Кино, которое закончилось

У происходящего не было никаких высоких метафор и поэтических фраз. Время не остановилось, ночной зимний воздух не стал теплее и воспоминания из прошлого не скатывались лавинами, заставляя сердце трепетать и одномоментно лишать свою жизнь всех устоев ради единственного чувства. Любовью это не назвал бы ни один из них. Не одержимость, не сумасшествие, не отчаяние, не глупость. Нет. В тот единственный момент — это был тот самый покой, которого ищешь всю жизнь. Минутный, даже секундный. Одинаковый для обоих. И длился он ровно столько, сколько длился поцелуй. И сразу после напали они — у одного стыд и вина, а у другого — тревога. Тило в душе начинал себя ненавидеть без каких-либо «но» и оправданий хоть перед собой, хоть перед людьми, хоть перед Богом. Ненавидеть в первую очередь за то, что так много лет ждал, желал именно этого момента. Так много лет хотел, чтобы именно этот человек был рядом, именно этот человек был для него всем — от одержимости до вселенского смысла, от любви до краха любых моральных устоев. Андре был для него центром мироздания… Пока не был рядом. Теперь же внутри что-то бесповоротно сломалось. Там, в доме, человек, который был рядом одиннадцать лет. Которого предать — все равно, что убить. Не ранить необдуманным словом, не ударить внезапной переменой настроения, нет… Убить. И ненавидеть действительно стоило лишь себя. Только вот откуда Тило мог знать, что Андре перестанет огрызаться? Что он вдруг сдастся?.. Страйфи же потерял хрупкий церковный покой в следующую секунду от одной только мысли — это не будущее. Не потому что он сам этого не хочет. Ему уже было все равно, кого хотеть, к кому прикасаться, кого целовать и кому отдать себя всецело, лишь бы рядом кто-то был, кто живой, кто защитит и не даст выйти в окно. И мысль, что дальше, с большой вероятностью, ничего не будет, убивала его хуже тех самых песен о любви, о которых пел в восемнадцать лет. — А Герман твой злая мачеха, — тихо пробубнил Страйфи, отвернувшись. Они все еще стояли под деревьями. Андре смотрел в темноту леса, а Тило — только на Андре. — Ты поэтому его придушить пытался? — не без иронии спросил Вольфф, не став хоть как-то выражать свое удивление, что тому взбрело в голову первым именно это. Может, он на самом деле не хотел знать, что было в этой голове именно сейчас. Да и то, как Андре злился на Германа, походило уже на какой-то сюр. Оба друг друга стоили. — Нет, — вздохнул Страйфи. — Придушить я его пытался, потому что он моя хреновая копия. Тило слышал об этом уже сотый раз от самых разных людей. Но в итоге, даже если в их чертах и было что-то схожее, копиями друг друга они не были. Оба жуткие язвы — вне всяких сомнений, но не отражения. Абсолютно. — Вы вообще не похожи. — Так считаешь только ты. Спроси остальных, они тебе скажут. — У меня есть свои глаза. Зачем мне чужое мнение? — Бу-бу-бу, — по-детски глупо ответил Страйфи, только что язык не показав. Не человек, а черт с рогами. — Андре… — Не говори ничего сейчас, пожалуйста, — на удивление твердо ответил тот, переведя взгляд на него и смотря удивительно осознанно. — И так уже какой-то перебор выходит… — Хорошо, — Тило его просьбу-предложение принял безоговорочно, будучи на самом деле благодарным, потому что в действительности не знал, что именно хотел сказать после этого «Андре…». «Я люблю тебя»? Он и так это знает. «Давай все бросим»? Безответственно. «Давай забудем»? Нет. Черт возьми, нет! Господи Боже… — Можно я спрошу? — тихо выдохнул Андре. — Спроси. Страйфи молчал какое-то время, подбирая слова, чтобы хотя бы попытаться не ранить, трогая то, что для человека напротив было сакральным, важным в жизни как сама жизнь. — Разве твоя вера, твоя церковь, твой сан... Не противоречат всему этому? — это прозвучало почти шепотом, что, казалось, зимний ветер мог унести его безвозвратно. — Твоему браку с Рихтером в первую очередь? — Ты себе представить не можешь, сколько я об этом думаю. — Откажешься от церкви ради него? «Братья и сестры, практикующие гомосексуализм или живущие в гомосексуальном партнерстве, не могут выполнять служительские и преподавательские обязанности в нашей Церкви» — Тило прекрасно помнил эту часть устава. И не знал, что действительно теперь стало важнее — догмы веры или собственное грешное сердце. «Выходит, что я больше не апостол», — это единственное, что он мог ответить, но произнести это вслух — все равно, что признать себя уже отлученным от того, чему посвятил половину своей жизни. Собственная способность любить, растворяться в этом чувстве, посвящать себя людям, которые рядом… Это было разрушительно в первую очередь для самого Тило. Как и вечная двойственность собственной души. Он и верил, и любил. Только одно с другим позорно не стыковалось. Будь хоть Андре, хоть Герман — Андреей или Гердой… От одной мысли пробирает нервный смех. В них все так. В них обоих, чудных, странных, больных каждый на свой лад. В них все так. Не так только в нем самом, в Тило, который никак не мог найти в душе покоя. И не знал, куда свою болезненную любовь применить. В стихи она уже просто не лезла. Du bist alles was ich will… Только кому он в итоге это пел? Кому из них двоих? — Я могу не отвечать? — после долгого молчания спросил Тило. — Можешь, конечно, — пожал плечами Страйфи. — Спасибо. Идем? — Ты иди. Я хочу немного побыть один. Я недолго. Вон там поброжу, — он кивнул на темноту леса за спиной. Темноту, которая манила своим спокойствием. Он на удивление перестал бояться темноты, потому что знал, что там — самое страшное это Тени. Те Тени, что вопили и шептали над кроватью, когда он спал. Те Тени, которые убивали его во снах. И Тень. Его личный Тень, неупокоенная душа и самый честный, самый дорогой сердцу помощник и советник. Андре их не боялся. Теперь он боялся только себя самого. Своего тела, которое существовало отдельно от разума и в любой момент могло подвести. — Только не поранься, — не стал отговаривать Тило. В какой-то степени он его абсолютно понимал. Сам сейчас бы ушел в темноту или окунулся в ледяную реку, лишь бы остановить лавину собственных мыслей и переживаний. — Темно и ветки острые. И держи, — он снял с себя шарф и протянул ему, — надень. Холодно. — Постоянно забываю, что ты такой до жути заботливый, — язвительно ответил Страйфи, но шарф вокруг шеи покорно замотал. — Я там уже везде валялся, пока мы «Убиенных» снимали. У меня даже любимая коряга есть… Я просто подышу и пойду спать. А ты иди, Герман наверняка волнуется, мы с тобой очень надолго уехали... — Спорим, его первой фразой будет: не дали ли тебе кадилом по лбу? — Даже спорить не буду, — бледно улыбнулся Страйфи. — Злая мачеха. Он шел по едва видной, испещренной корнями деревьев тропинке, уходя все дальше и дальше от Замка, от Тило, от всего, что было реальной жизнью, ища то, что сам не мог сформулировать ни словами, ни хотя бы мыслями. В каждой ветке мерещился Тень, но стоило присмотреться, галлюцинация сбегала, так и оставаясь на краю зрения и сознания. Шепотов и чужого голоса не было. Головной боли не было. Это ощущалось так странно… Страйфи потерял счет времени. Все шел и шел, спотыкаясь о корни, чувствую влажную кору деревьев на пальцах. И когда окончательно устал, обернувшись, не увидел ни одного огня от Замка. Вокруг было темно и тихо. И это на удивление совсем не пугало. Он опустился на колени близ большого поваленного дерева. Земля была влажной, податливой, он погружал в нее пальцы, словно хотел что-то найти. Или наоборот, что-то этой земле отдать — свои страхи, свою боль, свою болезнь. Свое отчаянное желание быть кому-то нужным. То, что было легко принять в церкви, во что можно было уверовать, растворилось в антураже реальной жизни. Ему не за что было себя любить. И ему не за чем быть кому-то нужным. Даже тому, кто все эти годы его любил.