнах дома горел свет и было достаточно светло даже без работающих фонарей. Снег шел уже не так сильно. Они вдвоем стояли у деревьев, за парковкой, не спеша возвращаться в шум их многочисленной названной семьи. — Можно я спрошу прямо? — Страйфи припал спиной к дереву, ища опору. Сил было не так много, но идти в дом и ложиться спать тоже не хотелось. — Конечно. — Если ты до сих пор меня любишь, почему берешь замуж его? Тило на это невольно нервно улыбнулся. — Потому что за одиннадцать лет он ни разу не всадил мне нож в спину. Я же могу ответить настолько прямо? — Можешь... Но он ведь тебя не любит. Он собака верная. — Ты меня тоже не любишь. Такой уж вы у меня типаж. — А если полюблю?.. — этот вопрос звучал настолько наивно, что не имел право существовать. — Не играй со мной, Андре. Пожалуйста. — Нельзя же сразу двоих любить. — Нельзя. — И ты будешь с ним? — А ты чего добиваешься? Я же тебя знаю. Сейчас ты говоришь одно, потом у тебя будет другое, а я не хочу терять одиннадцать лет своей жизни. Даже из-за тебя. Страйфи сначала ничего не ответил. Просто не знал — что. — Знаешь, — наконец вздохнул он, — ты похоже как и я сам не знаешь, чего хочешь. Ты же не ради своего Германа проект ему подарил. Ты меня хотел. — Я хочу покоя. — А с ним спокойно? — Было. Я не хочу быть один. — Я тоже не хочу. Уже одиннадцать лет, как не хочу. И я один. — А мог бы не быть. — Жалеть не будешь? — О чем? — О сейчас. — Не знаю. Может и буду. Страйфи потянулся к нему и легко коснулся губами его губ, не встречая сопротивления. Марсель, стоявший в Замке у окна второго этажа, прекрасно их видел. Как и прекрасно слышал за спиной громкий искренний смех Германа на очередную пошлую шутку Олафа. И как бы ни было ужасно, Марсель просил у Вселенной, чтобы все было именно так. Чтобы Страйфи и Тило остались уже в своей многолетней непонятной истории, а Герман… Герман достался бы ему. И был бы самым счастливым мужчиной на свете. Бесконечно любимым.