Разве ты еще не знаешь?

Они больше не общаются. Никаких разговоров в школе - всего несколько раз Андрей видел Марата в общих коридорах, но каждый раз казалось, будто между ними несколько километров, тысячи миль, множество городов и стран. Суворов куда-то ходил, чем-то занимался, выглядел так, словно ничего вот этого - страшного, тяжелого, жуткого, - никогда не было. Андрея в его жизни - не было. От этого почему-то было до тошноты плохо. Андрей и сам себе не мог объяснить причину, не знал как сформулировать все это, муторное и тягучее внутри. Просто это было странно. Непонятно. Будто все это время кто-то дергал его за ниточки, тянул в разные стороны руки, указывая путь вперед, а теперь... Теперь он был один. Безликое, пустое одиночество, наползающее по вечерам, затягивающее с головой, от которого хотелось кричать в подушку, до крови закусывая губы. Прошло три недели - Андрей даже не понял, что с ним происходило все это время. Что-то. Бессмысленное и невнятное. Ночами, иногда, снилась та драка - когда он оставил Марата на снегу, бросил ядовитое свободен, ощущая, как удавка сжимается вокруг горла, как что-то внутри умоляет остаться, помочь. Тогда - переполняло. От злости, от предательства, от боли. Хотелось орать Суворову в лицо, бить, снова и снова, чтобы до него дошло все, что он сделал. Чтобы он осознал, во что превратил Андрея, своими же руками вылепил, втянул во всю эту жестокость, а потом бросил, кинул на произвол судьбы, совсем не интересуясь: а что теперь? Марата не ебало, что он сейчас живет у Ирины Сергеевны, потому что она его пожалела, что его мать сошла с ума, практически не узнавая своих детей, что он до сих пор в шаге от детдома и не знает, что будет потом. Марату до фонаря, что у Андрея кроме улицы сейчас - ничего. Даже его самого больше нет. Потом, после драки, немного отпустило. Когда узнал о смерти Вовы, то несколько раз все порывался прийти, все думал, что может сказать, чтобы исправить ситуацию. Хотелось хоть как-то поддержать, сказать, что Андрей все еще здесь. Но врать все еще получалось не очень. Он не пошел. Марат выглядит нормально. С его места, конечно, мало видно подробностей, но Андрей подмечает привычно мятый пиджак, косо подвязанный галстук, мажет глазами по красным пятнам на костяшках. Примерного комсомольца с Суворова как будто все еще не выходило. Может, не получится никогда. Андрей смотрит - разглядывает, как Марат что-то объясняет своей однокласснице, криво усмехаясь, рассматривает, как он смеется, чуть запрокинув голову, обнажая жилистую шею. Его ведет, тащит изнутри крючьями, но подойти не получается - не хватает сил. Внутри все еще так много чувств, так сильно, что даже непонятно, как ко всему этому подступиться. Андрей с усилием переводит взгляд на собственное, подранное в драках, пальто, натягивает его на плечи, старательно игнорируя присутствие рядом. Кажется, это самое близкое, что у них было за эти недели - вот так, в одной раздевалке, когда расстояние внезапно сократилось до жалких метров, вдруг стало нечем дышать. И не за чем. Для чего? Марат его даже не замечает. Разговаривает с этой девчонкой, стоит полубоком, но Андрея не видит. Не знает больше. И правда - свободен. Андрей выскальзывает на улицу, чудом не забыв собственный портфель, заходит за угол школы покурить. Прижимается затылком к стене, поджигая сигарету, вяло оглядывается вокруг. Мыслей в голове много, но все они, пустые и бессмысленные, совсем ничего не значат и никак не помогают. Весна только началась - снег тает, превращаясь в липкую грязь под ногами, солнце светит все сильнее, мягче, но почему-то совсем не греет. Андрей ежится, вжимаясь, на мгновение, подбородком в воротник пальто. Затягивается. Теперь, когда на сборы он больше не ходил, появилось до жути много лишнего времени. Андрей все думал найти себе подработку, даже заикался Ирине несколько раз, но она только со вздохом качала головой и просила больше времени уделять учебе. Хотя, если честно, казалось, что она скоро с этим сдаться - все же на одну ее зарплату, прокормить их троих было не так легко. Почему-то все оглядывается на выход из школы, все смотрит, желая увидеть Марата снова. Чтобы что? Теперь между ними уже ничего не осталось. Но это до сих пор сложно принять. В ирининой квартире - это место все еще не получалось называть домом, - долго возится на кухне, убираясь. Потом идет за Юлькой, рассеянно оглядываясь в сумерках по сторонам. Было до сих пор удивительно, что его еще не трогали. Может, сохранились остатки репутации, может, что-то еще - Универсам перестал существовать, часть пацанов присоединялась к другим группировкам, кто-то, как и сам Андрей, просто таскался по районам, неприкаянный. Чушпанами они не считались, но и пацанами, наверное, уже нет. Кто же он сейчас? Ответа все не находилось. Тьма наступает на улицы мягко, как-то до жути приятно. Андрей идет медленно, курит, растягивая сигарету, разглядывает нависающие над ним хрущевки, оглядывает полупустые дворики, пялится на голые ветви деревьев. Внутри было как-то муторно, но при этом - тихо. Чуть тише, чем бывало обычно, в эти дни. Марата он видит издалека - привычная синяя куртка выбивается яркостью, рябит в глазах, впивается в сетчатку. Андрей застывает, невольно сжимая сигарету в пальцах сильнее нужного - она ломается и выскальзывает на грязный асфальт. Суворов стоит около Юлькиного садика - тоже курит, глядя куда-то вверх. Андрей качает головой, стряхивая неуместное оцепенение. Почему-то накатывает какое-то жуткое, странное напряжение, что-то муторное подкатывает к горлу - Андрей вязко сглатывает, ощущая проходящуюся по телу дрожь. Марат его все еще не замечает. Смотрит на небо, выглядит почему-то до жути холодно и отстраненно. Андрей его таким, наверное, еще не видел. Почему-то от этого становится только хуже. Он подходит ближе, растягивая шаги до невозможности. Смотрит - подчеркнуто прямо, словно Суворова не видит. Ладони потеют - Андрей прячет их в карманы пальто, старательно выпрямляя спину. - Даже не поздороваешься? Голос у Марата хриплый, низкий. Андрей застывает, застигнутый врасплох. Марат на него, наконец, смотрит - длинно выдыхает, разглядывая с секунду вьющиеся кольца дыма, откидывает сигарету в сторону, склонив голову набок. Андрей не поворачивается. Отвечает, ощущая себя до жути опустошенно: - А надо? В этом вся суть, верно? Раньше, когда-то давно, до всего плохого, что произошло, Марат был для него всем. Самым близким другом, самым главным примером, личным автором на языке улицы. А потом все это рухнуло, распалось на сотни осколков, развалилось на части. Андрей был готов все это переступить. Даже пришел тогда, за день до того, как Суворов окончательно все разрушил. Вот только Марат не собирался. Зачем все это сейчас? Суворов криво усмехается. Его глаза почему-то кажутся до жути темными, пустыми. На дне зрачков плещется что-то тягучее и жуткое. Андрей впервые за все это время видит его так близко, впервые все это замечает. Оттого, внутри распускается желание уйти как можно быстрее, сбежать куда подальше. Словно он сейчас в опасности. Рядом с Маратом, теперь, ему небезопасно. - Надо, Андрюх. Очень даже, - Марат подходит на шаг ближе, разглядывает его до жути внимательно. - Завтра дома сиди, ладно? Хоть раз послушай. Тебе же еще за сестрой смотреть. Андрей хмурится, выпрямляясь: - Ты мне угрожаешь? Становится все темнее - мгла сгущается, оседает на плечах, сжимается вокруг, заставляя напрягаться против воли. Марат в полутьме выглядит почему-то пугающе - тени ложатся на щеки, выставляя остроту скул, ямочка на подбородке становится заметнее. Что-то в нем сейчас - неправильно. Андрей не может сказать, что именно, не знает ничего конкретного, просто чувствует. Что-то. Так много на самом деле. Марат качает головой, насмешливо дергая уголком губ. Пожимает плечами: - Нет. Я - тебе? Было бы смешно, не думаешь? - Тогда что это? У Суворова разбиты костяшки и нижняя губа. Рана свежая, кровь только-только свернулась, застывая бордовым следом, который, почему-то, хотелось стереть. Конечно, его скорее всего бьют - после того, что он сделал, было бы странно, если бы нет. Андрей замечал и до этого, что синяков у Марата меньше не становится, но что с этим сделать-то? Уже нечего. Что он мог? - Просто просьба, - Марат усмехается, чуть обнажая ровный ряд зубов: - По старой дружбе, а? Его глаза в полутьме кажутся двумя темными провалами - Андрей видит в нем бескрайнюю, тягучую пустоту, от которой становится тошно. Ему хочется отступить, но почему-то не получается. Марат смотрит - его взгляд удерживает Андрея на месте, словно на цепи. - Старой дружбы уже нет. Наверное и не было. Андрей отвечает ровно, сжато - слова кажутся бессмысленными и пустыми. Марат качает головой, чуть покачиваясь на пятках. Засовывает руки в карман, натягивая ткань куртки. - Вот так просто все смахнул, да? - Марат хмыкает, чуть склонив голову набок. - Я почти готов расплакаться. Ранишь в самое сердце. На улице сейчас - ветрено. Ветерок проникает под полурастегнутое пальто, гуляет по коже холодом. Андрей чуть горбится, моргает, ощущая как проходится дрожь по телу. Марат подходит ближе, сжимает ладонью его предплечье до ужаса сильно. Андрею бы его руку скинуть, но почему-то замирает, ощущая как прикосновение прожигает до кости даже сквозь одежду. - Я пока не знаю, пришился ли ты заново. Как я понял - нет, но лучше перестраховаться, - Марат тянется второй ладонью, небрежно застегивая пуговицы пальто, чуть прищурившись. - Сиди сейчас смирно, Андрюш. Тебе не понравится в колонии. Оцепенение все не проходит, не исчезает. Марат так близко - Андрей невольно пялится ему в лицо, замечая маленький шрамик на переносице, заживающий синяк на скуле и ссадину около виска. Почему-то нечем дышать - Марат застегивает пальто до самого верха, под горло, отчего кажется, что шею сдавливает, хотя ткань даже не касается кожи. А вот Марат - да. Прикасается ледяными пальцами к подбородку, скользит подушечками пальцев чуть ниже. Смотрит - пристально, темно. Так, словно надеется, что от его рук останутся следы. - Какого хера ты делаешь? - Андрей спрашивает тихо, почему-то не решаясь говорить громче. - Что ты несешь вообще? Марат пожимает плечами. Не отстраняется - смотрит в глаза, проходясь рукой по углу челюсти, доходя пальцами до затылка. Чуть царапает кожу, вдруг притягивая Андрея к себе немного ближе. Усмехается: - Очень хочу, чтобы ты на свободе остался, понимаешь? Я-то от нашей дружбы не отказывался. Андрей смотрит - Марат разглядывает его в ответ, удерживает, цепко, сильно, так, что и не отстраниться никак. Его вдруг становится удивительно много. Так, как не было все недели до этого, так, как не было уже очень и очень давно, задолго до всего плохого, что произошло. И это - больно. И впервые видно - с Маратом все очень херово. Он не в порядке, вовсе нет, потому что теперь, вблизи, было наконец понятно, что на дне глаз была пустота. Что-то мертвое, муторное и жуткое, чего никогда не было раньше. Андрей ощущает себя виноватым. На долю секунды, но становится очевидным - он мог это предотвратить. Мог остаться рядом. А не вышло. Не получилось как надо. - Разве не отказывался? Марат, наконец, отстраняется. Отходит на шаг назад, поводя плечом: - Нет. Ты сам все это сделал. Андрей чувствует себя раненным - слова прошибают насквозь, пронзают до основания. От них хочется проблеваться, хочется вырвать их из себя с корнем. Забыть, что вообще услышал. Марат уходит - Андрей пялится ему в спину, ощущая как прокатывается холод по венам. От встречи внутри остается тоска. Лучше бы не виделись. Правда. Лучше бы они никогда больше не виделись.

***

Квартира у Ирины Сергеевны маленькая - две крохотные комнаты, кухонька, в которой не протолкнуться, тесная до ужаса ванная. Дома было просторнее, места хватало на всех, а сейчас, почему-то, иногда было нечем дышать. Они пьют чай в тишине, слышно только мерное тиканье часов, которое почему-то давит на виски. Ирина молчит. Под глазами у нее синяки, волосы выбиваются из тугого хвоста неряшливыми прядями. Андрей старается на нее особо не смотреть, но взгляд то и дело соскальзывает, невольно, неконтролируемо. Ей хочется многое сказать. Поблагодарить, что приютила, что заботится о Юльке, что помогает - всем, что у нее есть, просто потому что. Он так и не может найти причину для всей этой доброты, не знает откуда это взялось, не понимает, на что она рассчитывает. Этой помощи, на самом деле - много. Слишком, потому что чувство долга закручивается петлей вокруг шеи, сжимает, перехватывая вздохи. Как с этим расплатиться, не ясно. Как-то ведь нужно. Андрей не пришивается. Это - все, что он может сейчас, но этого мало, даже если выполнить до невероятного сложно. Он не знает, как восполнить остальное. - Вчера закрыли несколько ребят, - вдруг устало начинает Ирина Сергеевна. - Нам сообщили место сборов. Сейчас в целом многих сажают. Андрей слышал. Для группировщиков настало темное время, всех сдают направо и налево - все обострилось, после ситуации с Универсамом и убийства Желтого. Сразу вспомнился Вова. Как он вернулся с Афгана, как повел всех за собой, сверкая глазами и выговаривая за справедливость и честь. Куда все это привело? Как закончилось? И все же Андрей скучает. До тошноты, до дрожи, по этой силе, по чувству единения, по адреналину в крови. Хотелось вернуть время вспять, когда все еще казалось легким и беззаботным. Когда было просто. Сейчас не было. Уже никогда не будет. - Кто сдает? - несдержанно спрашивает, отпивая глоток и морщась, обжигая язык. Ирина Сергеевна бросает на него укоризненный взгляд, качая головой: - Если бы знала, то не сказала бы. Но тот, кто это делает - молодец. Мы сейчас много информации получаем. Много. Андрей лично уже не знает ничего. Ирина отставляет свою чашку в сторону, спрашивает, складывая руки в замок на столе: - В музыкальную школу вернуться не хочешь? Мы говорили об этом на прошлой неделе, ты обещал подумать. Андрей обещал, но ответ был готов уже тогда. Возвращаться к музыке не планировал - слишком много всего было связано, сплетено с игрой, так, что уже и не разобрать где начиналось одно и заканчивалось другое. Тиканье часов все давит, преследует. Остается липким слоем шума в голове, даже когда ложится в кровать, когда встает утром. Минуты уходят, ускользают, сменяют одна другую, но наполненности в них не нет - только пустое, бездушное ничего. Со школы, третий день подряд, после той встречи с Маратом, шел домой. Никуда не выходил, только за Юлей, как и до этого. Упрямо отказывался связать все это со странным недопредупреждением, с этим разговором - от него до сих было до ужаса неспокойно и тяжело. И все же вечера нужно было чем-то занять - бессмысленное шатание по квартире сводило с ума, рушило остатки равновесия. Хотелось непонятно чего, внутри все тянуло, скалилось под ребрами желание выйти на улицу, быть, как раньше, не одному. Вот только теперь это было недоступно, непозволительно. Часто вспоминал Ильдара. Как холодно и насмешливо он сказал, что Андрей мать с ума сам свел. Мысль была жуткой, невероятно болезненной, но в какой-то степени - правдивой. И от этого каждый раз подходил к входной двери и замирал - не решался переступить порог. Никак не мог выйти, ощущая себя в клетке, чувствуя, как наваливаются стены, как сжимается пространство вокруг. И этого всего было так много, так ужасно сильно, что местами хотелось выть. Но ни звука не издавал. Не мог. Еще через несколько дней наткнулся на Зиму. Тот курил в одном из дворов, мрачно вглядываясь куда-то во тьму переулка. Андрей подошел к нему сам, ощущая как потеют от волнения ладони. Почему-то была мысль, что Зима с ним даже не поздоровается, руки не подаст - накатило облегчение, когда увидел, что это не так. - Как остальные? - спрашивает несдержанно, выпрямившись. Внутри тянет от невнятной тоски. Зима пожимает плечами, затягиваясь: - А ты как думаешь? Не очень весело. - Значит, Универсам - все? Вопрос был почему-то страшный. Тяжелый. За одним словом скрывается столько всего, так много воспоминаний и людей, много боли и счастья. Ощущений. Андрей прячет руки в карманы, впиваясь ногтями в ладони - не помогает. Последнее время, уже ничего не помогает. Взгляд у Зимы такой же тяжелый, как и раньше. Он оглядывает Андрея с головы до ног, выдыхая дым куда-то в сторону: - Маратик большинство помог закрыть. Кого отпустили, потом все равно достали. Сейчас, может, слышал, активней в принципе вылавливать начали, многим страшно. Считай, да, Универсама уже нет. Андрей кивает, отводя взгляд влево, натыкаясь глазами на ровный ряд окон. Внутри становится до отвращения муторно, что-то тянет под ребрами, шевелится тоской под кожей. Сказать на все это нечего, даже если слов, в действительности, до жути много. Зима затягивается, затем отбрасывает сигарету в сторону щелчком пальцев. Говорит: - Марат бы ходил спокойней по улицам. Нарывается до сих пор, думает, что его ОКОД прикроет. Так-то долго не проживет. Андрей сглатывает, ощущая как подкатывает стылая, холодная ярость - на ситуацию и на Марата. И на Зиму, за то, что говорит такое. - Справится. Этот выкрутится. В свои слова хотелось верить, но вот говорить их - не стоило. Зима хмыкает, хлопнув Андрея по плечу: - Будь осторожней, Пальто. Вслед за ним пойдешь, за сочувствие. Улица предателей не прощает. Это было правдой, но почему-то не было ощущение, что Зима сам мстить пойдет. Может, за Турбо и хотел, но Андрей подсознательно знал - не станет. С Маратом уже расплатилась жизнь. Вова мертв, Айгуль тоже - Марат сейчас один. И мысль эта не радовала, не приносила облегчения. Она была горькой и мрачной, такой, что хотелось помыться изнутри, выбросить это из головы. Но не получалось. Андрей постоянно об этом думал. Еще больше, о том, что Марат ему сказал тогда. Что от дружбы не отказывается, что это Андрей сделал. Было ли это правдой? Он ведь пришел к нему тогда, после того, как Адидаса-младшего отшили. Протянул ему руку, разговаривал. Все равно тянулся. Хотел быть рядом, хотел хоть как-то поддержать. Марат тогда сказал ему не идти на сборы. Не хотел, чтобы и Андрей под раздачу попал? Но все равно ведь не вышло - его тоже тогда забрали. Только потом, в отличии от остальных, никак не трогали: помогли связи с Ильдаром и Ириной. Андрей каждый день себе об этом говорил, на самом деле. Что все это сейчас - его последний шанс. Что у него уже не получится выкрутиться снова, если опять влетит. Что Юлька тогда останется совсем одна, что Ирина будет справляться с его сестрой сама, совсем этого не заслуживая. И эти мысли немного успокаивали, остужали жажду внутри, но их все равно было недостаточно. Ему все еще хотелось вернуться. Все еще было нужно что-то кроме тесной квартиры Ирины, тоскующей по маме Юльки и путанных попыток восстановить себя в роли отличника. Марат подходит к нему в школе - вылавливает его в туалете, пока Андрей курит перед последним уроком. Подходит, медленно, словно давая возможность отступить. Андрей разглядывает новую ссадину у него на подбородке, рассматривает в тысячный раз сбитые костяшки. Молчит. Он не знает, что теперь можно говорить друг другу. - Ты недавно с Зимой общался. Что, снова на улицу потянуло? - Марат спрашивает ядовито, насмешливо. Подходит до непозволительного близко, оглядывая Андрея темным, пристальным взглядом. Почему-то от него такого хочется отойти, оттолкнуть его подальше, спрятаться. Теперь, когда они так близко, второй, херов, раз, становится заметна лихорадочная тьма в глазах напротив, видно, что что-то в нем сломано, извращено до основания. И это так неправильно. Так ужасно, отвратительно плохо. Андрей прижимается затылком к холодному кафелю стены, переводит взгляд куда-то поверх головы Марата, чтобы всего этого не видеть. Не чувствовать. Не знать и дальше - чтобы было спокойнее спать. - Следишь за мной? - Да. Кто-то же должен, - Марат делает еще один шаг вперед, нетерпеливо прищурившись: - Так что, Андрей. Опять пришиваешься? Надолго не хватило? Андрей качает головой, выкидывая сигарету в окно: - Это не твое дело, но нет. И за собой лучше смотри - из нас двоих именно тебе опасней. Марат покачивается на пятках, улыбается - улыбка у него ломаная, кривая. Совсем не похожа на ту, что была раньше - яркая и шальная. И от этого почему-то до жути тоскливо и больно. Но как исправить? Теперь уже нечего чинить. Марат тянется вдруг ближе, обхватывая ладонью запястье. Вглядывается Андрею в глаза, рассматривает, словно пытается что-то найти. Что именно? В нем сейчас всего слишком много. - Беспокоишься за меня? Правда, что ли? В Марате сейчас - пустота. Огромная, жуткая бездна, что отсвечивает во взгляде тьмой, зовет, тянет за собой. В нем, как и раньше, все еще оставалась эта притягательность, что-то манящее, дикое. Что-то, что когда-то затянуло с головой, приводя к этой точке невозврата. Андрей ощущает себя вывернутым, обнаженным наизнанку - Марат разглядывает его во все глаза, держит за руку, прожигая прикосновением до кости. Хочется его оттолкнуть, притянуть ближе, хочется всего и сразу. Но так - нельзя. Теперь точно. - Может быть. Но какая разница? Тебе бы оставить меня в покое. Марат качает головой. Поднимает руку Андрея, тянет к своему лицу, прижимаясь щекой к ладони - это ощущается до ужаса интимно, почти грязно, словно в этом слишком много всего, слишком в целом. Марат смотрит - его зрачки расширены, затапливают радужку тьмой. Что-то в нем кажется до боли извращенным, когда он прижимается носом к запястью, вдыхает, словно не мог дышать до этого. Андрей не движется, не вырывается. Позволяет, вот этому, чудовищному, происходить. - Не могу, Андрей. Разве ты еще не знаешь? Почему-то кажется, что в этом вопросе куда больше, чем кажется на первый взгляд. Что в нем - все. Но Андрей и правда не знает, не понимает, не представляет о чем речь. Что тут можно вообще ответить? Поэтому он уходит - выдергивает свою ладонь из чужой хватки, выдергивает себя из этого странного мгновения. Сбегает - так непозволительно трусливо и жалко. В нем всего много, мало, в нем - почти ничего от самого себя. Марат забрал какую-то часть себе, украл, забавы ради, еще тогда, в самом начале и все никак не решиться вернуть. Это было ужасно, отвратительно, ранило до основания, но иначе уже не бывало. У Ирины дома долго сидит в полутьме, вглядываясь потерянно в окно. Было ощущение, что он что-то упускает, не видит чего-то важного. Пазл не складывался, не хватало какой-то детали, самой важной и самой нужной, но ее все не было. Разве ты еще не знаешь? Нет. Он и правда не представляет о чем речь.

***

К матери приходить - страшно. Она потерянная, до ужаса хрупкая, выглядит неуместно на больничной койке, до невероятного неправильно, словно все это - дурной сон, моргнешь и очнешься у себя в кровати. Вот только не получалось. И мама теперь смотрела на него совсем иначе. Незадолго до, в ее глазах всегда был немой укор, сотня тысяч обвинений и разочарований. Андрей избегал ее взгляда с невероятной решительностью, прятался на улице, в квартире, сваливал куда подальше, чтобы не замечать. Чтобы ничего не чувствовать. Сейчас, от всего этого, не осталось ни следа - она с трудом его узнавала, часто спрашивала про волосы, снова и снова, интересовалась музыкальной школой, хвалила за хорошие оценки и совсем ничего не знала о группировке. И это было почему-то только хуже. Намного-намного хуже, так, что все внутри застывало, дрожало от ужаса и вины. - Ты это сделал, знаешь? Довел мать, - Ильдар повторил ему это снова, когда увиделись в одно из посещений. - Она теперь долго от этого отходить будет. Андрей признавал правоту слов - жестоких и до ужаса грубых, но это не значит, что слышать подобное было легко. Только кивнул, старательно глядя куда-то в сторону, не в силах вынести чужого осуждения. Ильдар приходил исправно, пару раз в неделю. Приносил цветы, дергал врачей расспросами. Андрей сначала ждал, что это быстро кончится, понял только потом, что здесь иначе уже не будет. Ему проговорилась Ирина Сергеевна, когда он поделился своими подозрениями. Горько покачала головой, поджимая губы, сказала, что имя его матери у Ильдара появилось через неделю, после срыва. Откуда узнала она, расспрашивать не стал. Впервые, стало Ильдара даже как-то жаль, в целом, к нему начал относиться проще. Было любопытно - а знала ли мать? Или еще нет? Но спрашивать ее не имело смысла. Она с трудом ориентировалась в словах, была до жути заторможенной, вялой. Врачи говорили, что шансы на выздоровление большие, но о сроках сообщить не могли. Андрей надеялся, верил со страшной силой, но где-то глубоко внутри сомневался. И от этого было особенно плохо. И правда - он. Из-за него все это. Радовало, что Юлька пока маленькая, еще ни в чем его не винит. Но что потом? Когда вырастет, поймет. Что тогда скажет? С ней вообще стало куда сложнее - в каждой ее истерике, детской, виделась мать, что стояла около плиты, пытаясь себя сжечь. Этот же образ видел и в себе, вечерами, стоя в ванной комнате, вглядываясь сухими глазами в мутное зеркало. Воспоминания не отпускали, наслаивались на настоящее, смешивались с реальностью, вплетаясь в его жизнь постоянным страхом. Все никак не мог от этого избавиться, отмыться. Первые недели приходил к матери исправно, но потом не смог. Не выносил всего этого ужаса, не мог с этим нормально справиться - вместо этого шел на улицу, бессмысленно шатаясь по районам, в тщетной попытке самого себя успокоить. Может, не стоило - сегодня, впервые, вот так лезет в драку. Совсем уж глупо выходит: к нему пристает какой-то парень, что-то говорит про деньги. Андрей может просто ответить, чтобы отвалил, но почему-то бьет. Как-то совсем не выходит себя проконтролировать. И если уже честно - просто хочется. Хочется снова боли, синяков, хочется чтобы кипел адреналин в крови, чтобы исчезала часть всего этого ужаса. Просто отвлечься, почувствовать себя живым. В драках - легко. Сразу понятно: либо победил ты, либо тебя. Нет полутонов, лишних вопросов и оттого в это все тянет. Получает немного - всего один удар по лицу, два под ребра. Сам отыгрывается сильнее, ощущая от выигрыша немного разочарование, будто бы получается слишком легко. И все же - настроение немного приподнимается. А после, когда полностью понимает, что только что случилось - падает уже совсем. Ирина вечером нудно и долго читает ему лекцию, все расспрашивает куда он влез на этот раз, а потом садится за стол, пряча лицо в ладонях. Андрей устраивается напротив, нерешительно прикасаясь пальцами к ее предплечью: - Это случайность. Я и правда никуда больше не собираюсь. Ирина со вздохом качает головой, все не отнимая рук от лица. Она выглядит сейчас невероятно хрупкой, крошечной, куда меньше, чем он сам. Андрей ощущает себя вдруг до ужаса плохо. Совсем отвратительно - знал же, что не стоило вот этого всего делать. А не сдержался. Просто не вышло в моменте. Внутри него, наверное уже навсегда, оставался Пальто. Спрятанный, скрытый от мира, но пацан, которого создала улица, уже стал его частью, темной и жуткой, от которой не отмыться, не откреститься месяцем спокойствия. Это просто так не работает. - Тогда почему, Андрей? Зачем вы вообще туда лезете? Ирина, наконец, смотрит на него - и в этом взгляде такая тоска, отчаяние, словно вся несправедливость мира обрушилась на нее с утроенной силой. Это ведь и правда, наверное, сложно - пытаться вытащить таких как он, пытаться хоть что-то исправить в мире, где никому это совсем не нужно. Андрей не смог бы ей объяснить, что для него значила улица. Не знал как, ведь в ней было так много, так сильно, что слов не хватало - голые ощущения. Он пожимает плечами, отстраняясь: - Так получается. Либо ты, либо тебя. И в этом, на самом деле - правда. Только Ирина никак не может ее понять, потому что со всем этим не знакома. В ее мире все куда проще, чище, люди вокруг - добрее. А Андрей полез во весь этот мрак и уже не мог из него нормально выйти. Его все равно затягивает обратно. Ирина со вздохом протягивает ему лед из морозильника. Говорит строго: - Не получается. Вы сами просто иначе не пытаетесь. Может быть. Что-то в этом было, да? И все же - что он мог сделать иначе, тогда? Когда Искандер, когда только-только начал общаться с Маратом, который, казалось, рано или поздно пошлет такого чушпана, как он, куда подальше. Что он мог, когда от одиночества сводило зубы и хотелось, хоть на мгновение, ощутить себя причастным? Марат на следующий день ждет его после школы. Тащится следом, до подъезда, в напряженной тишине. Андрей все пытается его проигнорировать, закончить все это, странное между ними, выкинуть из головы окончательно - не получается, конечно же. И от этой молчаливой прогулки, рядом, с каждой секундой становится только хуже. Не сдерживается около входной двери: - Чего ты хочешь? Останавливается напротив, глядя Суворову в глаза. Марат криво усмехается, пожимая плечами - выглядит он сегодня как-то особенно не очень. - Нужно за тобой активнее ходить. Ты же опять скоро куда-то всунешься, да, Андрей? Марат с синяками и сам - новыми и старыми, что расплываются по коже яркими пятнами. Стоило бы об этом сказать, но Андрею, по сути, должно быть на подобное наплевать. Это не так. И от этого только хуже. И все же Андрею не нужно его внимание - оно ощущается странным, немного тревожным и отчего-то больным. Он делает шаг вперед, сжимая зубы. Хочется почему-то ударить - чтобы отстал, чтобы забыл раз и навсегда, как было до этого. - Тебя ебет? Марат хмыкает, качая головой: - Меня все касательно тебя ебет. Еще не понял? Андрей ощущает как поступает злость, вскипает в ладонях, расползаясь по телу. Марат сейчас раздражает до крайности, доводит невероятно, одним своим присутствием. И его слова, все вот это, как и вчерашний разговор с Ириной, вдруг задевают разом старую, чудом зажившую рану, обиду, которую Андрей так уверенно делал вид, что забыл. Говорит ядовито: - Знаешь, когда-то мне действительно нужна была твоя помощь, чтобы я никуда не влез. Теперь, понимаешь ли, все это немного неуместно. Где ты раньше был? Не думаешь, что сейчас немного поздно? Андрей все это говорит, но почти сразу жалеет - не стоило. Все это поднимать теперь было ни к чему, в этом уже нет никакого смысла. И все равно почему-то не сдержался. Марат становится серьезнее - вот так, он, почему-то выглядит совсем чужим, абсолютно незнакомым и непонятным. Он качает головой, пряча руки в карман куртки: - Не смог тогда - значит, выйдет теперь. Не переживай. Больше я также не ошибусь. Андрей почему-то чувствует себя до крайности уставшим. И Марат рядом делает только хуже, потому что теперь они друг для друга никто. И все то, что было раньше, уже не должно ничего значить, но так почему-то не работает. Просто не получается все это отпустить. Было просто отталкивать - иначе становилось страшно. Страшно довериться снова, чтобы в очередной раз остаться ни с чем и в этой удушающей пустоте. Но уходить Марат не хочет. И причин для этого не находится. - Почему? - впервые вдруг спрашивает Андрей. - Я сам хотел пришиться - это правда. Думаю, рано или поздно, это все равно бы случилось, так что я тебя не виню. Но почему ты тогда не помог? Мы ведь хорошо, вроде, общались. Марат на мгновение отводит взгляд, рассеяно вглядывается куда-то в сторону. Андрей смотрит туда же, подмечая играющих на качелях ребятишек. Почему-то в груди сжимает. Хочется, как и они - просто бегать и играть, радоваться приходящей весне, думать о чем-то легком и беззаботном. Но детство кончилось. Андрей завершил его сам. - Я надеялся, что так будет лучше. Что из-за отказа ты уйдешь, - Марат отвечает ровно, абсолютно невозмутимо, все также на Андрея не глядя. Из-за его слов - больно. До ужаса тяжело, кажется, что Марат его сейчас ударил - ровно под ребрами, с размахом, так, что захотелось согнуться пополам, хватая ртом воздух. Лучше бы так, наверное. Это было бы куда проще. - Чего сам не посылал, если я тебе так был отвратителен? Марат, наконец, на него смотрит. Криво усмехается, качая головой: - Ты никогда не был мне отвратителен. Наоборот. Не тупи, Андрюх. Сколько можно ходить вокруг да около? - О чем это сейчас? Почему ты... - такой непонятный. Жуткий. Почему ты ведешь себя так странно? - Зачем тебе все это? Где-то глубоко внутри, Андрею кажется, что он догадывается. Что там есть что-то, почти на поверхности, но он все никак не мог уловить, озвучить даже для самого себя. Марат касается пальцами его запястья. Сжимает на мгновение: - У меня остался только ты. Марат его отпускает. Разворачивается, оставляя Андрея совсем разобранным, растерянным. Пустым. Не выходит сказать ничего в ответ - почему-то просто не хватает слов. Может, это и к лучшему. Может, им вообще не стоит разговаривать.

***

Марат и правда за ним таскается, ходит следом, как привязанный. Андрей сначала огрызается, но потом привыкает: Суворову абсолютно до фонаря все его возражения, и это становится почти приятным. Андрей больше не чувствует себя так одиноко. Не настолько, как до этого. Между ними, все еще, остаются километры пространства, тени прошлого и непонятки будущего, но это, вроде как, первые шаги навстречу чему-то. Или Андрею так только кажется, хочется в это верить. Весна расцветает вокруг, наполняет город жизнью, дает какую-то невнятную надежду. Вокруг становится светлее и приятнее - от этого, на контрасте, Андрей впервые видит, насколько много мрачного поселилось в Марате. Тот, словно в противовес природе, больше походит на темную, жуткую тень у него за спиной. Он не заговаривает - на все вопросы отвечает насмешками, с этой кривой улыбкой-оскалом. Не пытается как-то взаимодействовать - просто идет рядом, разглядывая Андрея до ужаса внимательно. Это ощущается странно, непонятно, совсем сбивает с толку. Андрей молчит тоже, потому что он не знает, что теперь говорить. Марат встречает его утром, идет вместе в школу - обычно на расстоянии, просто фигура неподалеку. Также провожает потом домой, пару раз вылавливает его на пути за Юлькой. В этом есть что-то удивительно тревожное, почти пугающее, но Андрей так и не смог все это сформулировать. Просто что-то сломалось. И в этом сломанном мире они теперь такие. Сегодня он Марата видит на расстоянии от подъезда, в соседнем дворе - кажется, чуть-чуть до обычного места встречи не дошел. Суворов сидит верхом на ком-то, бьет, снова и снова. Андрей сначала теряется, застывает на несколько секунд - не видно, чтобы противник Марата хоть как-то сопротивлялся, но удары все не прекращаются, не останавливаются. Андрей подлетает сам, стягивает Марата с незнакомого парня, оттаскивает в сторону: Марат перестает сопротивляться почти сразу же, как узнает его. Тяжело дышит - у него по подбородку струиться кровь из разбитой губы. Парню пришлось гораздо хуже - Андрей с ужасом думает, что тут дело может дойти до больницы. Что-то с этим надо делать, но он почему-то застывает, обхватив плечи Суворова, чувствуя себя невероятно потерянным. Марат смотрит - его взгляд отсвечивает чем-то безумным, тяжелым. Кажется, что он все еще готов броситься в атаку, стоит только отпустить. - Чего ты? - тихо спрашивает Андрей. - Что он сделал? Марат качает головой: - Ничего. Сорвался, знаешь. Он улыбается - криво, ломано. Так, как теперь всегда. Андрей его встряхивает, трясет несколько раз, как тряпичную куклу - Марат никак не сопротивляется. Только цепляется окровавленными пальцами ему за запястье, дышит - громко и тяжело. - Ты его убить мог сейчас, ты понимаешь? Какого хера ты творишь? Марат смотрит на парня - тот все еще лежит, не шевелится. Кажется, он без сознания, и Андрей не понимает, что с этим делать. Что-то ведь надо, да? Марат пожимает плечами: - Ну, ты проверь. Вдруг и правда убил, а? - и смеется. Только в звуке нет ничего веселого. В нем вообще ничего нет. Андрей отталкивает Марата от себя подальше, чувствуя, как наполняется тело ужасом. Марат отходит на шаг назад, облизывает губы, выглядит каким-то невменяемым, практически безумным. Это все не по-настоящему, да? Все это. Андрей качает головой, почему-то ощущая, как подкатывает тошнота к горлу. Он тоже избивал людей: бессознательного Равиля, тогда в больнице, кого-то из разъедовских, в той драке. Но почему-то сейчас все иначе. Что-то такое было в Марате, что становилось тревожно - Андрей и сам не мог внятно осознать, что так сильно его беспокоит. - Чего так смотришь, ну? - Марат вытирает подбородок рукавом, усмехаясь - кровь размазывается по ткани куртки некрасивыми пятнами. - Вроде, он жив еще, что такого-то? А волновало бы, если б умер? Не сейчас. Я подумаю об этом потом, убеждает сам себя Андрей. Он находит рядом будку с телефоном, вызывает скорую. Марат покорно тащится за ним следом, выглядя почти скучающе, словно вся эта ситуация не вызывает в нем никаких эмоций. Курит - слушает, как Андрей бормочет адрес в трубку, бессмысленно оглядываясь по сторонам. - Пошли, - тянет его за собой Андрей, направляясь обратно к подъезду. - Тебя надо обработать. Марат не спорит. Кажется, хочет, но почему-то передумывает, только открыв рот. Поднимается на этаж, терпеливо ждет, пока Андрей откроет дверь. Молчит. Смотрит внимательно за каждым его движением и ничего не комментирует. Может и хорошо - Андрей старательно пытается успокоиться, взять себя в руки. У него не выходит - рядом с Маратом, теперь, так больше не работает. Приводит его в тесную кухню, усаживая на стул. Марат смотрит, темно и мрачно, оглядывается, словно пытаясь запомнить все, что его окружает. Он тут впервые, получается, вдруг осознает Андрей, доставая из коридора аптечку. Повод так себе. Но для них, как будто, подходит. - Сиди смирно, - командует Андрей, осторожно прикасаясь ваткой к подбородку, старательно стирая кровь. Марат только хмыкает, поначалу и правда не двигается. Потом его руки оказываются на бедрах, скользят выше, к талии - Андрей замирает, невольно нажимая на рану сильнее нужного, явно причиняя боль. Марата это не останавливает. Он смотрит - пронзительно, жадно, вглядывается Андрею в лицо, словно давно его не видел. - Какого хера руки распускаешь? - Андрей спрашивает тихо, убирая ватку от лица, напрягаясь всем телом. Марат тянет его ближе, утыкается вдруг носом под ребра, выдыхает - горячий воздух проникает под школьную рубашку, щекочет живот. Андрей не шевелится - все в нем застывает, дрожит от контакта. От этого странного, чудовищного утра. Надо бы уйти, оттолкнуть Марата. Но он почему-то не может. Разве ты еще не знаешь? Марат ему ничего не объясняет, а стоило бы. Может, тогда стало бы хоть немного легче. - Я устал ждать, - Марат говорит тихо, устало, поднимает голову вверх, упираясь подбородком в живот. - Скажи, как долго ты еще будешь меня ненавидеть? Андрей сглатывает, ощущая как к горлу подступает тошнота. Опускает руки на плечи Марата, сжимает - едва-едва. Марат не двигается, не отпускает, не отводит взгляда. В нем сейчас, на мгновение, Андрей видит что-то большее, кроме этой бесконечной тьмы. Словно он еще жив, его еще можно вернуть. И это, если честно, гораздо больше, чем все, что Андрей видел в нем до этого. Он отвечает: - Я не ненавижу тебя. Такого никогда не было. Марат хмурится. Андрей отстраняется, заканчивает обработку в тишине - в ней столько всего, что она оседает липким слоем на коже. Уходит мыть руки в ванну - Марат идет следом, смотрит исподлобья, следит за каждым его движением. Заговаривает, только Андрей закручивает вентиль, перекрывая воду: - Ты все это время меня нахер слал. Что поменялось? В этом вопросе есть что-то странное - Марат смотрит до жути напряженно, мрачно. Словно от ответа сейчас зависит вся его жизнь. Андрей пожимает плечами, разворачиваясь к нему лицом: - Ничего. Но ты явно не собираешься уходить, а я устал тебя отсылать. Марат выдыхает. В нем мелькает что-то отчаянное - темное, безрадостное веселье. Он качает головой, глядя пустым взглядом на крохотную ванную: - Хоть так, да? - О чем ты? Марат криво улыбается, пожимая плечами - все отчаяние с него уходит, пропадает в одно мгновение. Он прижимается плечом к косяку двери, скрестив руки на груди, смотрит прямо. Кажется, что ничего только что и не было, что Андрею это все показалось. Но это не так. Он просто пока не знает, что с этим делать. - Ни о чем. Значит, мы снова друзья, или еще нет? Скажи сразу, что нужно сделать, Андрюш. Я заебусь угадывать. Андрей подходит ближе. Вопрос колется, жжется, ответ на него кажется самым сложным в его жизни. Марат смотрит - разглядывает, почти непроницаемо. Только в глазах все еще видно что-то лихорадочное, тягучее. Что-то, чего никогда не было раньше. Вместе с Вовой умер и его брат. То, что осталось, сейчас стояло напротив Андрея, выжидая. И это было жутко, трагично, до ужаса печально, но даже так - он все равно Марату отказать не мог. - Начнем заново, - тихо говорит Андрей. - Я не знаю, как это все будет. Но я бы хотел попробовать. Что-то все равно неправильно. Неверно. Марат кивает, соглашается, но почему-то в его глазах видится насмешка. Андрей снова что-то упускает, снова чего-то не видит. Знать бы - что именно? Пока что у него никаких догадок. Они выходят из квартиры в тишине, идут вместе в школу, полностью пропуская первый урок. Андрей все пытается понять, что во всем этом было, осознать, насколько сильно Марат сейчас не в порядке, представить себя, рядом с ним, таким. Пока что, получается так себе. Марат курит рядом, разглядывает его, абсолютно не скрываясь. В нем сейчас бурлит какая-то странная энергия, что-то похожее на то, что было раньше - только теперь стало больше какого-то надрыва, чего-то тревожного и нервного. Андрею хочется его такого от себя отогнать, хочется все это закончить, но почему-то не хватает на это сил. Того парня на улице нет: Андрей думает, что скорая его уже забрала. Он косится на Марата - тот обо всей этой ситуации кажется, наоборот, не думает совсем. Ему это все абсолютно безразлично. Было ли также до этого? Андрей не знает. Следующие несколько дней проходят в этом же странном ритме - Марат таскается за ним тенью, они оба не знают о чем теперь говорить и это молчание гниет между ними провалом, причиняя боль. Может, это только у Андрея, потому что Марата, видимо, даже так устраивает. Это ненормально. Непонятно как. Что-то с этим нужно делать, но не ясно что именно. Андрей не выдерживает на четвертый день. Заговаривает, замедляя шаг около подъезда: - Куда ты сейчас идешь? Чем ты вообще теперь занимаешься? Марат пожимает плечами, бросая на него пронзительный взгляд - у него опять новый синяк на скуле. Было непонятно, когда вообще получать успевал - при Андрее, та драка была единственной. - Гуляю по району, хожу по вопросам Коневича. Дома сижу. Что мне еще делать? Марат говорит ровно, до крайности безразлично, но Андрею становится почему-то тоскливо. Кажется, теперь, во многом, они оба одинаково одиноки, оба не могут найти себе место в этом мире, когда рухнули все опоры. Он спрашивает, неловко пряча руки в карманы пальто: - Еще не нашел себе друзей комсомольцев? Почему-то от вопроса самому неприятно - он знает, на какой ответ рассчитывает. Это, так-то, совсем неправильно, не очень хорошо, но Андрей не скрывается от самого себя. Марат криво усмехается, качая головой: - Можешь не переживать - я там как белая ворона. Не мой круг общения, да и я им не особо нравлюсь. Группировщиков, хоть и бывших, не любят. Андрей хмыкает, щурясь от яркого солнца. Глаза немного слезятся, отчего становится немного смешно - кажется, что он так расчувствовался от разговора. Доля правды в этом есть, но Марату это знать необязательно. Андрей останавливает его около подъезда, осторожно прикасаясь пальцами к запястью: - Зайдешь? Если дел нет, конечно. Марат улыбается - криво, до странности неправильно, словно разучился. Андрей почему-то ощущает холодок по коже от этой улыбки, какое-то неявное волнение. Не отталкивает. Возможно, стоило бы. - Зайду. Думал, ты и не предложишь. Андрей ничего не отвечает - он думал также.

***

Ирина снова предлагает ему вернуться в музыкальную школу - Андрей отнекивается, сопротивляется, но мысль немного интересует, если уж совсем честно. Он не ходит уже несколько месяцев, только играл изредка до этого, у Марата, так что навык еще не утерян, но все же. Все же. Снова садится за пианино он опять у Суворова. Долго почему-то не может начать, обводит растерянно пальцами клавиши, совсем не понимая, что ему сейчас играть - Марат стоит рядом, за его плечом, смотрит внимательно, словно не может себе позволить упустить ни секунды. Это напрягает. Но Андрей не хочет его отгонять. Он наигрывает просто мелодию - получается что-то тоскливое, пронзительное. Потом, играет "Я тебя никогда не забуду" - подпевать не решается, Марат сзади молчит тоже, но Андрей чувствует, что песню он узнает. Седую ночь не начинает, потому что теперь это кажется чем-то запретным. Его небольшое выступление Марат никак не комментирует, только смотрит с какой-то невнятной, непонятной грустью, которую до этого Андрей ни разу не видел. Они потом в молчании пьют чай и почему-то становится до ужаса тоскливо - может, не стоило. Либо надо было выбирать что-то повеселее. Сейчас с Маратом они очень много времени вместе - Суворов теперь подсаживается к нему в столовой в школе, подходит на переменах, все также таскается следом по улицам. Теперь, зачастую, после таких проводов, они идут к Андрею - впервые, сегодня, к самому Марату. Тишины между ними становится все меньше и меньше, но это совсем не так как раньше - многие темы становятся запретными и их список растет и растет с каждым днем. Марат, например, ни слова не говорит по комсомол, ничего не упоминает про Вову, или про Айгуль, никак не затрагивает тему группировок - только интересуется, чтобы Андрей с ними никак не был связан сейчас. Сам Андрей молчит про маму, про Ирину, никак не вспоминает про Ильдара. Они могут говорить ни о чем, но все важное, самое главное, теперь недоступно и оттого появляется странное чувство пустоты. Словно в их общении сейчас нет ничего, но когда-то было и это чувствуется в сухих ответах и осторожных взглядах. Все еще не понятно для чего все это. Андрею кажется, что они усиленно пытаются реанимировать гниющий труп, воскресить нечто, что уже совсем не способно на жизнь. Усилия бесполезны, болезненны и не приносят ничего хорошего, но почему-то не хватает сил отступить. Марат - другой. Его все это очень поменяло и не сказать чтобы в лучшую сторону. И Андрей чувствует в этом свою ошибку, ответственность, от которой открестился так легко, кидая Марата в одиночестве. Для чего все это Марату остается загадкой. Он ничего не объясняет, просто следует цепным псом за Андреем, превращается в его тень и никак не собирается оставить его в покое. К сожалению, к присутствию рядом, даже такому, опустошающему, привыкаешь. Андрей теперь и сам не может от всего этого отказаться, связанный чувством вины и невнятной необходимостью. Дома у Марата они не задерживаются надолго. Кажется, Суворов не может там находится, поэтому они идут к Андрею, потом тащатся снова на улицу - за Юлькой. Так теперь проходят их дни, растянутые, размазанные непонятной мутью. В них - ничего. И от этого все еще тяжело дышать. Ирина, после ухода Марата долго о чем-то думает. Она с подозрением относится к Суворову, не очень одобряет их общение. Андрей все спрашивает почему, но Ирина не отвечает. Наверное, не знает точно что ответить. Это, на самом деле странно, потому что Марат всегда был из тех, кто людям нравится - бешеная харизма, притягательная внешность, невероятная яркость. Сейчас, от всего этого, только осколки. И они, как будто, наоборот пугают. Юлька к Марату относится с тем же обожанием, что и раньше. Она, кажется, единственная, кто не видит в нем ничего нового. Андрей хочет так же, но у него не получается, и он не знает, как вернуть, то, что было. Возможно ли это? Все это, между ними, хрупкое и непонятное, кажется, готово разорватся по швам от любого лишнего движения. Андрей этого ждет - потому что в этом слишком много тяжелого и мрачного. Он дожидается - и это ломает вообще все. Его самого в первую очередь. Они идут со школы вместе, как и до этого. Гвоздя видят издалека - тот идет по другой стороне улицы, показательно плюется в их сторону, скривившись. Андрей от этого замирает, чувствуя себя оглушенным - он знал, что будет что-то подобное, когда начинал заново общаться с Маратом, но почему-то все равно оказался не готов. Внутри него - буря. Он все еще Пальто, а не просто чушпан, он никого не подставлял, от улицы не отказывался полностью. Он - не Марат. Вот только теперь это не важно, верно? Того ситуация как будто забавляет. Марат ухмыляется, заснув руки в карман куртки, смотрит с секунду Гвоздю вслед. Потом - разглядывает Андрея, покачиваясь на пятках. Спрашивает: - Что, Андрюх? Хочется догнать и побить? Можем устроить. И улыбается - криво, ломано. Так как теперь всегда. От этого что-то внутри сжимается, въедается ядом в кости, заставляя Андрея на мгновение прикрыть глаза - он вдруг чувствует себя до ужаса злым. - За что его бить? - отвечает тихо. - За реакцию? Так все правильно. Ты крыса, а я с тобой таскаюсь. Иначе тут и быть не могло. Марат хмыкает. Ничего не отвечает. Андрей кипит. Ярости в нем становится слишком много, сильно. Все это тлело внутри и до этого, но сейчас почему-то становится только хуже - Зима его предупреждал. Он и сам знал, что начиная, даже такое, общение с Маратом, окончательно предает понятия улицы. Но все это было в голове, в мыслях, едва-едва уловимо. Теперь - это реальность. И Андрей впервые с ней столкнулся. Марату на все это похуй - он идет рядом, все такой же, лихорадочно веселый, словно ничего смешнее в жизни не видел. И это тоже подливает масла в огонь, Андрей ощущает себя совсем переполненным. Он ведь так и не сделал этого решающего шага, верно? До этого. Он так ни с чем сам и не завязывал. Марат все это сделал сейчас за него. Решил, просто потому что. - Завтра за мной не ходи. Хватит этого, - Андрей говорит в подъезде, ощущая как дрожат от еле сдерживаемой ярости руки. - И сейчас тебе пора. Я тебя к себе не звал. Марат усмехается - его глаза блестят тягучим мраком, затягивают безумием. Андрею всего этого - много. Это все просто слишком. Не стоило изначально влазить, не было во всем этом смысла. - Испугался? Так ты не переживай, - Марат подходит ближе, разводя руки в стороны: - в случае чего, так всем и сообщишь, мол я сам к тебе липну, ты по старой памяти не бьешь. Или побей, если хочется. Хочется, же, да? Давай, Андрюх. Может, отпустит? Андрей и правда не сдерживается - бьет, сначала в живот, потом в лицо. Два сильных, быстрых удара, от которых Марат даже не пытался защититься. И это почему-то злит только сильнее. Марат сгибается пополам, выдыхает. Проводит пальцами по скуле, ощупывая место удара. Хмыкает: - Чего так мало, Андрей? Ты и дальше хочешь, я же вижу. Он выпрямляется, смотрит - все также темно, мрачно. Андрей качает головой, вдыхает ртом воздух, ощущая, как гнев все растет, ширится, тянется изнутри волной. - Это все не имеет смысла - у нас не выходит. Я не могу тебя простить, не понимаю чего ты хочешь от меня. К чему это? У тебя совсем нет теперь гордости, за мной так бегать? Слова получаются холодными, жестокими. Андрей ожидает, что Марат его за это ударит, что ответит хоть как-то - тогда было бы легче ударить его снова. Но Марат этого не делает. Только пожимает плечами, засунув руки в карман: - Пока работает же. Что-то как-то у нас получается. - Ты двинулся. После всего что произошло - ты не в порядке. - Какой ты наблюдательный! Мне тебя похвалить? - Марат скалится, переступает с ноги на ногу, качая головой: - Дальше что? Поплачем вместе? Андрей подходит ближе, встряхивает Марата за плечи - его голова дергается, это выглядит почти смешно. Марат не сопротивляется - только хватается руками за его запястья, сжимая. Смотрит. Пронзительно и насмешливо. - Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? - Андрей спрашивает тихо, зло, ощущая себя до краев переполненным отчаянием. - Почему ты в меня вцепился? Марат хмыкает. Его взгляд вдруг становится темнее, наполняется чем-то мрачным, чудовищно опасным. Андрею бы отстраниться, но он застывает, чувствуя себя почти загипнотизированным. Секунда превращается в вечность - Марат скользит рукой по его горлу, к затылку, тянет на себя. Андрей подчиняется, сдается, совсем не понимая, что теперь. Разве ты еще не знаешь? Андрей слышит этот вопрос снова, в своих мыслях, ощущает внутри, словно вот сейчас, вот здесь, он наконец-то все поймет. - Так получилось, - Марат тянется ближе, удерживает его, сжимая только отрастающие волосы на затылке. - Иначе уже не будет. Андрей хочет что-то ответить, хочет спросить хоть что-то, но не успевает - Марат его целует. Андрей застывает, ощущая, как чужие губы прикасаются к его - это почему-то до ужаса грубо, они больно сталкиваются зубами. Марат кусает его за нижнюю губу, скользит языком в рот и его до ужаса много, всего этого - много. Андрей не отвечает, потому что не может понять, что все это значит, не может осознать какого хера происходит, не знает, что делать - это, получается, его первый поцелуй. Мысль почти ужасает, но он не успевает додумать дальше, потому что Марат толкает его к стене, прижимается всем телом, отстраняясь едва-едва. Андрей ошарашено моргает, сглатывает, пытаясь понять откуда все это взялось, что сейчас в принципе случилось. Марат смотрит - его взгляд, лихорадочный и безумный, скользит по лицу, и Андрею, отстраненно, становится любопытно: что он видит? Что? Почему-то он все еще Марата не отталкивает. Не пытается отойти, когда чувствует как Суворов проходится руками по его телу, не двигается, когда Марат тянется снова, целуя жадно, напористо. Его рот до ужаса влажный, горячий, Андрей зацикливается на этом, стопориться на том, что губы у Марата мягкие, сухие и это то, чего он никогда не должен был узнать. С ним такого еще не было. Внутри пусто и переполнено одновременно, он не знает как реагировать и поэтому реакции нет совсем. Марат целует его шею, Андрей зачем-то запрокидывает голову вверх, с трудом хватая ртом воздух. Это ненормально. Неправильно. Марат поехавший, совсем невменяемый, его завернуло окончательно и все это надо остановить. Андрей цепляется пальцами за его волосы, сжимает, но почему-то все еще не может оттолкнуть - Марат спускается губами по его челюсти, сжимает зубы на чувствительной коже. От всего этого внутри горит, Андрей с ужасом осознает, что возбуждается. Это конечная. То, что сейчас происходит - ужасно, потому что такого быть не должно. Этого не должно с ними происходить. Андрей должен вот так целоваться с девушкой, Марат - тоже. Но почему-то сейчас Суворов целует именно его и это не ощущается плохо. Наоборот. Совсем наоборот. И вот это осознание становится крайней точкой. Андрей все же Марата отталкивает - сильно, так, что тот чудом не падает. Вжимается в стену, ощущая себя до крайности растерянным, размазанным всем этим. Марат смотрит - разглядывает исподлобья, восстановив равновесие, криво улыбается. В этой улыбке есть что-то нездоровое, абсолютно бешеное, словно вот сейчас его совсем сорвало. И это жутко, это совсем неправильно. Андрей смотрит ему в глаза, но там ничего - тягучая, мрачная тьма, оголенная, вывернутая наизнанку. Все это кажется совсем нереальным, искаженным отражением, в которое заглянул по ошибке. - Какого хера? Ты, блять, понимаешь, что творишь? Марат пожимает плечами: - Понимаю. Очень даже. Жаль, что до сих пор нихера не понял ты. Андрей качает головой. Вытирает рот рукой, ощущая себя переполненным всем этим - Марат на жест только хмыкает, разглядывает до ужаса пристально. Губы горят. Кажется, все это оставит на нем следы. - Не подходи больше. Я не пидор, что бы ты себе ни придумал. Марат на его слова смеется. Ничего не отвечает - Андрей сбегает в квартиру, запирается на все замки тяжело дыша. Ему страшно. И он до сих пор возбужден. От этого, конечно, только хуже.