В запахе Амортенции — ты

Хёнджину десять. Он наследник семьи Хван, корни фамильного древа их династии восходят прямиком к фее Моргане, а шпили замка парят на высоте ласточкиного полета. В парке близ имения, переходящем в дремучий лес, живут нарлы и гиппогрифы, летом большеглазый единорог с перламутровыми копытами выходит на поляну греться на солнце и никогда не отказывает Хёнджину в праве почесать основание рога, где шерсть самая шелковистая и нежная. Хёнджин любит волшебных зверей, родителей, танцевать с феями при лунном свете и шоколадных лягушек. У него много друзей среди таких, как он, отпрысков чистокровных семей и не только — восьмилетний Чонин из имения по соседству полукровка, но его мама даже без волшебного дара печет самые вкусные на свете блинчики и поет так, как ни одна сирена не умеет. *** Хёнджину одиннадцать. Утром дня рождения с первыми лучами мартовского солнца в окно его комнаты заглядывает сова с письмом из Хогвартса. Свиток Хёнджин принимает с уважительным поклоном и предлагает вестнице передохнуть в башне, где живут совы их семьи, но птица отказывается и улетает. Хёнджин утаскивает мамину палочку и убегает в парк, где зачаровывает розы в оранжерее, заставляя их цвет меняться от серебряного до зеленого и обратно. Мама находит его нескоро, как будто не очень спешила искать, давая насладиться прекрасным чувством, что он взрослый маг, совсем большой и почти всемогущий. В подарок Хёнджин получает годовалого хорька — зверь волшебный и сразу, признав хозяина, шустро взбирается по рукаву мантии, устраиваясь на плече. Весна проходит стремительно, а за ней и лето — в приятных хлопотах, покупке учебников и пошиве школьной формы. Хёнджин настаивает, чтобы на мантии был зеленый подбой — как иначе? — но мама смеется и говорит не торопить события. Радость омрачает только то, что большая часть друзей собирается в школы магии других стран — даже двоюродную сестру Йеджи родители отправляют в Шармбатон. Но Хёнджин верит, что в Хогвартсе найдет новых приятелей. Уверенность меркнет, когда 1 сентября на платформе 9 и ¾ Хёнджин видит, как мальчики и девочки вокруг знакомятся друг с другом, весело болтают, но заметив выправку отца и помогающего с чемоданом домового эльфа, от него самого отводят взгляды. Вторая магическая война давно закончилась, но не стерлась из памяти волшебников, и на чистокровных до сих пор смотрят искоса, не разбирая, кто поддерживал Темного Лорда, а кто оставался в стороне от противостояния. Сидя в купе в одиночестве, Хёнджин начинает понимать, почему Йеджи уехала учиться во Францию. Но мама, прежде чем расстаться, крепко-крепко обняла сына и шепнула ему на ухо быть собой, и Хёнджин твердо намерен исполнить ее наказ, не меняясь в угоду чужому мнению. Джиннирет — так Хёнджин назвал своего хорька — утешительно тычется в щеку мокрым носом. Впрочем, через десять минут после того, как поезд отбывает от станции, в приоткрытую дверь купе просачивается забавный зверь: он похож на карликового поросенка, но уши на голове — кроличьи, с ярко-розовой пушистой шерстью. Джиннирет приходит в страшное волнение, разрываясь между желанием защитить хозяина от неведомой опасности и скорее с ней познакомиться. За поросенко-кроликом вскоре заявляется хозяин. — Прости, — смущенно говорит он, — я еще не всегда могу за ним уследить, — а потом замечает, как его зверь и хорек с интересом обнюхивают друг друга, и спрашивает: — У тебя тут не занято? Можно я останусь? Со Чанбин магглорожденный и не имеет предрассудков против чистокровных. До самого прибытия поезда они увлеченно болтают — Чанбин задает Хёнджину вопросы и внимательно слушает его рассказы о магическом мире. Жаль, но их распределяют по разным факультетам: Хёнджин, как и было предначертано, отправляется в Слизерин, для Чанбина же шляпа выбирает Хаффлпафф. Они продолжают общаться, но меньше, чем могли бы. На родном факультете вокруг Хёнджина вырастает пузырь одиночества — это не радует, но и не ранит слишком уж сильно: и Чанбин, и язвительный Минхо со второго курса Рейвенкло всегда готовы составить компанию побродить по окраине Запретного леса или пощекотать ствол Гремучей Ивы, чтобы потом с веселыми воплями успеть убежать от разгневанного дерева, но по-настоящему родной души, с кем можно было поделиться секретами или тоской по дому, рядом нет. *** Хёнджину двенадцать. Ему этот мир абсолютно понятен. На первокурсников, которые, разинув рты, таращатся на свечи, парящие под потолком Большого Зала, он поглядывает свысока и быстро теряет интерес, переключаясь на Джиннирета — тот юрко вертится под ладонью, выпрашивая ласку. Лето — с друзьями, вылазками в зачарованный лес, полетами на метле под облаками, заплывами с русалками на скорость — длилось и длилось, но прошло, а Хогвартс куда менее волшебен и более одинок. Со стола Хаффпафа ему машет Чанбин, Хёнджин в ответ салютует ему палочкой, выпуская из нее сноп зеленых искр. Затылком чувствует предостерегающий взгляд декана, но игнорирует — ему такая шалость сойдет с рук. Зря, что ли, приносит баллы факультету блестящими ответами на уроках. Вторая неделя сентября солнечная и теплая, сороковое августа ласково смотрит синим небом. Хёнджин не прогуливает трансфигурацию, он по поручению профессора Макгонагалл несет сверток с пеплом семян огнелиста (которые должны были стать семенами горицвета, но нерадивый однокурсник вместо превращения спалил учебное пособие дотла) в теплицы, где проходит травология. Этот пепел — отличное удобрение, пока свежий, и Хёнджин, выполнивший задание первым и на отлично, торопится, чтобы успеть передать сверток как можно скорее. А на обратном пути на Хёнджина падает вейла. Точнее, сначала он слышит невнятный шум над головой и поднимает голову, чтобы увидеть что-то, летящее с неба вертикально вниз. Руки Хёнджин выставляет вперед инстинктивно, принятая на них тяжесть кажется почти невесомой. Вейла как будто вся состоит из веснушек и цыплячье-тонких косточек. Она жмурится испуганно, но поняв, что падения не случилось, согревает Хёнджина взглядом оттенка горячего шоколада из-под белой челки, ослепляет улыбкой, расцветающей на нежном лице. Хёнджин околдован. Он старается держать вейлу как можно бережнее и не намерен ее отпускать примерно никогда. — Спасибо, — голос у вейлы бесконечно красивый, как она сама, — я первый раз на метле, а ей что-то не понравилось, вот и сбросила. Хёнджин понятливо кивает. Он отлично ладит с метлами, и ему будет совсем нетрудно в любое время отвозить вейлу туда, куда она захочет. Их богами начертанное уединение прерывает мадам Трюк с одной стороны и незнакомый Хёнджину смешной маленький гриффиндорец, похожий на сердитую белку, с другой. Вейлу забирают и ведут в больничное крыло — Хёнджин идет следом. Волшебное создание зовут Ли Феликс, и он не вейла, а первокурсник с Хаффлпаффа. Белый шелк волос — всего лишь результат неудачного (или удачного) заклинания, которое на него в шутку наложили друзья. Только сердце Хёнджина все равно очаровано, сбивается с ритма каждый раз, когда Феликс смущенно улыбается и убеждает мадам Помфри в том, что все с ним совершенно в порядке (благодаря Хёнджину, конечно!) и что не стоит его оставлять в больничном крыле под наблюдением до завтрашнего дня. *** Феликс человек, но поверить в это сложно. Он теплый, как маленькое солнце, дружелюбный ко всем окружающим и невероятно добрый. Он никогда не унывает и заражает своим негасимым оптимизмом каждую живую душу в радиусе видимости. С ним можно говорить обо всем на свете и ничуть не хуже — молчать, так уютно и правильно. Дружбу Хёнджина и Феликса окружающие воспринимают… странно. Косятся, словно в чем-то Хёнджина подозревают, и сильнее всего подозревает Джисон — каждый раз, как замечает их рядом, меняется в лице, старается увести Феликса с собой под каким-нибудь предлогом. Феликс без Хёнджина не уходит. Джисон и Феликс знакомы давно — по переписке. Не по письмам, которые приносят совы, а по электронным — Феликс рожден в семье магглов, а Джисон — сын магов, но прогрессивных, хорошо ориентирующихся в современных технологиях. Феликс до десяти лет жил в Австралии, с Джисоном они друг друга нашли на форуме, посвященном редким австралийским животным. Ни один не ожидал увидеть второго в Хогвартс-экспрессе — удивительное совпадение. — Он чистокровный! — трагический шепот Джисона слышен Хёнджину из-за угла, откуда он не выходит, подслушивая разговор. — Чистокровные поддерживали Темного Лорда, убивали магглорожденных! — Он тогда еще даже не родился, — Ликси звучит серьезно и рассудительно, он историю магической Британии знает блестяще, даром что начал учить недавно. — Не надо так, Сонни. Хёнджин хороший человек. Хёнджин себя в таких категориях не оценивает, но ему приятно, что Феликс так считает. Как бы Джисон ни бесился, но с существованием Хёнджина рядом с другом ему приходится смириться. А где Хёнджин — там и Чанбин с Минхо, незаметно две компании смешиваются, становятся не разлей вода. *** Хёнджину тринадцать. Он уже целую вечность без Ликси — тот на все каникулы уезжает к бабушке в Австралию, и как бы хорош ни был Хёнджин в полетах на метле, а такое расстояние ни один Нимбус не осилит. И ни одна сова не осилит тоже. Через месяц невыносимой разлуки, когда мама уже готовится везти хмурого сына, сиднем сидящего в комнате, в Святого Мунго, потому что никогда раньше он не проводил больше пары часов в четырех стенах летом, в замок на велосипеде приезжает почтальон. Лопоухий парень с благоговейным восторгом смотрит по сторонам, на каменных горгулий по обе стороны от двери, на высокие стены, оплетенные вьюнком. Небольшой сверток он не отдает ни маме, ни отцу, а только Хёнджину лично в руки. На коробке неровным знакомым почерком выведена подпись отправителя. Посылка оказывается от Феликса. В ней шоколадное печенье в круглой жестяной коробке, немного неровное, в форме полумесяцев и звезд, и письмо. Ликси пишет о том, как ездил на ферму, где растят кенгуру, о теплом море, о том, какие звезды летом над Сиднеем. Хёнджин вместо звезд представляет себе почему-то россыпь феликсовых веснушек — он помнит их наизусть, а если и забудет, среди свитков лежит один, где зарисована каждая. Ликси пишет, что скучает. Письмо датировано вторым июня. Печенья в коробке ровно девяносто штук. Первой третью — за прошедший месяц — Хёнджин делится с мамой и отцом, оставшиеся же растягивает на все лето. Если за завтраком съедать по одной и считать, сколько осталось, легко поверить, что время порознь скоро закончится. *** Первое сентября становится самым счастливым днем — лучше просто быть не может. Хёнджин так торопится на платформу 9 и ¾, что оставляет родителей далеко позади, и когда те нагоняют сына, он уже кружит Феликса, приподняв его от земли, а тот заливисто смеется. Как следует наобнимавшись, Хёнджин вспоминает о том, что он вообще-то ответственный старший и находит в толпе Чонина. Тот выглядит так, словно не особо рад, но, скорее всего, просто нервничает перед распределением. Они занимают купе, позже к ним присоединяются Джисон, Минхо и Чанбин — последний появляется вслед за Двэкки, его зверек снова первым учуял Джиннирета и привел хозяина за собой. Чонина немного попускает в пусть малознакомой, но дружелюбной компании, но ровно до того момента, когда на горизонте показываются башни и шпили Хогвартса — тут у него снова деревенеют плечи и улыбка жалобно кривится. Феликс, замечая это, садится к нему ближе — Хёнджин его из-под бока с сожалением, но отпускает — мелкому сейчас нужнее солнечность друга, его тепло и способность утешить даже банши. Остаток пути они о чем-то шушукаются, Чонин смотрит на Феликса с такой надеждой, как будто рассчитывает, что тот в обход Шляпы заберет его с собой на Хаффлпафф. Жаль, но это маловероятно. Они расстаются на перроне, где Хагрид уводит первокурсников к лодкам. Покачиваясь в карете, Феликс спрашивает Хёнджина: — Почему Чонин так переживает? — Не хочет на Слизерин, — отзывается тот. — Ну знаешь, большинство темных магов вышло с этого факультета и все такое. — Факультет-то здесь при чем… — Феликс морщит лоб недоумевающе и мило. — И не обязательно же он попадет именно на Слизерин. — Обязательно, — в этом Хёнджин совершенно уверен. — У него отец со Слизерина, и бабушка, и дед, и вообще вся семья, кроме мамы. Ну и просто. Это же Чонин. Чонин хитрый, как маленький лис в человеческом обличии. Настоящий слизеринец. Разве что только перехитрит саму Распределяющую шляпу. В Хогвартсе светло, пахнет свечным воском и домом, совсем не как в прошлом году. Наверное, потому что Хёнджин здесь больше не одинок, думает он и крепче сжимает в руке миниатюрную ладошку друга. У запертых дверей Большого Зала, куда они сбежали, чтобы поддержать Чонина, толпятся первокурсники. Хёнджин выглядывает из-за угла, чтобы не заметила Макгонагалл, машет мелкому и ободряюще ему улыбается. Среди толпы малышни каланчой возвышается совсем взрослый парень — кореец со светлыми кудряшками, наверное, зачарованными, как волосы Феликса, которые с тех пор никто не смог расколдовать, так крепко село неумело наложенное заклинание. Он не староста, да и вообще Хёнджин его среди старшекурсников не помнит. Он хочет спросить у Ликси, но не успевает, тот высвобождает ладонь и с радостным восклицанием срывается к незнакомцу. Уже в следующий миг Хёнджин наблюдает, как тот сгребает его в охапку и крепко-крепко обнимает, а Ликси радуется, кажется, даже сильнее, чем когда встретил его самого. Хёнджин отворачивается, во рту отчего-то неприятно кисло, а Хогвартс снова кажется слишком большим и неуютным. *** Черное озеро штормит, высокие волны разбиваются о берег, ветер напоен водяной взвесью. Влажная мантия холодит спину, пряди волос неприятно липнут к лицу, но Хёнджин продолжает упрямо сидеть у камня недалеко от Гремучей ивы: та чувствует жертву и скрипит ветвями, негодуя на то, что не может дотянуться. На душе тяжело. После распределяющей церемонии он почти сразу улизнул в гостиную, даже Чонина, которого Шляпа отправила за стол Слизерина, толком не утешил, сосредоточившись на собственных переживаниях. Вчерашнего незнакомца Шляпа распределила на Гриффиндор. Сразу на пятый курс, директор объявил, что новенький по имени Бан Чан перевелся из Австралийской школы магии. Лучше бы не переводился. Перед глазами стоит очень счастливое лицо Феликса, обнимающего новенького. Хёнджин не может себе объяснить, почему от картины, запечатленной под веками, так тяжело на сердце: Феликс тактильный с каждым, даже Чонина вчера обнимал перед тем, как отпустить на лодку, а с Джисоном они порой вообще не разлепляются, передвигаясь по замку, как одно диковинное четырехрукое и четырехногое существо. Но Чонин Феликсу младший, а Джисон — друг. А Бан Чан, приехавший из той же страны, что и сам Феликс, — кто? — Джинни! Голос Феликса звучит не совсем близко, есть время, чтобы хотя бы попытаться убрать с лица кислое выражение и показать что-то, похожее на улыбку. Свое плохое настроение Хёнджин на друга вываливать не хочет, но и причина того, почему он сидит и мерзнет здесь в одиночестве, в голову сходу не приходит. Феликс приземляется рядом и чуть морщится, когда мокрые колоски травы касаются щиколотки под задравшейся штаниной. Хёнджин приподнимается, расправляя мантию, и привлекает его ближе к себе на подол. — Ты чего вчера ушел? — А… голова заболела. Ликси тут же обеспокоенно трогает его лоб тонкими прохладными пальцами. Приятно. — Больше не болит, — Хёнджин улыбается уже искренней. Они сидят еще какое-то время, пока Феликс не начинает ощутимо дрожать. Тут у Хёнджина просыпается совесть, он встает, поднимает друга и тянет в сторону замка. — Джисон всех собирает в Выручай-комнате на вечеринку. Ты же придешь? — голос Ликси звучит нерешительно, и Хёнджин про себя стонет: действительно, зря рассчитывал, что тот ничего не понял. — Приду, — отвечает он. Феликс прячет довольную улыбку. — Будут Минхо, Чанбин и Чонин. И друг Чонина, Сынмин, он первокурсник. И Чан, — не давая задать вопрос, который Хёнджин бы и не задал, гордость бы не позволила, Феликс продолжает: — Он мой двоюродный брат, его родители — журналисты, постоянно путешествуют, он в австралийское школе жил вообще круглый год, а сейчас к нам переехал, чтобы одному не быть. О. Плохое настроение почему-то улетучивается. Взамен приходит сочувствие: Хёнджин видит семью только на каникулах, но это намного больше, чем совсем не видеть. — Ужас какой, — тянет он. — Хорошо, что переехал. *** Феликс ловит Хёнджина между травологией и трансфигурацией — ловит буквально, хватая за запястье и втягивая в пространство между стеной и гобеленом: Хёнджин раньше не догадывался, что сюжет с единорогом и средневековой дамой скрывает за собой закуток. Не он один, видимо — в закутке пыльно, убирались здесь в последний раз примерно никогда. Хочется чихнуть, но рот зажимает маленькая феликсова ладошка. — Ты чего, — спрашивает Хёнджин одними глазами. Ликси выглядывает в щель, пропускающую в их тайное убежище луч солнечного света, чтобы убедиться, что никто исчезновения друга не заметил, потом разворачивается, убирает руку, предварительно приложив к собственным губам палец, и наклоняется к Хёнджину. — Давай сварим Амортенцию! — шепот щекочет ухо, оно даже согревается, хотя до этого вроде не мерзло. — Зачем? — подозрительно уточняет Хёнджин. Ликси что, кто-то нравится? Какая-то девчонка? Стоило бы порадоваться за друга, но Хёнджин от Чана еще не отошел и не готов к тому, что Ликси снова будет с кем-то обниматься. А после Амортенции он точно будет… с другой стороны — зачем ему Амортенция? Любая девочка будет счастлива, если ему понравится. И не девчонка тоже. Любое живое существо будет. Собственные мысли заводят Хёнджина в тупик, так что он не сразу понимает, что Феликс дергает его за рукав мантии. — Мне интересно! Оно же ужасно сложное! Я читал учебник, а там между страниц был вложен пергамент с рецептом, как думаешь, настоящий? В доказательство своих слов Феликс достает из кармана лист, выглядящий ветхим. Чуть не сталкиваясь лбами, они заглядывают в затейливую вязь почерка. Ингредиенты, перечисленные в рецептуре, вроде и сложные, но достать их вполне возможно, особенно если попросить маму прислать совой пару волосков единорога: Хёнджин летом расчесывал светлую гриву, и как бы ни был аккуратен, но несколько шелковых волосинок, похожих на лучи лунного света, запутались в гребне. — Когда? — только и спрашивает он. Готовить запретное зелье решают ночью полнолуния в западном крыле замка — оно сильно пострадало во вторую магическую войну и до сих пор не было восстановлено, работы то велись, то затихали на долгое время. Пробираясь по грудам камней и прыгая через провалы в полу, Хёнджин в очередной раз недоумевает, почему было не записаться на дополнительные занятия по зельеварению — это не просто не запрещено, а поощряется, но Феликс смешно округляет глаза, стоит Хёнджину заикнуться об этом — никто не должен знать, что они задумали! В сумке бренчат склянки с ингредиентами, Феликс оскальзывается на очередной куче мелкого каменного крошева, Хёнджин едва успевает его поймать, помогая восстановить равновесие. Они благополучно — не переломав ноги — добираются до заброшенного учебного класса и еще какое-то время тратят на то, чтобы отодвинуть парты к стенам, освобождая место. Ликси разжигает бездымный огонь одним щелчком пальцев, не используя палочку, у него это хорошо получается — кому другому Хёнджин позавидовал бы, но сейчас чувствует только гордость за умение друга. Первый компонент Феликс вливает в котел почти торжественно. Спустя час сложных манипуляций (сложных для них, второкурсника и третьекурсника, Хёнджину кажется, что учись они на старших курсах, процесс бы им дался подозрительно легко) зелье приобретает характерный перламутровый цвет и начинает парить светлым дымом, спиралями уходящим к приоткрытому окну. Феликс и Хёнджин наклоняются над котлом, одновременно вдыхают легкий пар. — Ну что? — голос Ликси подрагивает от волнения. — Получилось? Что чувствуешь? Хёнджин не чувствует от котла ничего, наверное, кто-то всего лишь составил рецепт таким образом, чтобы результат внешним видом напоминал знаменитую Амортенцию, и решил подшутить, вложив его в школьный учебник. Но друга расстраивать не хочется. Белая прядь Феликса щекочет щеку, Хёнджин немного поворачивает голову, задевая ее носом. — Соленый ветер с океана, нагретый на солнце песок, еще клубника и полевые цветы, — бездумно перечисляет он. — А ты? Скулы Феликса розовеют, когда тот шепчет в ответ: — Розы, дождевая свежесть после грозы и костер. *** Осень входит в свои права, крона Гремучей ивы окрашивается цветами меди и золота, а утром траву серебрит глазурь первого инея. Проходит несколько лун, прежде чем в голову Феликса приходит новая идея. Хёнджин понимает это еще до того, как он ее озвучивает: по горящим глазам и заговорщицким взглядам, которые тот на него кидает. Он заранее готов ответить согласием на любое предложение, каким бы оно ни было: видеть, как на лице друга расцветает радостная улыбка, доставляет ему особое удовольствие. Но Феликс молчит на этот раз долго, видимо, обдумывая шалость и доводя ее до совершенства. Желтые огоньки свечей раскрашивают теплыми бликами серый камень стен слизеринской спальни. Уснуть у Хёнджина сегодня долго не выходит, он ворочается, гоняя в голове мысли. Только получается задремать, скрипит дверь, нарушая хрупкую тишину, а через миг сомкнутых век касается свет: отодвигается полог кровати и матрас прогибается под двойным весом. Хёнджин распахивает глаза: рядом с ним Феликс, встрепанный, раскрасневшийся, как будто за ним кто-то гнался. Склоняется так низко, что дыхание касается хенджиновых губ, шепчет: — Запретный лес! Там живут кентавры, Джинни! Они умеют гадать на звездах, может, погадают нам? На соседней кровати начинает беспокойно ворочаться Томас, Хёнджин прячет друга за полог кровати, пока сам быстро собирается и наматывает на шею колючий шарф. Джиннирета оставляет сладко спать на подушке. Спальню они покидают тихо, крадутся мимо портрета лорда Девоншира, по пустым гулким коридорам мимо статуй и запертых классов. — Ты как прошел, кстати? — спохватывается Хёнджин. — У Чонина пароль спросил, — отвечает Феликс. Шла бы речь о ком другом, Хёнджин не поверил бы — лорд был известен скверным нравом, не то что маглорожденных — никого не терпел, но против феликсова обаяния мало кто мог устоять. Запретный лес в ночи особенно зловещ. Хёнджин не боится: в лес у родового замка он в детстве сбегал и ночью, и днем, и твердо знает главное правило — не можешь договориться — беги. Оно его еще ни разу не подводило. Феликс тем более не боится, он вообще ничего не боится, обладая суперспособностью очаровать любую самую страшную и неразумную тварь. С восторгом оглядывается по сторонам, трогает мох, наклоняется к мерцающим в полумраке маленьким белым соцветиям кошачьих слезок. Чем дальше в лес, тем чаще растут деревья, Хёнджин отводит ветви, пробираясь по узкой тропке, но вскоре впереди показывается просвет. Они выходят на поляну, наискось ее пересекает ручей, на берегу ручья сидит дева, совсем юная, одетая лишь в плащ из длинных русых волос, от бликов воды кажущихся зеленоватыми. Волосы ее не согревают, она обнимает себя за плечи худыми руками с костистыми пальцами, оканчивающимися длинными загнутыми когтями, вздрагивает, поджимая пальцы на голых узких ступнях. В просветах между прядями видно, что спина у девы — вся разверстая рана, крови нет, но нет и плоти, дуги ребер выгибаются, когда она горбится, ниже склоняясь к воде, глядясь в свое отражение. Ликса, который как бессмертный шагает к хюльдре, Хёнджин ловит за капюшон мантии в последний момент. — Она опасная, — объясняет он другу, — погнаться не погонится, но подходить не стоит, может в омут затянуть. — Но ей же холодно, — возражает Феликс. Из мантии он выскальзывает и мягко ее отбирает: — И какой омут, здесь глубина по колено. Дальше одновременно происходит сразу несколько событий: Ликси шагает к хюльдре и тянется накинуть мантию ей на плечи, хюльдра, которая, оказывается, вообще их не замечала, пугается и в защитном жесте отмахивается, когтями раздирая Феликсу свитер на руке, а после прыгает в воду и исчезает в течении ручья, который глубже, чем казалось на первый взгляд. Феликс, бледный, как мел, зажимает ладонью предплечье, через пальцы сочится темное, густое. И вот теперь Хёнджину становится страшно. В голове ни одного исцеляющего заклинания, рана не то, чтобы серьезная, но на запах крови из чащи Запретного леса может приманиться то, с чем не выйдет договориться. И убежать от него не выйдет. И оно приманивается. Мрак наползает незаметно, поначалу кажется, что облако закрыло луну, поэтому стало темнее, но небо по-прежнему ясное. Дымные сумрачные хвосты скользят из-за деревьев, извиваются, как живые, тянутся к незваным гостям. Хёнджин вздрагивает, когда чувствует прикосновение к шее, от него по жилам растекается леденящий холод, доходит прямо до сердца. Он теснит Феликса к ручью, над его серебристой рябью нет дымных плетей. Встает между другом и нежитью, поднимает палочку, готовясь обороняться, Феликс все порывается высунуться вперед, но толку от него сейчас немного. Мрак проходит через заклятье барьера, атакующее заклинание исчезает в маслянистой черноте, как камень, брошенный в воду. Хёнджин готов скорее умереть, чем пропустить чудовище к Феликсу, загораживая его телом, он зажмуривается, ощущая, как ледяные тиски сжимаются на горле… Жуткую тишину режет рычание, хватка с шеи исчезает, первый глоток свежего ночного воздуха кажется слаще всего на свете. Из-под ресниц Хёнджин видит, как по поляне мечется волк, вгрызаясь в плети мрака, а те корчатся, как живые, и отступают, скрываются в лесной чаще. Хёнджин сильно не уверен в том, что волк лучше нечисти, им изгнанной, но он по крайней мере живой и вряд ли неуязвим для магии. Только сделать он ничего не успевает: из-за плеча выскакивает Ликси и кидается волку на шею. Тот вздыхает совсем по-человечески и носом тычется в плечо Феликса, пока он, отойдя от неслучившегося ужаса, всхлипывает в меховую холку. — Спасибо? — осторожно говорит Хёнджин. Волк косится на него желтым взглядом, потом присаживается, давая Феликсу на него взобраться, таким естественным движением, как будто только и делает, что возит на спине человеческих мальчишек. И направляется к выходу из леса, поминутно оборачиваясь на Хёнджина и убеждаясь в том, что тот не отстает. На самой кромке леса, когда между ними и дорогой, ведущей к школе, остается лишь редкий частокол молодых ясеней, волк оборачивается в Чана. Хёнджин задыхается удивленным вздохом — анимаг! И не возраста его родителей, а почти ровесник, но как такое вообще возможно, если ты не легенда из прошлого? Чан его изумленный взгляд встречает скептическим. — И что вам понадобилось ночью в Запретном лесу? — интересуется он, скрещивая руки на груди, в его тоне злости не слышно, только усталость, но Хёнджин ежится, сообразив наконец, какой участи они чудом избежали. Феликс вклинивается между ним и чудом, он до сих пор хлюпает носом, но решительно настроен защищать друга: — Это моя идея была, Чан. Было очень надо. Хёнджина защищать не нужно, хотя порыв Ликси ему и приятен: — Ничего не твоя, общая, — спорит он, выступая вперед. Чан уже откровенно ржет, глядя на то, как они толкаются плечами, каждый желая взять вину на себя. — Давайте возвращаться, — предлагает он, — а в следующий раз, когда решите убиться, зовите, что ли. *** Хёнджину четырнадцать. В школе в этом году проходит Турнир трех волшебников, и хотя для участия в нем ни Хёнджину, ни его друзьям лет недостаточно, но праздничное оживление накрывает всех. Замок готовится к приезду гостей: волонтеры из числа учеников экстренно заканчивают наводить лоск в отремонтированном за лето западном крыле, Гремучую иву усыпляют и подрезают, придавая красивую форму ветвям, ива от этого становится на порядок злее, вокруг нее решают установить ограду, чтобы не спровоцировать ненароком международный скандал. Прибытие делегации ожидается завтра. После зельеварения Хёнджин ищет Феликса — у него как раз должна была закончиться травология. Ликси и его солнечный близнец, как называют их с Джисоном друзья, находятся за квиддичным полем, сидят, оперевшись о теплое дерево трибун. Джисон, что необычно для него, не треплется без остановки, а дует губы, отчего круглые щеки становятся совсем похожими на беличьи, набитые орехами. Феликс отбивает пять, Хёнджин падает рядом, кивая на хмурого друга с вопросительно поднятыми бровями, но Ликс только пожимает плечами. Позже к ним присоединяются Чонин с Сынмином: еще одна неразлучная парочка. С тренировки по квиддичу подтягивается Чанбин, на плече лежит метла, а локоть ссажен бладжером, но выглядит он благостно. — А где Минхо? — спрашивает он, доставая из кармана мантии бутылку с протеиновым коктейлем, которыми его регулярно снабжает мама, передавая совой покупки из маггловского магазина. — У них с Чаном опять какие-то дела, — рассеянно отвечает Ликси, все внимание сосредоточивший на чтении конспекта. Со стороны Джисона доносится душераздирающий вздох. От его кислого лица, кажется, может пожухнуть трава от квиддичного поля до самого замка. Хёнджина прошивает внезапным пониманием его плохого настроения: это Феликс Чану младший брат, с которым они вместе под стол ходили, а обожаемый Джисоном Минхо родственных связей с Чаном не имеет, и легкого объяснения их вечным отлучкам и возросшему числу общих секретов сходу не находится. — Чего такой надутый? — Минхо появляется как будто из ниоткуда, падает рядом с Джисоном и сразу забрасывает на него одну руку, второй щипая за круглую джисонову щеку. Тот издает негодующий вопль, но на глазах расцветает, после нескольких шуточных тычков растекаясь в дружеском полуобъятии. — О чем говорили? — О тебе, — Сынмин как всегда отличается прямолинейностью. — Где вы вечно с Чаном пропадаете? Что за тайны? — Не скажу, — ухмыляется Минхо, косится на Джисона и исправляется: — Потом как-нибудь расскажу, когда все получится. *** С прибытием делегаций из Шармбатона и Дурмстранга людей в замке становится как будто в два раза больше. А после начала Турнира к ним добавляются журналисты, болельщики из числа родственников учащихся всех трех школ, скучающие аристократы и другие странные личности. Феликс пользуется большой популярностью у француженок, их его белоснежные пряди приводят в восторг: ни у одной таких нет, ни у крашеных блондинок, ни у натуральных. Они подбегают знакомиться на переменах, ловят Феликса в свои птичьи беседы, тот недоумевает, но неизменно вежлив с дамами. Чем ближе Святочный бал, тем атаки вниманием дев становятся все смертоноснее. Охоту, кажется, открывают на всех хоть сколько-нибудь симпатичных учеников мужского пола, Чонин воет, что запрется в спальне и выйдет из нее только в январе, Чанбин тает от девичьих переглядок. Хёнджин горящие взгляды и шепотки за спиной игнорирует, ему как-то до странного на них плевать — в свой адрес, но не в адрес Феликса. За ним он ходит теперь тенью, распугивая дев ледяным лицом. Те, правда, не очень распугиваются. — Какой ужас, — жалуется в один из вечеров Джисон в Выручай-комнате, — не хочу я с ними на бал идти, но не отстают же! — А с кем хочешь? — лениво спрашивает Чанбин. Он проблему решил быстро и легко — пригласил приехавшую посмотреть Турнир сестру Сынмина, свою в доску девчонку. — Со мной пойдет, — Минхо, как всегда в последнее время, появляется словно привидение, бесшумно и незаметно, треплет Джисона по голове собственническим жестом. На всеобщее удивление Джисон даже возражать не начинает, а только заливается краской до корней волос. И независимо кивает. А что, так можно было? Хёнджин набирается храбрости весь следующий вечер. И тогда бы не решился, но Ликси в коридоре зажимает очередная француженка, на ломаном английском пытаясь озвучить приглашение, и Хёнджин понимает — медлить нельзя. Долго ли еще друг будет отказываться? — Феликс, — они сидят на Астрономической башне, завернувшись в пледы, с зачарованными кубками со сливочным пивом и феликсовыми брауни в контейнере. — Мм? — друг сонно моргает, из теплого кокона видно только лицо. — Тебя уже кто-то пригласил на бал? — ох, волнительно-то как, до ледяных ладоней. Феликсу, как выясняется, тоже волнительно, он закапывается в плед с головой, оттуда отрицательно мыча. — Тогда я тебя. Приглашаю. Получается сказать и даже не умереть на месте. Бабочка-Ликси проклевывается из кокона обратно в мир, соглашается с таким энтузиазмом, что непонятно, зачем было бояться. Остаток вечера они говорят о грядущем этапе Турнира. А Хёнджин про себя размышляет, как наколдовать над головой друга невидимую для него самого надпись о том, что тот занят, не трогать, не разговаривать, в его сторону не смотреть. На Йоль идет снег, кутает замок в белое покрывало, после захода солнца оно переливается искрами в свете больших, ярких звезд. Хёнджин слоняется по спальне неприкаянным призраком, считая часы до начала Бала. Он уже не то, чтобы готов — он три раза переодел праздничную мантию, меняя черную на черную другого оттенка. Когда в голове начинает нестерпимо зудеть желание переодеться еще раз, он силой утаскивает себя от шкафа и прислоняется лбом к ледяной стене. Постепенно приходит спокойствие, даже смешно становится — зачем так волноваться? Это же Ликс. Он берет пергамент, зачарованный на такой же, находящийся у Феликса, пишет на нем: — А вдруг ты тоже уже собрался, и тебе скучно? Ждать долго не приходится, на листе быстро проявляются ответные буквы: — Я собрался! И мне скучно. Хёнджин выдыхает, пишет место встречи и выметается из комнаты. Кажется, по пути к Астрономической башне он толкает кого-то, так торопится. Даже Джиннирету передается его волнение, хорек крутится за пазухой, а потом вытекает на плечо, забирается на голову, ероша тщательно причесанные волосы, и остается там на наблюдательном посту. К Башне, как ни спешит, он прибегает вторым. Феликс стоит у узкого стрельчатого окна, смотрит на звезды. У Хёнджина сбивается дыхание — наверное, из-за бега, — и за ребрами становится горячо и полно. Он чувствует себя огоньком, который Феликс любит разжигать на кончике пальца, одуванчиковой пушинкой и пузырьками воздуха в горячем сливочном пиве. Феликс красивый. Это не новость, Хёнджину все еще странно, что среди его предков нет вейл. Но сейчас, в серо-голубой мантии, с бликами звездного света, короной венчающими светлые волосы, он какой-то совсем неземной. На Бал уже не хочется — хочется утащить его в самое глубокое подземелье и спрятать там. Не подозревающий о его намерениях Ликси замечает друга краем глаза и оборачивается, улыбаясь своей ослепительной улыбкой. Хёнджин, который сам о себе только что узнал нечто новое и теперь вынужден с этим знанием что-то делать, шагает к нему чуть заторможено, хватает за руку и уводит — но не в подземелье, а на самую вершину башни. Там они остаются на вечер и на ночь, до самых фейерверков, которые Феликс приветствует восторгом, смотрит, затаив дыхание, Хёнджин же смотрит только на Феликса, на отражения разноцветных огней в его глазах. *** Рождественские каникулы пролетают стремительно. Хёнджин дома подолгу сидит у камина в мамином кабинете, глядя на медленно кружащиеся в морозном воздухе снежинки. Не отрывается от созерцания даже тогда, когда совсем темнеет и в сгустившейся черноте не остается ни снежинок, ни облаков — ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Мама гладит по голове, отрываясь от работы, и передает сыну чашку горячего шоколада, который принес ей и юному господину домовой эльф. Напиток пахнет точь-в-точь руками Феликса, когда он вымешивает тесто для шоколадного печенья на кухне Хогвартса, чтобы порадовать друзей. Мама как-то очень понимающе улыбается. Хёнджину тоже бы хотелось понять себя, но спросить он не решается. Зачарованный пергамент каждый день расцветает строчками. Хёнджин рисует на полях горгулий и корнуэльскую пикси, залетевшую в замок погреться, заснеженный дуб у поместья и витраж в гостиной. Ликси восхищается каждой линией, его слова с листа безмолвно звучат восторгом, теплом, словно бы и нет между ними расстояния. *** Не выдержав ожидания, Хёнджин срывается с каникул на день раньше их окончания, Феликсу, оставшемуся в Хогвартсе, пишет из поезда — что скоро приедет, уже близко, осталось каких-то пару часов, тот радуется в ответ. Соскочив с подножки кареты, Хёнджин спешит к школе, как будто ему снова пять и там — рождественская елка с самым важным и желанным подарком под ней. Вприпрыжку спускается по лестнице, ведущей в подземелье, бросает пароль лорду Девонширу на портрете и нетерпеливо стучит носком ботинка по каменному полу, пока тот подчеркнуто неторопливо поднимается с нарисованного кресла и шагает к нарисованному ключу, открывая им проход. Лорд смотрит странно, может, чувствует его волнение. В гостиной никого. Бросить чемодан в комнату и пойти искать Ликси — наверное, он на Астрономической башне или в библиотеке: можно написать, но так неинтересно, хочется найти, следуя за шестым чувством, заметить первым, окликнуть издалека, чтобы увидеть, как расцветает улыбка, как улыбкой лучатся глаза. Хёнджин врывается в пустую спальню, не глядя толкает чемодан под кровать, откидывает полог, чтобы скинуть верхнюю мантию, и замирает. В тени, отбрасываемой зеленым бархатом, сопит уютный клубок. В спальне прохладно, Ликси трогательно прижимает колени к груди. Затаив дыхание, Хёнджин отводит белые пряди, падающие ему на лицо. Ликси во сне льнет к руке, Хёнджин невесомо проводит кончиками пальцев по веснушкам. Залезает на кровать как есть, только ботинки спинывает вслед за чемоданом, стараясь не разбудить, обнимает со спины, укрывает обоих краем покрывала. Носом утыкается в макушку, пахнущую летним полднем и свежим бризом, Феликс согревается и расслабляется в руках, неуловимо растекаясь в объятии, как большая кошка. Леопард, у него тоже веснушки… убаюканный родным запахом, теплом, закончившимся ожиданием, Хёнджин засыпает. Здесь, в подземелье, стерта грань между днем и ночью, Хёнджин не замечает, сколько проспал, но пробуждается как по щелчку от взгляда, скользящего по щеке почти ощутимо — как солнечный луч. Феликс лежит к нему лицом, смотрит внимательно и мягко. — Привет, — почему-то шепчет Хёнджин и, не удержавшись, тянет Ликси ближе, сгребает в охапку. Тот задушенно смеется, но с готовностью обнимает в ответ, гладит по спине — от загривка до задравшегося свитера, там Хёнджина пробирает мурашками, марширующими вслед за прикосновением. Они лежат какое-то время, вжавшись друг в друга так тесно, что пульс второго колотится как собственный. Щекой Хёнджин чувствует острую ключицу, хочется остановить момент, чтобы продолжался вечно. Феликс выдыхает как-то особенно длинно, отчего волоски на шее встают дыбом, и отстраняется — Хёнджин не успевает ощутить флер огорчения от разорвавшегося объятия, потому что… — Поцелуешь меня? — в негромком низком голосе тщательно скрываемое волнение и совсем капля неуверенности, а Хёнджин ни на миг не готов допустить в голову Ликси сомнение в том, что он этого не хочет. Поэтому он задерживает дыхание и тянется вперед. Сердце заходится как-то совсем заполошно, грозясь проломить ребра. Просто чувствовать нежные губы своими уже невыносимо хорошо, а когда они размыкаются навстречу, в груди взрывается сверхновая. Искры от взрыва разбегаются по позвоночнику, по венам, горло перехватывает так, что Хёнджин почти задыхается, но не может оторваться, выцеловывает верхнюю губу, которая чуть полнее нижней и кажется теплее. Ему кажется, что он ждал этого момента всю жизнь, хотя еще утром не задумывался, каково это — целовать Феликса. *** На первый взгляд с той ночи ничего не меняется, произошедшее так естественно вписывается в их жизнь, что не о чем специально говорить или что-то делать. Так кажется Хёнджину, но все-таки мельчайшие изменения происходят, неуловимо, понемногу, а все вместе собираются во что-то большое, волнующее, их личное. Ему хочется трогать Феликса постоянно. Между ними и раньше было много прикосновений — Ликси тактильный, а Хёнджин, не терпящий физического контакта с остальными, принимает все жесты его внимания, — но теперь это усугубляется. Раньше он не задумываясь брал Феликса за руку при встрече, теперь глаза цепляются за каждый открытый участок его кожи и ладони зудят от желания повторить путь взгляда. Огладить, сжать, притянуть. Он не отказывает себе ни в чем. Скользит кончиками пальцев от феликсова запястья вверх по косточке, забирается под манжету свободного рукава свитера. Феликс жмурится, незаметно двигается под бок, бедро к бедру, мурашки кажутся общими. Никто даже не обращает на них внимания, все привыкли к этой особой связи, только в следующий раз Минхо смотрит долгим нечитаемым взглядом, когда Хёнджин, который сидит у Феликса за спиной, забываясь, совсем теряет самоконтроль от широкого выреза на его футболке, ведет ладонью по шее, ключицам, к теплу ребер, а тот, совсем не помогая, жмется ближе. *** В начале весны Минхо продолжает пропадать с Чаном долгими вечерами. Джисон дуется, но скорее по привычке, ему перепадает достаточно внимания Минхо, но этого мало. А Минхо как будто что-то серьезно обдумывает, но никак не может решиться. Смотреть на них со стороны до ужаса неловко: забывшись, Минхо хватает Джисона, куда дотянется, тянет к себе, а потом мгновенно отпускает, стоит тому последовать за движением. Джисон потом смотрит на него дикими глазами, Минхо в ответ — виноватыми. Почему они не могут друг с другом уже разобраться, Хёнджин не понимает, но и думать об этом очень уж серьезно, ослепленный собственным свалившимся на голову счастьем, не спешит. Весенняя капель звенит за окнами библиотеки, день до того солнечный и не по-мартовскому теплый, что кажется почти преступлением проводить его в четырех стенах. Но доклад по Трансфигурации сам себя не напишет, и Хёнджин корпит над пергаментом. Феликс вызвался составить ему компанию, а мог бы и пойти с Чонином и Сынмином на Черное озеро кормить гигантского кальмара — те звали, но он отказался, рассудив, что вместе с домашкой они справятся быстрее, а значит смогут остаток воскресенья посвятить чему-то более приятному, чем дышать книжной мудростью. Хёнджин откладывает перо и шевелит занемевшими от долгого письма пальцами. Ликси отошел найти нужные книги по списку уже довольно давно (конечно, по меркам человека, который его из вида дольше, чем на минуту, не выпускал бы). Решив размять ноги, Хёнджин встает из-за стола, где провел последние несколько часов, и медленно направляется между стеллажей, высматривая светлую макушку. Пропажа находится в дальнем углу зала, туда и свет попадает постольку-поскольку, в редких солнечных лучах танцуют пылинки. На приставной лестнице кипа уже отобранных книг, за очередной Феликс тянется к полке, явно высоковатой для его роста. Хёнджин шагает к нему — безо всякой задней мысли, помочь, но от соприкосновения пальцев на корешке прошивает дрожью и мысли об учебе из головы выметает все и сразу. Белые пряди отросли почти до плеч, Хёнджин отводит их в сторону, не удержавшись, ведет носом по шее и цепляет зубами острый позвонок в ее основании, Ликси реагирует восхитительным звуком — вдох перед стоном, держаться в рамках приличий становится совершенно невозможно. Хёнджин разворачивает его к себе, коленом вклиниваясь между бедер, Ликси откидывает голову, чуть не ударяясь о полку — Хёнджин вовремя страхует ладонью, а после устраивает ее на затылке и привлекает в поцелуй. Он сам не осознает, что хочет сделать, терзая свободной рукой пуговицы на феликсовой рубашке, чтобы получить больше доступа к расцветающей румянцем коже, но тут за спиной что-то оглушительно падает. Они замирают, тяжело дыша. Кажется немыслимым сейчас прерваться, но делиться с посторонними глазами и ушами таким Феликсом — раскрасневшимся, зацелованным — Хёнджин не намерен, поэтому, не в силах отпустить, тянет его к проходу между стеллажами — проверить, что происходит в соседнем ряду. Там обнаруживается Джисон. Джисон и в нормальное время часто выглядит как сумасшедший ученый, кажется, длина его персонального шила представляет из себя сумму длин шил всех его друзей, но сейчас он какой-то особенно встрепанный и взволнованный. Уши пламенеют, Хёнджин бы заподозрил, что не они одни с Феликсом занимались… всяким, в местах, для того не предназначенных, но Джисон один. Или нет. В углу жмется к стене поджарый серый кот. Феликс скользит из-за спины Хёнджина к зверю, присаживается перед ним на корточки, протягивает ладонь — коты обычно предпочитают знакомиться с новыми людьми через запахи, но тот, кажется, об этом не знает, смотрит скептически, а потом обходит Феликса и одним высоким прыжком оказывается у Джисона на плече. Тот от небольшого веса чуть покачивается, но как-то на автомате поднимает руку и чешет кошачье полосатое горло. — Ты когда успел кота завести? — удивляется Феликс. Джисон бормочет в ответ что-то невразумительное, бочком пятясь к проходу, а после срывается и убегает, так ничего и не объяснив. Запал продолжать начатое не то чтобы стихает, но библиотека перестает казаться для этого местом достаточно уединенным. Хёнджин с Феликсом переглядываются, синхронно фыркают. — Пошли, — Феликс возвращается к оставленным книгам. — Быстрее закончим, быстрее… выйдем отсюда. Хёнджин за его лукавым взглядом следует, как заколдованный. *** На следующий день, в обычный на первый взгляд понедельник ни Минхо, ни Джисон, ни Чан не появляются на занятиях и пропускают обед. И если утром друзья не волнуются, то после уроков отправляются их искать, методично обшаривая школу. Сынмин проверяет гостиную Рейвенкло, но не находит Минхо ни там, ни в спальне, в комнаты Гриффиндора им хода нет, Феликс, ослепительно улыбаясь однокурснице Чана, спрашивает, не видела ли она его на факультетской территории, но девушка, хоть и рада бы помочь, ничего не знает. По пути из Выручай-комнаты Чонин краем глаза замечает затылок Джисона в конце коридора. Нагоняют они его легко, но дальше Джисон молчит как партизан, увиливая от всех вопросов. Пытается, по крайней мере. Против напора пятерых обеспокоенных друзей шансов у него мало. Уже ведя их за собой, Джисон вяло бубнит о том, что поводов для беспокойства нет и им всего-то нужно кое-что уладить. Чанбин подпихивает его в спину, чтобы не замедлялся. Пропажа обнаруживается в пыльном подлестничье, о котором, кажется, не знает даже Филч. Чан мерит его шагами из угла в угол, он непривычно растерянный и виноватый, Хёнджин его таким и не видел никогда. Минхо сидит в углу на джисоновой сумке, тень от капюшона мантии скрывает его лицо до самого носа. — И что это вы тут прячетесь? — спрашивает Чонин. Чан под его взглядом тушуется, был бы хвост — поджал бы виновато. Минхо вместо ответа вздыхает и откидывает капюшон за спину. В полумраке его глаза горят двумя янтарными огоньками, совсем не по-человечески, а стоящие вертикально вверх острые кошачьи уши дополняют картину. — Анимагия до совершеннолетия запрещена, — отмечает Сынмин известную истину. — Спасибо, я в курсе, — прохладно отвечает Минхо. Под мантией у него что-то дергается, вероятно, хвост. — Можно было бы и меня поставить в известность, — взрывается Чан злым шепотом, но под укоризненным взглядом Чонина сникает. — Нет, я правда не знал. В Австралии возрастные рамки ниже. На вопрос, зачем ему это было нужно, Минхо внятного ответа дать не может. Вероятно, как любому рейвенкловцу, знание ему было нужно ради знания. Впрочем, без практического опыта того, что начинающий анимаг может застрять в обращении на полпути, он бы явно обошелся. — И что делать? — в голосе Джисона мировая скорбь, мысль о том, что у обожаемого старшего могут быть проблемы с законом (а они будут), приводит его в ужас. Чан не знает. У него процесс обучения происходил с наставником — не с шестнадцатилеткой, который почему-то решил, что раз сам справился — то и другу отказывать незачем. — У меня есть дядя, — нарушает напряженную паузу Сынмин. — А у него есть друг и… в общем, он вроде как тоже анимаг, в кота обращается. И он ну, нормальный парень. Наверное, не выдаст. — Наверное? — поднимает бровь Чонин. — Ну, если есть другие варианты… Другие варианты заключаются в том, чтобы оставить Минхо как есть, с ушами и хвостом. И обречь на вечное хождение в головных уборах и темных очках, что неминуемо вызовет вопросы, а значит, вариант нерабочий. Хотя сами уши Джисону судя по всему очень нравятся, задумавшись, он то и дело тянется к ним рукой, невесомо трогает кисточки, Минхо на это резко выдыхает и, прижимая уши к голове, вскакивает. — Я согласен на дядю друга или на друга дяди, неважно. Остаток дня проходит в хлопотах о том, как незамеченными покинуть Хогвартc. А еще в спорах, кто отправится решать проблему, а кто останется в школе. В итоге кидают жребий, согласно чему прикрывать друзей остаются Чонин и Чанбин. Сынминов дядя (или его друг) живет в аккуратном двухэтажном особняке в пригороде Лондона. Палисадник за невысокой изгородью еще по-зимнему гол, но заботливо укутанные кусты роз и упорядоченно высаженные плодовые деревья говорят о том, что через пару месяцев здесь будет очень уютно читать, устроившись в кресле-качалке под цветущими яблонями. Сынмин жмет на кнопку звонка, а Джисон снова начинает вполголоса причитать, не слишком ли опасно вот так самим открывать свой продолб не пойми кому. Минхо успокаивающе кладет руку ему на спину и гладит, на что тот замолкает, но продолжает горестно шмыгать носом. Дверь открывает парень — не очень-то взрослый, по виду недавно выпустился из Хогварса. Очень улыбчивый, очень красивый. — Минни, — он порывисто обнимает племянника, кивает остальным. — Ты так внезапно написал и приехал, что у вас случилось такого, что понадобилось срываться? Мы могли бы встретиться в Хогсмиде на выходных! — Не могли, — Сынмин, которого крепко прижимают к домашнему свитеру, звучит приглушенно, — дело правда срочное. Юнги дома? — Дома, — дядя наконец отпускает Сынмина и смотрит на его друзей. — Представишь нас? После того, как имена названы, Чимин ведет их в дом. Там светло и уютно, большие окна впускают в себя солнечный свет, дом пронизан им насквозь. В гостиной на подоконнике на подушке с кисточками дремлет большой черный кот с белыми носочками на лапах, кажется, британец. На гостей он лениво приоткрывает желтый глаз, но с места не сдвигается. — Юнги, это к тебе, — обращается к коту Чимин. Тот теперь смотрит в оба глаза, весь внимание. Минхо, вздыхая, откидывает капюшон за спину и снимает черные очки. Потом они пьют чай из разномастных чашек, на каждой — фото уже знакомого кота, кажется, в этом доме царит маленький, но гордый культ Мин Юнги. Чимин поддерживает ненавязчивую беседу, задавая вопросы об учебе и жизни, не забывая ни про кого. Из гостиной уходили ушастый Минхо и Юнги-кот, возвращаются оба уже в человеческом виде без лишних частей тела. Юнги, обернувшись, не теряет кошачью пластику движений, в тихом голосе — тягучие, подмурлыкивающие интонации: — И постарайся еще полгода хотя бы оборачиваться в любую сторону только в спокойном состоянии сознания. И в целом — меньше потрясений, сейчас любое может катализировать обращение. В следующий раз станешь котом с человеческой головой, оно тебе надо? Минхо кивает в ответ, присаживается на подлокотник кресла к Джисону. Чимин наливает чай и ему, Юнги же без смущений крадет чиминову кружку и его же надкушенное печенье из блюдечка. *** Вечером вернуть их в школу вызывается Чимин — а заодно объясниться с учителями, если задача прикрыть отсутствие сразу шестерых оказалась для Чонина с Чанбином непосильной. Они едут на красном чиминовом джипе до ближайшего камина с летучим порохом, и Джисон, вымотанный волнениями, быстро отключается на плече Минхо, а тот аккуратно его придерживает рукой, чтобы не растрясло на поворотах. — Джинни! — шепчет ему на ухо Феликс. — Как думаешь, в кого бы я обращался, если бы овладел анимагией? — Даже не думай, — на мрачное ворчание Чана спереди Феликс только хмыкает, выжидающе глядя на Хёнджина. Тот молчит какое-то время, размышляя. В его голове Феликс — грациозная белая птица с плавными линиями сильных крыльев, высокого полета. Лебедь. Он вспоминает их первую встречу и маленького красивого первокурсника в мантии с желтым подбоем. Наверное, тогда он был солнечным ярким птенцом… Глаза слипаются, так что отвечает он, кажется, уже во сне. И сквозь сон чувствует, как нежные руки обнимают его, укладывая на плечо, чтобы было удобнее, а тихий голос шепчет: — Ты бы в хорька оборачивался, как Джиннирет. В белого, с мягкой шерсткой. План хороший, Хёнджину нравится.