Без вопросов

— Да тебя ебёт, что это за девочка? Серёж, просто проголосуй и не еби мне мозги. — Я спрашиваю, потому что вдруг она мне понравилась, а вы с ней мутите. — Я с ней не мучу. — Или она твоя родственница. — Она не моя родственница. — Или… — Просто девочка из театра попросила за неё проголосовать, — закатывает глаза Арсений. — Куда делась культура просто делать вещи без лишних вопросов? Матвиенко выглядит изумлённым: — Я хоть раз что-то делал для тебя без лишних вопросов? — Вот именно! А может, я бы хотел, чтобы у меня в жизни был такой человек, которого просишь что-то, и он просто делает. Без! Лишних! Вопросов! — Это называется «ассистент», — морщит нос Серёжа. — Чё, деньги ему ещё платить? — вклинивается торчащий у кулера Антон. — Ты сам понял, кому это предлагаешь? — Действительно, чего это я, — с кислой миной причмокивает Серёжа и роняет себя на кресло. В дверях появляется значительно похорошевшая после грима рожа Позова. Заходит, как водится, с ноги и сразу начинает выёбываться: — Это так не работает, Арс. Это должен быть двухсторонний договор. Ты без вопросов делаешь что-то для меня, я для тебя. Сечёшь? Тогда да, тогда можно. Антон проходящего мимо Димку окидывает взглядом сверху и тыкает ему пальцем в макушку: — Вот тут покрасить забыли. От Поза прилетает по рукам: — Это я попросил не закрашивать сегодня. Чтобы начать путь к принятию лысения. — Ты бы деньги, которые этому психоаналитику отдаёшь, мог на ещё одну пересадку потратить, — отмечает Серёжа с кресла и зарабатывает за это осуждающий взгляд. — Нет, всё, я прекращаю бегать от реальности. Я попытался, не проканало, мне надо начать принимать штуки, от которых невозможно скрыться. Я это и без психоаналитика понимаю. Ничего не ответив, Серёжа только горестно вздыхает. Антон его в этом трагичном молчании поддерживает. Тяжело было видеть, как Димка страдал с этой пересадкой, как долго на неё решался, как потом восстанавливался, как ждал результатов, и самое паршивое — как радовался, когда волосы начали отрастать перед тем, как снова выпасть. Но жизнь, кажется, несправедлива. Эту осмысленную тишину ломает Арсений: — Шаст, сделаешь мне зелёный заодно? Пока ты там. И Антон улыбается своей самой нарочито услужливой улыбкой: — Да без вопросов! Среди целевой аудитории из одного конкретного человека этот ответ производит фурор. Арсений торжествующе подскакивает на диване: — Во-от! То, о чём я говорю! Единственный нормальный друг, а не сосиска! — «Поросячий хвостик», — протестует Серёжа. Дима машет руками как рефери, останавливающий матч: — Только не начинайте снова, умоляю, я ещё не отошёл от ваших вариантов того, куда можно ехать по кочкам. Серёжа, как настоящий друг (а не поросячий хвостик) просьбу выполняет и мгновенно переводит тему: — Арс, но ты же понимаешь, что ты ему за чай теперь услугу в ответ должен. — Это не так работает, — протестующе мотает головой Арсений. — Я для своего дорогого друга Антона Андреевича… — Осторожно, горячий. — Ай. Спасибо. Так вот, я для своего дорогого друга Антона Андреевича с радостью сделаю всё, о чём он меня попросит. Без вопросов! Но это не обязательно должно быть по очереди. — Смотри на него, съехать пытается! — тычет в Арсения пальцем Димка. — Ну уж нет, Шаст, давай ему услугу в ответ! А то он почувствует безнаказанность и ездить на тебе будет. — Будет-будет, — подтверждает Серёжа. — Его надо держать в ежовых рукавицах. Но тоже осторожно, а то ему это нравится. Неловко замерев у дивана со своим чаем, Антон мнётся и преувеличенно громко сёрпает, чтобы заполнить тишину. Вот тебе и подыграл разок. Можно, конечно, попросить эту королеву драмы подвинуться на диване, но судейская коллегия такой вариант не примет. Поэтому, чтобы не затягивать тишину надолго, Антон ловится взглядом с Арсением и кивает ему серьёзно: — Арс, без вопросов? — Без вопросов, — кивает Арсений в ответ. — Сыграй завтра на концерте в куклах с Позом вместо меня? У меня колено всё ещё болит… Арсений тут же поднимает свободную руку протестующе: — Тебе не надо ничего объяснять, Шаст. Без вопросов. Будет сделано. И вот эта глупость, эта мелочь, Антон ещё не осознаёт тогда, но она становится каким-то поворотным моментом, словно он этой просьбой закрепил договор, в который и вписался-то в шутку. Оно всё и есть шутка. Поначалу. Антон ещё не знает, во что это обернётся, когда, растянувшись на диване, ноет: — Арс, без вопросов? И получает в ответ: — Без вопросов. — Принеси мои сигареты из тачки плиз. Странно приучать себя не оправдываться за то, почему ты что-то просишь. Не пояснять, что тебе лень вставать, или спина болит, или охранник на проходной утром странно на тебя смотрел, и ты не хочешь больше с ним пересекаться. Но, наверное, со временем можно подсесть на такой способ выражения желаний — без оправданий. Психоаналитик бы его похвалил, если бы Антон к нему всё ещё ходил. Арсений тоже со своими запросами старается не наглеть. Просит раздобыть ему кофе по пути в офис или за новыми тапочками заехать (правда, несмотря на отсутствие вопросов, это не мешает ему раскритиковать обувную экспертизу Антона). Всё это сделать несложно, и Антон бы и без этого странного уговора и так везде заехал, если его попросить. Но вместе с тем, иметь какую-то свою фишку, какую-то только их штуку (кроме сраных шуток про фанфики) — приятно. Приятно шутить о том, что Димке с Серёжей не понять, каково это — иметь на подхвате братана, который всё за тебя порешает без вопросов. И когда всё потихоньку начинает меняться, оно начинает меняться так плавно, так незаметно, что Антон и сам не замечает, что температура в кастрюле растёт. Про лягушек, говорят, это миф, всё они замечают, а Шастун, выходит, глупее лягушки, потому что его совершенно не смущает, когда Арсений пишет: «Шаст, без вопросов? — и, получив реакцию с большим пальцем на сообщение, продолжает, — Я тебе пришлю штрихкод и адрес пункта выдачи. Можешь забрать там кое-что и оставить в офисе в шкафу? Только не смотри, что там». «Да без вопросов», — отвечает Антон и действительно ничего об этом не думает. Ну мало ли, там костюм для розыгрыша к первому апреля. Или пожизненный запас тапочек. Или лекарства от старческого маразма. Когда загадочная посылка оказывается у него, лежит на переднем пассажирском, в Антоне немного просыпается любопытство, мысль о том, что всё-таки можно и взглянуть. Останавливает его не столько честность и нежелание предавать доверие, сколько опасение, что найденное в тёмном пакете развидеть не получится. Вдруг там Арсений заказал себе какой-нибудь флюгегехаймен, и как ему после этого в глаза смотреть? Нет уж, пусть тайны личной жизни Арсения остаются тайнами, меньше знаешь — крепче спишь. А ещё не сболтнёшь ничего лишнего. Не зря же Арсений им настолько не доверяет, что даже не говорит, с кем он там встречается (спит? живёт? — о статусе отношений он тоже не докладывает). Значит, ничего из этого Антону знать и не нужно. Загадочный пакет лежит в офисном шкафу на полке с обувью все выходные, а с приездом Арсения пропадает — и Антон больше ничего о нём не слышит никогда. Вспоминает он о нём, только когда от Арсения прилетает следующая просьба. Утром целого дня съёмок Шастуна будит телефонный звонок. Перед тем, как взять трубку, он смотрит несколько секунд на экран телефона: Арсений практически никогда так ему не звонит. — Ал-ло? — неуверенно отвечает Антон, садясь на кровати. — Шаст, ты там выздоровел? — бодро, но как-то нервно интересуется Арсений. — Н-ну, так, — признаётся Антон. — Ты не волнуйся, я буду сегодня. Сорвать съёмку, тем более, со зрителями, ему бы в голову не пришло, как бы плохо он себя ни чувствовал. Но голос в трубке прерывисто вздыхает и говорит: — Без вопросов? — Без… вопросов, Арс. — Скажи Стасу, что ты не можешь сегодня сниматься. Супер хуёво тебе. Умираешь, надо перенести. Кажется, Антон чувствует, как у него физически начинает болеть горло — то ли от болезни, то ли от невозможности выпустить все толкущиеся в голове вопросы наружу. Ясен хер, это Арсению нужно отменить съёмку, но почему он не может сделать это сам? Потому что не хочет, чтобы ему задавали вопросы, а у Антона есть готовая отмазка? Что он там, на поезд опоздал? Да нет, он точно в Москве. Вчера был, по крайней мере. Может, срочно уехал? С семьёй что-то случилось? В театре форс-мажор? Или тоже со здоровьем, но что-то деликатное? Очень, очень хочется вывалить на Арсения всю эту гору рассуждений, но вместо этого Антон мямлит в трубку: — Понял. Стасу приходится соврать. Прям совсем соврать. Он долго и мучительно отговаривает Антона, напоминает, про арендованный зал, залог за который им уже не вернут, грозит гневом фанаток, приехавших специально из других городов, и всё это, кажется, физически делает Антону настолько плохо, что он сейчас действительно ляжет на диван и впадёт в виноватую кому. Самое ироничное в этом то, что как раз Арсению ничего не стоило бы гаркнуть в трубку: «я не могу приехать, отменяй» и отбрехаться без проблем. Но он передал эту честь человеку, который способен умереть от угрызений совести, как козочки умирают от испуга. И Арсений, видимо, сам это понимает, потому что при следующей встрече молча кладёт перед Антоном два билета на баскетбольный матч, на который его бы и так позвали. Тот билеты берёт — всё равно у него так и не придумался способ отомстить Арсению. Его просьбы ограничиваются мелочами, купи, принеси, уступи в микроавтобусе место в тенёчке. И только один раз он набирается смелости, чтобы попросить у Арсения встретить Иру из аэропорта. Арсений-то соглашается, а вот Ира — нет. У неё какой-то пунктик про то, что Попов её недолюбливает, хотя Антон и убеждал её раз пятьсот, что нет у него для этого никаких поводов. После финта с отменой съёмок Арсений как будто понимает, что перегнул палку, и больше ни о чём не просит как минимум пару месяцев. Когда Антон пытается всё-таки поднять вопрос о том, что это было, думая, что, вероятно, возникшая тогда проблема больше не беспокоит Арсения, последний смотрит на него с недоумением: — Шаст, без вопросов же. Настаивать смысла нет — ни разу в жизни Арсений Попов не выболтал врагу того, чего выболтать бы не хотел. Прижмёшь его к ногтю — соврёт, вывернется, как угорь, останешься стоять с пустыми руками и весь в слизи. Антон не хочет стоять весь в слизи — поэтому не лезет. Так, просто фоново переживает немножко. Но это странное чувство всплывает со дна, и Антон начинает переживать множко, когда глубокой ночью, листая рилсы на толчке, получает сообщение с незнакомого номера: «Шаст, это я. Без вопросов. Братиславская 12, я в Ростиксе. Забери меня, пожалуйста». А, ну раз «пожалуйста»… Антон с минуту пялится на телефон, а потом поднимает голову, рассчитывая увидеть напротив себя скрытую камеру. Это розыгрыш такой? Если это кто-то прикалывается, то прикол совсем не смешной: Антон будет полнейшим долбоящером, если поведётся и рванёт на другой конец Москвы посреди ночи, чтобы в лучшем случае уткнуться в закрытые двери, а в худшем явиться на свидание с какой-нибудь ебанутой сталкершей. Но также Антон будет конченым мудаком, если окажется, что это реально Арсений, и он бросил его в беде. А если с ним из-за этого случится что-то? Да сука. Приходится реально же всё бросать и срываться с места. Что этот козёл вообще забыл в Марьино? Почему такси не вызвал? Ну очевидно, потому что телефона у него нет. И денег, видимо, тоже. Господи, а вдруг его ограбили?! Антон вдавливает педаль газа в пол — в этом месяце не одному Серёже хвастаться дорогими фотокарточками с дорожных камер. Вот, Арса можно будет заставить штрафы оплатить. Только его для этого сначала спасти надо. Бросив машину там, где и парковаться тоже наверняка нельзя, Антон на негнущихся ногах направляется к обозначенном ресторану. Сердце колотится как ненормальное, выстукивает азбукой Морзе по рёбрам: нас тут ёбнут. И мы будем сами в этом виноваты. Потная ладонь скользит по ручке, когда Антон тянет на себя дверь. Хочется зажмуриться, чтобы не видеть прям так сразу, насколько сильно Антон ошибся, что вообще попёрся сюда. Зал обезоруживающе пуст, даже сотрудники за кассой не сильно оживляются, когда видят нового посетителя. И только пройдя чуть дальше, этот посетитель видит, что он тут не один. В углу у туалета, надвинув кепку на нос, действительно обнаруживается Арсений. Увидев его, Антон замирает, словно сам глазам своим не верит — настолько это развитие событий кажется маловероятным. То есть, из всех вариантов этот гусь реально выбрал написать Антону с чужого телефона и сидеть ждать его в обители жареных крыльев? Наконец отмерев, Антон всё-таки подходит ближе и отодвигает себе стул, заставляя Арсения поднять голову. Сразу же, как только его лицо появляется из-под козырька, становится понятно, что Антон разблокировал нового персонажа. Ему был знаком трезвый Арсений, злой Арсений, умиротворённый Арсений, и пьяный Арсений тоже в гости захаживал, но та его версия, которая хохотала и не могла перестать отпускать пошлые шутки. Этот, новый Арсений явно выпил больше. Движения у него заторможенные, а глаза красные. Эти красные глаза он поднимает на Антона и как-то странно поджимает губы, благодарно и виновато одновременно. — Спасибо, что приехал. — Тебе вот просто пиздец как повезло, что я поверил, что это ты. Арсений кивает в сторону стойки выдачи: — Ребята на кассе дали отправить смс-ку. — Почему не позвонить? — хмурится Антон. — Так проще было бы. — Я не был уверен в своих орал… ораторских способностях, — пожимает плечами Арсений. — Я… выпил. — Ага, но телефон мой при этом вспомнил, — с подозрением косится на него Антон, но в ответ получает лишь апатичное шмыганье носом и всё то же пожимание плечами. Арсений поднимается из-за стола, благодарит ещё раз сотрудников ресторана, шаткой походкой направляется к двери. Антон следует за ним, успев кинуть на стойку пятёрку за беспокойство. На улице Арсений засовывает руки в карманы и глубоко вдыхает сладкий от пыльцы тёплый воздух, пока ждёт дальнейших указаний. — Вон, через дорогу, — Антон указывает на Тахо. — Тебя нужно… домой отвезти? К Серёге? В полицию? От последнего слова Арсений ощутимо вздрагивает и мотает головой: — Зачем? Нет. Отвези меня на вокзал. — Ленинградский? — М-угу. — Арс. Арсений нехотя поднимает на него глаза, смотрит устало, но ничего не объясняет. — Что ты там делать будешь? Без телефона, без денег. — У меня поезд. После этого Арсений на диалог больше явно не настроен. Всю дорогу он смотрит в окно, максимально отвернувшись от Антона, и только один раз, когда они уже почти доехали, тихонько зовёт: — Шаст? — М? — отзывается Антон, с готовностью поворачивая к нему лицо. Но за этим ничего не следует. Арсений долго молчит и смотрит на него, как будто хочет что-то сказать, но не может подобрать слова, а потом качает головой: — Не. Забей. Высадив его на площади, Антон наблюдает, как покачивающаяся фигура пропадает в дверях вокзала, а потом проверяет расписание поездов. Ближайший Сапсан через два часа. Арсений, конечно, жаворонок, но вряд ли он стал бы заранее брать билет на такую рань. А значит, планирует полночи торчать в зале ожидания, лишь бы не приходилось смотреть Антону в глаза или, не дай бог, признаваться, что на самом деле произошло. И Антон ничего не может с собой поделать, но с этого момента начинает смотреть на него как на совершенно другого человека. Попавшего в какое-то дерьмо и слишком гордого, чтобы признать, что ему нужна помощь. Что в таких случаях принято подозревать? Связался с плохой компанией? На наркотики подсел? Да ну бред, это же Арсений Попов, он из них всех в самых интеллигентных кругах общается. А наркота — это вообще смешно, слишком он печётся о своей внешности и здоровье, чтобы подсесть на что-то тяжёлое, а лёгкое раздобыть может кто угодно в любой момент без лишней драмы. Осторожно расследуя это дело, Антон выясняет у Серёжи, что Арсений давно уже не ночует у него, снимает свою квартиру, кажется, и живёт там, ну… с кем-то. Не зная, что участвует в расследовании, Стас как-то жалуется на перекуре, что Арсений в последнее время совсем потерял концентрацию, несчастные полторы строчки неимпровизированного текста забывает, вечно какой-то помятый. В досрочный отпуск его отправить, что ли. — Может, у него какие-то проблемы в личной жизни, — аккуратно вкидывает Антон. — Да может, — вздыхает Стас. — А мы как ему с этим поможем, если он ничем не делится? Он мне чётко обозначил границы, за которые мне не надо лезть — я и не лезу. Но если из-за этих границ что-то в мою работу лезет, мне что, сидеть и терпеть? — вопрошает Стас и тут же сам себе отвечает. — Ну да, видимо, сидеть и терпеть. Тактика так себе, но Антон при этом сам ничего лучше придумать не может. Если начать на Арсения давить — опять же, полные слизи руки. Всё, что остаётся — это стиснуть зубы и быть хорошим другом. Сглаживать его косяки, подхватывать шутки, выдёргивать его на поверхность, когда замечаешь, что он опустился куда-то на дно. Вроде как всё это стандартные штуки, но Антона они бесят неимоверно. Каждый раз, стоит подумать, что он отпустил эту ситуацию, снова наступает момент, когда Арсений уходит в себя, и хочется трясти его за плечи, крича: — Да поговори ты со мной! Но не поговорит же. Поэтому да, тупорылая тактика «сидеть и терпеть» — это всё, что остаётся. Сидеть, и терпеть, и ждать, когда очередной случай вынудит Арсения обратиться за помощью, как бы паршиво это ни ощущалось. Антон не думает об Арсении постоянно, но когда думает, чувствует укол вины за то, что делает недостаточно. И ещё — какое-то странное чувство, которого раньше не было, и которое он никак не может расшифровать. Как ни странно, после инцидента в Марьино всё словно приходит в норму. Просьбы Арсения снова превращаются в невинные заказы кофе по пути в офис, никаких безумных сообщений с незнакомых номеров. Антон позволяет себе выдохнуть: что бы это ни было, кажется, оно миновало. Арсений большой мальчик, деньги есть, связи тоже, сам может разобраться с любыми своими проблемами. Немного обидно, что он предпочёл скрыть это от друзей (они же всё-таки друзья, да?), а ещё, конечно, любопытство гложет, но с этим Антон справится. Главное, что у Арсения, всё хорошо, и он больше не… Арсений звонит ему за две минуты до полуночи. — Алло, Шаст, без вопросов? — Я… э-э… да, — растерянно отвечает Антон, плечом придерживая телефон, пока пытается запихнуть коробку с пиццей в холодильник. — Мне нужно переночевать у тебя сегодня. Не то чтобы квартира Шастуна была похожа на комфортабельный отель, особенно за день до назначенного визита уборщицы, но в принципе положить человека на диване в «гостиной» можно. Вопроса, почему Арсений не снял себе комнату в отеле, не возникает — о его жадности… кхм, простите, экономности, легенды ходят. Но вот то, что он не обратился к Серёге — тревожный звоночек. Не хочет, чтобы Матвиенко о чём-то знал, или наоборот, он уже о чём-то слишком много знает, и Арсений не хочет получить «я же говорил» на ужин? — Эм-м, ладно, я внесу тебя в список посетителей внизу тогда, — а что ему ещё остаётся? — Адрес прислать? — Я в чате нашёл уже, — отвечает Арсений и отключается. На пороге он возникает довольно быстро — явно не из Марьино ехал. Возможно, даже уже по пути к Антону ему звонил, так, приличия ради, поинтересоваться, не будет ли тот против незваных гостей. — Проходи, — вздыхает Антон, пропуская его в квартиру. — Тапочки… э-э… тапочек нет, сорян. Зубной щётки тоже. Полотенце найду, может быть, но ничего не обещаю. — Вау, да у вас просто пять звёзд, олл инклюзив, — саркастично отмечает Арсений, но это не мешает ему сразу же сбросить кроссовки и пройти вглубь. — Не Мариотт, и даже не Матвиенриотт, — соглашается Антон, закрывая за ним дверь. В этот раз Арсений не выглядит подавленным, скорее, немного напряжённым, но с беглого взгляда Антон бы не догадался, что что-то не так. — А Ира дома? — растерянно интересуется Арсений, осмотрев кухнегостиную и заглянув в пустую спальню. — Ира… Не живёт здесь уже полгода, наверное, — говорить это вслух почему-то странно. Они не особо ударялись в обсуждение личной жизни, и теперь непонятно, кому из них должно быть неловко, что Арсений не в курсе. — Я думал, вы сошлись обратно, — поясняет Арсений и кидает свой рюкзак у дивана. — Я помню, что она съезжала, просто подумал, если вы решили снова встречаться… Ага, ещё одна вещь, которую придётся проговорить вслух, хотя не хочется, потому что это сделает её реальной. — Мы сами не знаем, что мы решили, — вздыхает Антон. — Договорились не торопить события, типа посмотрим, как оно снова пойдёт, и вот чёто оно не идёт особо. — Но в отпуск она с тобой ездит, — отмечает Арсений, и в его интонации слышится еле заметное… желание уколоть? Неужели Ира была права со своими догадками про антипатию? — Это я её попросил, — врёт Антон, не задумываясь, — мне нужно, чтобы в прессе периодически мелькало, что у меня всё ещё есть кто-то, нахуй не хочу обратно во все эти списки самых завидных женихов, и на вопросы про личную жизнь отвечать. Арсений хоть и кивает, но, кажется, не слушает его совсем. — Мыло в вашем отеле хоть есть? Руки помыть дадут? — Мыло в ванной, пицца в холодильнике, сам всё найдёшь, — морщится Антон и отправляется на поиски если не лишнего комплекта постельного белья, то хотя бы ещё одной подушки и одеяла. Подушку ладно, с кровати можно пожертвовать, а вот с одеялами сложнее, Ира покупала себе специальное утяжелённое, и увезла его с собой. — Арс, а тебе подойдёт плед… — Антон делает шаг из спальни и замирает на пороге. Арсений в ванной, но дверь не закрывал, и сейчас, стащив с себя свитер, он остаётся в одной майке, пытается разглядеть в отражении огромный лиловый синяк, растекающийся по лопатке. Их взгляды встречаются в зеркале, и Антон ничего не спрашивает. Поэтому Арсений ничего не врёт. Сглотнув, Антон продолжает: — Плед, говорю, покатит? — и, получив в ответ сдержанный кивок, всё-таки решается предложить. — Мазь от синяков надо? Мало ли, человек в своём театре где-то лазил и наебнулся. Удивительно вообще, что этого раньше не произошло, вон он на Историях… — Давай, — негромко соглашается Арсений. Теперь за его сдержанностью Антон может разглядеть и усталость, и тихое отчаяние, и всё то, что при первом взгляде он перепутал со спокойствием. Но Арсений не спокоен, на самом деле он в ужасе. Господи, как Антон в это влип? Какая-то безвыходная хуйня получается — о чём бы он ни догадывался касаемо происходящего в личной жизни Арсения, рассказать он всё равно никому не может, потому что у него фактов нет. А как эти факты получить, если любая попытка начать задавать вопросы явно лишит его того и так зыбкого доверия, которое между ними с Арсением сейчас существует? Прислонившись к дверному косяку и спрятав руки за спину, Антон молчаливо наблюдает, как Арсений умывается, разбирается с плечом и укладывается на диван прямо в одежде, укрывшись до подбородка. Получив кивок в ответ на вопрос, вырубать ли свет, Антон тянется к выключателю, но замирает, так и не коснувшись его пальцами. Ну ладно без вопросов, но не совсем без предложений же? Он ловит напряжённый взгляд Арсения и набирает воздуха в грудь, чтобы всё-таки вытолкнуть из себя слова: — Мне жаль, что вся эта хуйня с тобой происходит. Арсению, судя по всему, заставить себя что-то ответить не легче, но он всё-таки говорит хрипло: — Спасибо. Всё-таки выключив свет, Антон разворачивается и уже готовится закрыть за собой дверь в спальню, как с дивана доносится: — Шаст. — М? Арсений молчит долго и напряжённо, и Антон уже думает, что он передумал что-то говорить, как тогда в машине, но темнота даёт сил, и он всё-таки продолжает: — Ты не жалеешь, что вы расстались? Ну наконец-то, хоть один вопрос, на который Антон знает, что отвечать. — Нет. У нас с Ирой такая ситуация, что вроде по отдельности мы клёвые ребята, я классный, она тоже, но вместе… говно какое-то, если честно. Я если и жалею, то только о том, что раньше не отпустил её жить свою жизнь. — Так ты и не отпустил, — резонно замечает Арсений. Ай. — Ну… Да. Но мы к этому варианту явно ближе сейчас, чем к свадьбе и детям. Я думаю, мы оба понимаем, что нам не по пути дальше, просто пока нам удобно продолжать тусить вместе — мы тусим. Но как только в её жизни появится кто-то, кто будет готов ей дать семью и вот это всё, что она хочет, я отпущу. Я обещаю. — Или в твоей? — неожиданно добавляет Арсений, и Антон в этот момент так понимает, как же сильно он избегал мыслей о том, чтобы с кем-то ещё встречаться. Знакомиться, притираться, привыкать… ой, бля, лучше без этого всего. Но исключён ли такой вариант, где он тоже в кого-то влюбится? Нет, конечно. И более того, прямо сейчас, в этой комнате, он заинтересован в том, чтобы провести параллель с Арсением, поэтому он уверенно кивает: — Или в моей. Помнишь, как Позов про лысину свою говорил? Иногда нужно иметь яйца принять неизбежное, признать поражение и жить дальше. Держаться за то, что делает тебе больно — хуйня из-под коня. Тем более, когда где-то там реально есть человек, который подходит тебе больше. Арсений отвечает ему каким-то странным бормотанием, в котором пару секунд спустя мозг запоздало расшифровывает «спкойнойнчи», поэтому Антон желает спокойной ночи в ответ и всё-таки отправляется к себе в кровать. Спать. И думать, не ляпнул ли он хуйню, которая всё сделает только хуже. Робкие попытки разузнать про ситуацию Арсения чуть больше он всё же предпринимает. Серёжа нехотя признаётся, что всё-таки знает больше, чем выдал в первый раз. — Я его мужика один раз всего видел, когда он его до павильона подвозил. Саша какой-то, вроде. У Антона глаза лезут на лоб: — Шульгин? Арс с Шульгиным встречается?! — Та нет, — отмахивается Матвиенко. — В смысле, может, Шульгин и думает, что они встречаются, но это так, э-э, мечтать не вредно, знаешь. — А Саша его этот, он, ну, известный какой-то? — Ну я лично его не знаю, — пожимает плечами Серёжа. — Мне кажется он не публичный, бизнесмен какой-то. Но это я уже додумываю, Арс нихуя же не рассказывает никогда. Больше ничего из Серёжи выпытать не получается, не расскажет же он больше, чем знает. Может, кто-то ещё из офиса что-то видел, но ходить и расспрашивать всех про личную жизнь Арсения Попова — так себе идея, особенно если не хочешь быть неправильно понятым. Чтобы не сидеть сложа руки, Антон предпринимает неуклюжую попытку как-то после работы зазвать Арсения поехать с ними на матч, но в ответ получает только снисходительный взгляд. — Шаст, пожалуйста, выключи этот свой режим заботливой наседки, — негромко просит его Арсений у лифта. — Я не голубь с перебитым крылом, которого ты подобрал у себя на балконе, и теперь должен выходить. Я к тебе обращался, потому что думал, что ты не будешь задавать вопросы. Антон агрессивно пожимает плечами, убрав руки в карманы: — А я и не задаю никаких вопросов. — Знаю, — вздыхает Арсений и нетерпеливо давит на кнопку вызова лифта, как будто от этого он приедет быстрее. — Ты делаешь вещи ещё хуже. — Какие это? — Заботишься. Трям лифта разрезает этот удивительно неприятный, и вместе с тем тёплый диалог, и Антон молча тяжёлым взглядом провожает Арсения, пока двери лифта не скрывают его лицо. Заботится. Ну да. Ну наверное. И чего. Зачем об этом говорить так, как о чём-то плохом? Разве заботиться о людях это не базовая установка человеческого мозга? Разве Стас не заботится о них, когда старается подряд не ставить полные съёмочные дни там, где этого можно избежать? Разве Димка не заботится о Серёже, когда вместе с пиццами и крылышками заказывает ему сраный салат и колу зеро? Разве сам Арсений не заботится о них, когда привозит кофе всем, а не только себе? Разве это, блядь, не база, быть друг к другу добрее? Хули ему не так тогда? Так или иначе, метод Арсения работает. Помогать ему больше не хочется, пусть себе ебётся как считает нужным! Что у Антона, своей жизни, что ли, нет, чтобы за неё переживать? Вот он о себе лучше позаботится. Зубы вылечит, в отпуск слетает. А Арсений пусть нахуй идёт со своим… Внезапный звонок в дверь заставляет Антона натурально подпрыгнуть на месте. Он этот звук практически никогда не слышит, все курьеры проходят через домофон, а даже если проскользнут мимо него, уж консьержка-то допросит, кто и куда. Может, Ира решила, что проще будет отсюда вдвоём поехать, но забыла предупредить? Когда Антон открывает дверь, ему сложно вместе с ней не открыть и рот — от неожиданности. Ну да, он же сам вписал Арсения в список посетителей, но кто бы думал, что тот этим воспользуется как приглашением. — Привет, — говорит Арсений и вытирает ладонью мокрое лицо — противный зимний дождь делает погоду совершенно невыносимой. — Привет, — Антон слышит, как собственный голос звенит эхом, отдаваясь от стен коридора, но почему-то не пускает Арсения в квартиру. Справедливости ради, тот и не просил войти. Он просто стоит и смотрит как-то странно, серьёзно, Антону прямо в лицо, словно что-то пытается в нём разглядеть, прочитать, понять. Хрен знает, что там сейчас написано, кроме недосыпа и удивления. — Шаст, — голос Арсения звучит хрипло, ломается посреди слова. — Без вопросов, ладно? Последний раз. Только реально без вопросов. — Ну… ну допустим, хорошо, — вздыхает Антон. — Без вопросов. — Поцелуй меня, пожалуйста. Антон уверен, что Арсений почти шепчет, но всё равно кажется, что его голос грохочет в пустом коридоре, прыгает, отражаясь от всех поверхностей, вырывается наружу, окутывает всю Москву, колотится в его барабанные перепонки. Неумолимо, с топором. А вот и Джонни. Зачем? Чем это тебе поможет? Это должен быть именно я, или я просто под руку попался? Ты ради этого сюда в четыре часа утра под дождём припёрся? Это всё вопросы, которые Антон задать не может, и даже если бы задал, никто бы ему на них не ответил — по крайней мере, честно. Поэтому он смотрит Арсению в глаза своим самым усталым и невпечатлённым взглядом из всех, которые может изобразить, а затем слегка наклоняется и безжизненно прижимается губами к его рту. Он бы, может, и поцеловал Арсения по-настоящему — в другой ситуации, с другим посылом. Пьяным на яхте на Босфоре, под звёздами, под несущуюся с палубы музыку. На крыше отеля в Пятигорске с потрясающим видом на ночной город. Да хоть в примерочной, в гримёрке, в туалете. Он бы, может, и поцеловал Арсения, он думал об этом раньше, так, чисто гипотетически, но никогда в этом сценарии его не испытывали как безотказный манекен, и это почему-то… обидно. Ну нет. Знаешь что. Какой смысл делать что-то хуёво из вредности? Из вредности нужно делать что-то отлично. Шумно вдохнув носом, Антон обхватывает лицо Арсения обеими руками и тянет на себя. Раскрывает губы, и губы Арсения послушно следуют за ним, принимая чужие правила, словно он согласен на всё. В нос бьёт запах джина. Понятно, он даже не заслужил поцелуй с трезвой версией Арсения Попова, это он где, на уровне со всеми теми поклонницами, с которыми Арс спал пачками несколько лет назад, когда ещё не терял надежды убедить себя и всех вокруг, что ему нравятся женщины? Вот так вот, пока фанатки пишут фанфики о их неземной любви, Антон на самом деле стоит в этой иерархии не выше какой-нибудь Даши-Маши-Ксюши из Зажопинска. Поэтому он целует почти агрессивно, словно всю свою обиду хочет выплеснуть. Нет искр и фейерверков, нет заходящегося в истерике тахикардии сердца, есть только лицо Арсения в его ладонях, которое хочется сжать до хруста, до того, чтобы оно рассыпалось пылью. И единственное, что Арсения спасает от этой участи — это то, что где-то за спиной Антона в квартире принимается звонить телефон. Только поэтому это последнее безвопросное одолжение оканчивается без жертв. Отпустив чужое лицо, Антон разворачивается и отправляется искать, где он бросил чёртов айфон. В зеркале прихожей ловит отражение Арсения, растирающего губы — то ли растерянно, то ли недовольно. — Я просто хотел кое-что проверить, — кричит Арсений ему в спину. — Я не спрашивал, — холодно бросает Антон в ответ и берёт трубку. — Да? На том конце оказывается консьержка. — Антон Андреевич, тут какой-то мужчина вломился, сказал, что к вам, но его нет в списках, я пыталась его остановить, но он просто мимо прорвался… Мне вызывать наряд? — Нет! — вскрикивает вдруг оказавшийся рядом Арсений. Антон приподнимает брови и прикрывает микрофон рукой: — Ты знаешь, кто это? — Предполагаю. Не надо полицию, я тебя умоляю, Шаст. Блядь, ну и вот что тут делать? Стоически принять то, что незнакомый агрессивный мужик ломится к нему в квартиру с непонятно какими намерениями, только потому что Арсений не хочет, чтобы у него были проблемы с ментами? А если он порешит их тут обоих? — Пока не вызывайте, — вздыхает Антон, — но повисите на линии на всякий случай, если что, я скажу. Или, ну, крикну там. Хочется пойти хотя бы нож на кухню взять, но вдруг это спровоцирует этого неадеквата? Возможно, стоит закрыть дверь и говорить с ним через несколько листов металла. Но Арсений опережает его, вылетая в коридор, проследовав за ним. Антон понимает, что в принципе уже поздно. Дверь закутка с лифтом с грохотом бьётся о стену, явно от пинка, и из неё вылетает какой-то амбал в расстёгнутой кожанке поверх майки. Арсений бросается к нему навстречу. — Саш! И правда Саша. И правда не Шульгин. — Серьёзно, Арс? Серьёзно? — как только первые слова покидают рот незваного гостя (хотя Арсения сюда тоже никто не звал), Антон выдыхает: эта двухметровая махина звучит так, как будто вот-вот заплачет. — Это не то, о чём ты подумал, — машет руками Арсений, врезается в своего Сашу, пытается затормозить его на пути к двери квартиры, из-за которой робко выглядывает Антон. — Ты издеваешься надо мной? «Между нами ничего нет, Саш», «ты параноик, Саш, что ты себе выдумал на пустом месте?», «Шастун последний человек вообще в мире, к которому меня надо ревновать». Ауч. Прям последний? Не предпоследний даже? Ещё ниже Даш, Маш и Ксюш, выходит. — Но между нами правда ничего нет, — не оставляет попыток остановить его Арсений. — Мы просто друзья. — Часто ты к просто друзьям в пятом часу утра заявляешься? — Блядь, да! — начинает злиться Арсений в ответ. — А к кому я ещё должен заявляться, когда ты меня из квартиры посреди ночи выпиздил? Антон предпринимает робкую попытку вмешаться: — Между нами правда ничего нет! Саша поднимает на него налитые кровью глаза: — А ты вообще ебало завали, слышь! — и переключается на Арсения. — Поехали домой, там поговорим. Ага, чтобы он без свидетелей мог Арсения хоть ногами отпиздить? Ну уж нет. — Он никуда с тобой не поедет, — не отступает Антон, но удар под дых (метафорический! по крайней мере, пока что) приходит откуда не ждали. Арсений оборачивается на него, обжигает взглядом, шипит: — Шаст, не вмешивайся, ладно? — Арс, ты охуел? Какой «не вмешивайся»? Я тебя щас отпущу, а он тебя прямо в тачке придушит. Может, Арсений боится сказать словами? Антон еле заметно вытаскивает из кармана телефон, чтобы напомнить ему, что консьержка всё ещё на связи. Но Арсений ломает всё на корню: — Не надо никого вызывать. Отключись. Мы сами разберёмся. Никто никого не задушит. А что… а что с ним сделаешь? Насильно у себя не оставишь, это сделает всё только хуже, наверное. Всё, что Антону остаётся — это беспомощно торчать у двери и смотреть, как две высокие фигуры исчезают за дверью, ведущей к лифту. Как только Антон, извинившись, сбрасывает звонок от консьержки, телефон звонит снова. На этот раз это Ира, она спрашивает: — Ты меня заберёшь, или мне такси до аэропорта брать? И Антон мямлит растерянно: — Я заберу. Вся эта ситуация изрядно портит ему отпуск. Не лететь из-за этого странно, и лететь странно, и вообще, как бы он ни поступил теперь, он рискует знатно проебаться. Расскажет кому-то — будет мудак, не расскажет — будет долбоёб. В полицию Арсений, понятное дело, обращаться не хочет, потому что проблем для своего мужика не хочет, но в первую очередь это проблемы для него. Как-то Антону никогда не приходилось задумываться, как умные и уверенные в себе люди оказываются в таких отношениях, где на них орут, пиздят их, обвиняют во всех грехах мира, а они почему-то это терпят. И уж точно из всех своих знакомых он бы последним заподозрил Арсения в том, что тот может вот так беспомощно застрять с каким-то махровым абьюзером. Выходит, логика тут не очень работает, да? Но самое тупое в этой ситуации, в которой он должен волноваться за безопасность Арсения, — это то, что Антон раз за разом мыслями возвращается совсем к другому. Зачем Арсений попросил его поцеловать? Он сказал, что хотел что-то проверить, экспериментатор хуев. Но какая из составляющих этого эксперимента была неотъемлемой. Время? Место? Антон, всё-таки? Антон-всё-таки, наверное, должен чувствовать целую россыпь разнообразных чувств или хотя бы иметь ряд мнений по поводу произошедшего. Он чувствует злость на Арсения за то, что тот втянул его в какую-то свою драму, не потрудившись ничего объяснить. Чувствует тревогу из-за того, что они целовались прямо в коридоре, и это могло остаться на камерах. Ему лестно, что арсеньевский мужик посчитал его достойным объектом для того, чтобы ревновать Арсения, и ещё более лестно, что сам Арсений, этот ценитель всего прекрасного и изящного, рассмотрел такой неизящный вариант как Антон, мать его, Шастун. Но раз за разом перебирая содержимое черепной коробки, Антон убеждается, что не чувствует, на удивление, удивления. Мысль о них с Арсением вместе за столько лет успела так набить оскомину, что ей, кажется, невозможно было бы удивить Антона ни в какой форме. Смутить, выбесить, подколоть, раззадорить — но не удивить. Не то чтобы Антон сам об этом совсем не думал. Он не про всех знакомых, конечно, такие вещи думает, а только про тех, про кого ему миллион миллионов раз изо всех щелей орут, что они созданы друг для друга, смотрят как-то по-особенному и вообще стопудово давно тайно обвенчались. Доля правды в этом есть — не в секретном венчании, конечно, а в том, что терпеть все нюансы Арсения Попова, и не просто терпеть, а находить их очаровательными, может ограниченное число людей на этой планете, и Антон — один из них. Но это же не значит, что нужно всё бросать и сосаться прямо… — Ты ложиться ещё не собираешься? — Ирина замотанная в полотенце голова высовывается из-за двери спальни. — Я уже лежу, — вяло отзывается Антон, не поднимая взгляда от телефона. — Я фумигатор у тебя украсть хотела, меня вчера ночью сожрали живьём. — У тебя и так эта, как её, сетка над кроватью, опусти её просто, и никто тебя не сожрёт. — Вот так, да? Я потеряла фумигаторные привилегии, когда рассталась с тобой? — Когда выбрала спать на кровати, а меня на диван выгнала, — поправляет Антон. Ира ничего не отвечает, только сдержанно желает ему спокойной ночи и закрывает за собой бамбуковую дверь, оставляя Антона наедине со своими мыслями. А о чём они были? Что-то про «всё бросать и сосаться». Он гладит экран телефона пальцем, кружит по нему, скребёт ногтем, а потом выдыхает и всё же открывает диалог, горизонт событий которого так и не может покинуть. «В следующий раз я бы хотел поговорить с тобой нормально вместо того, чтобы целоваться в подъезде. Или хотя бы перед тем, как». Всё, мяч у противника. Пусть ебётся с ним теперь как хочет. Пусть воспринимает это как намёк, как просьбу, как угрозу. Как, блядь, угодно пусть воспринимает, но в следующий раз, когда они увидятся, Антон задаст ему все вопросы на свете, и это их тупое правило не будет работать больше никогда. Но когда они видятся в следующий раз, вокруг куча народу, расписание плотное, давайте поживее, не рассиживаемся, у нас ещё три гостя сегодня. Антон всеми правдами и неправдами пытается если не вывести Арсения на разговор, то хотя бы напомнить о существовании — своём и того зачерствевшего уже от давности сообщения из отпуска. Но когда он отправляет в тот же диалог какой-то дурацкий стикер, тот остаётся проигнорированным. — Я там тебе прислал кое-что, — наконец, набирается смелости Антон в грим-паузе. Но Арсений на него даже не смотрит (правда непонятно, насколько это намеренный шаг): — Сорян, я основной телефон сегодня дома забыл. Бля, ну отлично. Всё без толку, даже если его прижать к стене, отвертится и скажет, что ничего не видел. Хотя вот же у Антона в диалоге отмечено, что сообщение прочитано… и стикер тоже. Странно. Не то чтобы Антону в новинку, что Арсений Попов врёт, просто почему-то неприятно колет тот факт, что Арсений Попов врёт ему. Съёмочный день изнурителен, и когда последний гость уезжает, Антон уже думает оставить эту затею с разговором, но представляет, как ворочается ещё одну ночь без сна и перебирает в голове слова, которые скажет… завтра? через неделю? через год? Нет, он так ёбнется. — Арс, мы можем поговорить уже? Арсений оборачивается почти испуганно, сверлит Антона напряжённым взглядом, явно ищет отговорку. Вот-вот скажет, что торопится, опаздывает на поезд, умирает, поэтому Шастун предусмотрительно подсекает: — Это недолго, я не собираюсь заводить выяснение отношений на три часа. Можем в машине поговорить, если тут боишься. Хочешь, подвезу тебя куда тебе надо? Рука Арсения на дверной ручке теряет хватку, но не сползает с неё окончательно, словно у Антона вышло заполучить его внимание, но только секунд на десять. — Шаст, давай мы вот как поступим… Концу этого предложения так и не суждено увидеть свет, потому что из коридора несётся какой-то топот и гул неясных возмущённых голосов, а затем рёв, достойный пробудившегося на дне океана древнего бога: — Где он, блядь?! Судя по тому, как быстро Арсений отскакивает от двери, он узнаёт этот голос мгновенно, и уже поэтому Антон узнаёт тоже. Одна за другой трещат и грохочут с ноги открываемые двери, пока не приходит черёд той самой двери, которая отделяет их от надвигающегося хаоса. Хаос врывается в кабинет ураганом, штормом, селевым потоком, переворачивающим мебель на своём пути, и сцена перестаёт быть реальной. Камера, мотор — две толстенные ручищи хватают Арсения за грудки и отрывают его от пола, заставляя пятки волочится по ковру, а белые тапочки — беспомощно раскинуться у двери носами в разные стороны. Шкаф от встречи с человеческой спиной, вздрагивает, бессильно всплескивает своими хлипкими дверцами, рокочет и звенит листопадом памятной мелочёвки, сыплющейся с полок. — Ты меня за долбоёба держишь? Ты думал, я не узнаю? Арс, ты думал, я настолько тупой, да? В руке у Саши зажат Арсов айфон, он потрясает им, суёт Арсению в лицо, лупит им по щекам, а потом отшвыривает куда-то в угол, чтобы освободить руки и бить уже кулаками. — Саш, это не то, что… Звуков слишком много. В гомоне и панических криках за дверью тонут главные: сдавленный крик Арсения, а затем отвратительный влажный треск костей. Антон пытается ухватиться за наносящую удары огромную руку, остановить её, повиснуть на ней, но его отшвыривает к двери как раз тогда, когда в кабинет пытается пробиться Денис. — Вызывай охрану! — кричит кто-то на другом конце коридора. — Да нахуй охрану, ментов сразу! — орёт Денис ему в ответ. Арсений даже не сопротивляется, висит у Саши в руках, как тряпичная кукла. Всё лицо у него в крови, она льётся на рубашку, на диван, на светлый ковролин. Кулаки, которые месят его лицо, тоже скользкие от крови, и с каждым ударом они всё меньше похожи на человеческие руки, которые способны на что-то, кроме разрушения. Раз за разом они врезаются в лицо Арсения с такой яростью, будто хотят это лицо у Арсения отнять, разорвать, развоплотить. Как будто хотят самого Арсения уничтожить. Антон не знает, откуда у него в руках появляется рамка с золотой кнопкой ютуба, но знает, что, твёрдые предметы с острыми углами хорошо подходят для того, чтобы бить по голове. Он лупит наотмашь, не жалея сил, теряя после этого последние крохи ощущения реальности. Это не по-настоящему происходит, это сцена из боевика Найшуллера какая-то. Вон в слоумо видно, как летят осколки стекла, и брызги крови, и чьи-то зубы. Двери, люди, мебель, голоса, крики, свет — всё смешивается в один тошнотворный коктейль. Картинка несколько раз переворачивается, когда Антон кубарем летит через диван, наблюдая с недоумением за тем, как нелепо дёргаются его собственные руки и ноги, Саша приземляется на него, но потом они снова меняются, и Антон с удивлением замечает, что это его нелепые руки теперь впечатывают чужой череп в скрытый под тонким ковролином бетон. Он мог бы этого не делать, наверное, Арсения больше не бьют, но вот загвоздка — Антон хочет продолжать это делать. Он сжимает пальцы на огромной шее, пока вторая рука методично, раз за разом опускается на Сашино лицо, превращая его в кровавое месиво. Он бьёт сильнее с каждым замахом, стиснув зубы, слушая хруст костей, словно чудовищную, но удивительно мелодичную музыку. А когда Денис с Горохом поднимают его за шкирку, Антон продолжает бить ногами, топтать, пинать, пока красная пелена перед глазами не спадает хотя бы немного, и до него не доходит, что человек, которого он пытается превратить в фарш, давно без сознания. Реальность в комнату не возвращается. Антон её не пускает, продолжает из своих глазниц наблюдать за происходящим, как за фильмом, как за чем-то, что происходит с ним помимо его воли. В этом фильме много актёров, они заполняют комнату словно из ниоткуда, суетятся, пытаются его осматривать, пытаются до него докричаться. Какие-то роли играют ребята из офиса, какие-то — незнакомые чуваки в синих комбинезонах, которые укладывают Сашу на носилки и выносят из кабинета. Они же обступают Арсения, но его никуда не увозят — то ли, потому что он в сознании, то ли, потому что он не соглашается. Антон почему-то рад, что Арсений остаётся рядом — там, где не нужно куда-то звонить и кого-то спрашивать, чтобы узнать, как он. Хотя выглядит он как дерьмо. Интересно, как выглядит сам Антон? Наверное, красно. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем кабинет заполняют люди в форме. Когда его поднимают с перевёрнутого дивана и просят пройти куда-то, он не сопротивляется. Зачем сопротивляться? Он же пострадавший. Или свидетель. В машине он прикрывает глаза на пару секунд, чтобы передохнуть, и реальность начинает потихоньку затекать под ресницы и просачиваться в голову. Он голыми руками (и золотой кнопкой, кто ещё похвастается таким орудием преступления?) избил человека до потери сознания. Антон! Шастун! Который с девятого класса не дрался! Который, когда на Бали до Иры доебался местный доходяга, не то что не заступился за неё, а вообще свалил подальше, оставив Зинченко разбираться. Да что там заступиться, он для Иры фумигатор зажал. А для Арсения, получается, чуть человека не убил? Как… как это работает? — Антон Андреевич, пройдёмте. Казённый серо-бежевый цвет стен окончательно вымывает из головы всю кинематографичность картинки. — Я вас в обезьянник сажать не буду к широкой публике, мало ли, вы человек известный. Давайте так договоримся, вы пока вот тут посидите на скамеечке в коридоре, спокойно, без проблем. Хорошо? Антон кивает. Он согласен посидеть спокойно, но наручники с него всё равно никто не снимает. Костяшки саднят, и запястья скоро начнут саднить тоже. В дальнем конце коридора грузный мужчина в форме недовольно вбивает что-то с бумажек в компьютер, периодически поднимая на Антона тяжёлый взгляд. Интересно, хвалёные Стасовы связи в полиции помогут сейчас? И хочет ли он, чтобы они помогли? Когда дверь рядом с грузным мужчиной открывается, Антон ожидает увидеть какого-нибудь полковника с воспитательной речью о том, что избивать людей нехорошо, но за благотворительное пожертвование в пользу участка кто надо готов закрыть глаза на что нужно. Но вместо этого он видит Арсения. Тёмно-синие синяки раскинули крылья под его глазами, нос наспех заклеен, губы разбиты. Но Арсений улыбается, когда видит его. — Нет у нас VIP-камер, что поделать, — почти извиняющимся тоном говорит тощий ушастый полицейский, усаживая Арсения на ту же скамейку. Когда он отворачивается, Арсений незаметно сжимает в руке Антонову разбитую ладонь. Костяшки болят, но Антон ничего не говорит. За стенкой требовательный женский голос монотонно бубнит что-то, должно быть, засчитывает список разрешённых товаров для передачек. Грузный зарывается лицом в бумажки, тайком принимаясь решать судоку на телефоне. — Стас нас не вытащит, да? — тихо интересуется Антон. — При всём желании не сможет, — фыркает Арсений. — Он серьёзнее штрафов ничего не отмазывал никогда. А тут человек в больнице. Ну и… зная Сашу, он тоже это дело не отпустит просто так. — Меня посадят? — Антону не нравится вкус этих слов во рту, но он должен сказать это вслух, чтобы начать осознавать реальность. — Во-первых, почему «тебя», если «нас», — почти обижается Арсений. — Думаешь, он упустит шанс на меня навесить побольше? Он… та ещё тварь. — И что ты в нём нашёл только? Арсений пожимает плечами: — Люблю высоких и уверенных. — А других высоких и уверенных рядом не нашлось? Только таких, чтобы не агрессивные. — Да был один, — кивает Арсений и смотрит ему в глаза так, что Антон мгновенно прикусывает язык. — Не выгорело что-то. Дяденька за компьютером поднимает на них недовольный взгляд, и они синхронно замолкают на пару минут. — Я не думаю, что прям посадят, — всё же продолжает Арсений с тяжёлым вздохом. — Но вой поднимут дай боже. Ему не нужно объяснять, что это значит. Всё грязное бельё, все детали личной жизни, настоящие и выдуманные, станут достоянием общественности. Всё, что Арсений так тщательно скрывал, станет поводом для обсуждения и осуждения, и Антон в этой истории будет играть ту роль, которая будет удобна рассказывающему. Зависит от потребности во внутреннем враге в отсутствие внешних, но что-то ему подсказывает, что Ивлеевой наконец-то можно будет расслабить украшенные бриллиантами булки, новый враг морали среди богатых и знаменитых найден. — Я надеюсь, это на пару месяцев всего, — кажется, Антон пытается убедить самого себя. — А потом найдут новый инфоповод. Всегда так. — Знаешь, что самое странное, — неожиданно улыбается Арсений. — Я когда представлял этот момент, ну, что вот все всё узнают, я думал, я буду в ужасе просто. Но сейчас вот это случилось, и я чувствую какое-то, типа… облегчение? Я столько худших сценариев уже у себя в голове пережил, что не могу уже расстроиться полноценно, а только знаешь, думаю «я был прав». И всё. — Ёбнутый, — заключает Антон. Он этот диагноз как десять лет назад Арсению поставил, так до сих пор и не менял. — Прости, что впутал тебя во всю эту хуйню, — Арсений прижимается своим коленом к его ноге, Антон понимающе хлопает его ладонью по бедру и коротко кивает: — Да ты-то чего. Я так понимаю, я просто под раздачу попал на пустом месте. — Не на пустом, — возражает Арсений, но так тихо, что за несущимся с другого конца коридора цокотом древней клавиатуры его почти не слышно. Антон может сделать вид, что и не услышал ничего, а если и услышал, то не понял, но какой смысл пускаться в отрицание сейчас? — Ну тогда мог бы, как нормальный человек, валентинку послать. Или, там, поговорить. На свидание пригласить. — Я?! Как нормальный человек? — картинно возмущается Арсений и зарабатывает недовольный взгляд от охранника. Они оба замолкают. Длинная серая лампа под потолком гудит и моргает, заполняя неловкую тишину между ними и грузным. Женщина за стеной продолжает перечислять перечень разрешённых товаров — наверное, это всё-таки сотрудница, а не посетительница. — А ты бы согласился разве? — рокочет Арсений у него под ухом. — На что? — Если бы я на свидание тебя пригласил. — Да нет, конечно, — вздыхает Антон. — Ну то есть, сейчас, может, уже и да, чего терять-то, но кто меня отпустит. А если отпустят, то сорян, свидания не в приоритете. Арсений кивает: — Это да. Мысленно я уже в тапочках на белорусской границе. — Не, такое ничем хорошим не заканчивается, — мотает головой Антон. — Давай лучше… Его перебивает ушастый, возвращается в их уютный коридор и командует: — Попов, пойдёмте, ваш адвокат приехал. А, секунду щас. Арсений несколько растерянно поднимается на ноги, ждёт дальнейших указаний, пока ушастый что-то уточняет за дверью. Чувствуя, что Арсения вот-вот уведут и непонятно, когда вернут обратно, Антон дёргает его за штанину и всё-таки решается спросить: — Арс! А что было в пакете? Ну том, с вайлдберрис, который ты просил не смотреть. Недовольно нахмурившись сначала, Арсений всё же расслабляет брови и закатывает глаза: — Серьёзно, ты это решил спросить напоследок? Штаны там были, для театра. Я просто не хотел, чтобы Саша спрашивал. Ничего криминального. Теперь хмурится уже Шастун: — А что ещё я должен спрашивать напоследок, если не про загадочный свёрток? Арсений пожимает плечами, всё его внимание уже отдано ушастому: — Не знаю. Шаст. Отстань. Только когда Арсения уводят, Антону в голову приходит, что ещё можно было спросить. Тогда, у него в квартире, что Арсений хотел проверить, когда просил его поцеловать? Есть ли у них химия? Как это будет ощущаться? А может, всё это глупости, и ему просто было важно, согласится Антон или нет? Потому что Антон-то согласился. За стеной визгливый женский голос идёт на третий круг, перечисляя разрешённые в передачах товары. Пальцы ноют, кожа содрана о чужую челюсть. Ничего этого не было бы, если бы Антон не согласился. Ничего этого не было бы, если бы он чуть чаще задавал вопросы. Но, положа руку на сердце, он не уверен, что, даже зная это сейчас, что-то бы изменил.