cat_ch me

Феликс — настоящая заноза. Кажется, Минхо не стоило подпускать его настолько близко к себе. Это просто должно было быть частью его работы — все это. И Феликс в том числе. Минхо никого не хотел пускать в свою привычную, размеренную жизнь. Но вот Феликс тут, с ним на диванчике, греет своим маленьким теплым тельцем бок, ни на секунду не отлипая от Минхо с тех пор, как тот вернулся домой. Тычется носом в бедро и смотрит пугливо-влажными глазами снизу вверх. Минхо знает, что это лишь прикрытие: Феликс отлично умеет приспосабливаться к обстоятельствам, в которые его поставила жизнь. Его мягкая покорность обманчива, он просто выжидает, когда чужая бдительность ослабнет, чтобы попытаться перевернуть игру. В Феликсе все еще слишком много от зверя и слишком мало от человека. Но Минхо это исправит, обязательно. Минхо никогда не считал себя конфликтным или вспыльчивым. Но Феликс, появившийся в его жизни столь неожиданно, заставил его задуматься о том, чтобы пересмотреть оценку себя. И это было странно, потому что больше ни у кого не было над Минхо такой власти — он был из того типа... людей, которые твердо стоят на ногах. Каменный колосс, который жизнь вырезает из человеческой породы, как океан обтачивает прибрежные скалы. Слой за слоем. Год за годом. Феликс поставил все с ног на голову одним своим появлением. Еще будучи подростком, Минхо понял, что главной ценностью для него является безопасность. И с каждым годом он убеждался в этом только сильнее, потому рутина, гарантирующая стабильность, которая, в свою очередь, вела к безопасности, — стала любимой спутницей для Минхо. Уже несколько лет он работал в реабилитационном центре, снимал квартиру в пятнадцати минутах ходьбы от работы и по выходным баловал себя пивом и курочкой. Разве не в этом заключается счастье? Этот центр занимался социализацией ушасто-хвостатых сородичей Минхо, которым не так повезло в жизни. К сожалению, чаще всего причиной этого самого невезения становилась их особенность — проявившийся животный ген. Мутация в Х-хромосоме. Именно поэтому женщины куда реже рождались с животными признаками, и если родители ждали девочку, то могли почти не беспокоиться. Минхо искренне забавляло то, как с каждым годом в Корее становилось все больше женщин и никто не мог с этим ничего поделать — запрет абортов совершенно не помогал. Положение гибридов было полулегальным и лучше было лишний раз не отсвечивать. Разве что скандинавские страны шли по пути терпимости и принимали гибридов в общество, но это было скорее исключением, чем правилом. Минхо повезло родиться в довольно состоятельной семье врачей, людей образованных. Родители не смотрели на него косо, понимая, что он такой же ребенок, как и другие. Может, он не мог ходить в школу со всеми детьми, но он мог играть со своими кузенами и племянниками, а мама занималась с ним каждый день. Еще ему повезло оказаться единственным ребенком у родителей — может, после Минхо те боялись получить еще одного хвостатого, а может, у них просто не получилось. Так или иначе, он был любим. Минхо всегда был больше человеком, чем кем-либо еще. Несмотря на хорошие отношения в семье, он знал, что от него требовалось за пределами нее. А потому научился прижимать свои небольшие кошачьи уши к голове так, чтобы они едва выступали и их удобно было скрыть под шапкой или капюшоном. Минхо несколько раз в неделю подстригал свои когти, чтобы они больше походили на человеческие ногти, отучил себя шевелить хвостом и всегда улыбался не разжимая губ, скрывая клыки. Он почти забыл, как это — шипеть и рычать, предпочитая вместо этого использовать людские способы выражения недовольства. Закатывать глаза и ворчать у него получалось ничуть не хуже полноценных людей. Даже работая в центре и контактируя с себе подобными изо дня в день, Минхо редко прибегал к «кошачьим штучкам», как их называл Хан Джисон, коллега без проявления животного гена. Минхо был рядовым сотрудником, который старался не вкладываться в свою работу больше, чем она того требовала — несколько лет в центре подпитали внутренний цинизм: общению с сородичами Минхо предпочитал заполнение документов. Потому что смотря на постояльцев центра, Минхо начинал понимать, почему общество их недолюбливает. Дикие, неотесанные, грубые, они слишком походили на животных. Как удачно, что Джисон — наоборот, ненавидел бумажную волокиту, но обожал возиться со зверенышами, как он ласково называл постояльцев центра. Минхо бы выбрал иное слово: зверье. Этот самый Джисон в один из дней, когда Минхо сидел над очередным отчетом, объявился в кабинете весь взъерошенный, запыхавшийся и напряженный. — Мне нужна твоя помощь, — сказал тогда Джисон впервые, но Минхо только озадаченно взглянул на него, потому что его напарник был действительно хорош в том, чтобы ладить с людьми, даже если в них был большой процент животного начала. Но поступившего тогда в центр Феликса лишь с натяжкой можно было назвать человеком. Как и Минхо — но сам он об этом вспоминать не любил. — А сам? — спросил тогда Минхо, по привычке поправляя капюшон толстовки, прикрывающей уши. — Мне нужна твоя помощь, — настоял Джисон, заставив тогда его пойти разбираться с новоприбывшим. Минхо поддался только потому, что руки у Джисона были расцарапаны и он впервые видел того по-настоящему паникующим. Гибрид, заставивший Джисона побороть гордость и пойти за помощью к Минхо, издалека был похож на ангелочка: натуральные светлые волосы, шерсть на ушах такого же цвета — явно кто-то из семейства кошачьих, с первого взгляда и не разберешь — большие испуганные глаза. Ну просто прелесть. Но, стоило Минхо подойти ближе, как тот зашипел и показал клыки, только сильнее забиваясь в угол. Голый и весь в синяках, он прижимал одну из рук ближе к себе, слегка пошатываясь. — Он боится нас сильнее, чем мы его… — убежденно сказал Минхо. Он привык быть уверенным в своей правоте и редко оказывался не прав. Тогда Феликс впервые показал Минхо, что тот может ошибаться: прыгнул на него и повалил, пытаясь подмять под себя. Эффект неожиданности сработал только наполовину. Может, если бы Минхо был человеком, у Феликса тогда бы получилось стащить его ключ-карту и сбежать. Может, если бы Феликс не был таким исхудавшим и уставшим после многочасовых допросов и долгих перевозок, ему бы удалось не оказаться прижатым к полу лицом вниз. Джисон охнул, а потом картинно зааплодировал, впервые увидев своего напарника в действии. Не то чтобы им часто приходилось скручивать поступивших в центр, но пару раз случалось, и в прошлые разы те не были так же агрессивно настроены. Феликс не сдавался, пытался выползти из-под Минхо, царапался и рычал. Не давал Джисону приблизиться достаточно, чтобы тот скрепил его руки между собой, и бил хвостом Минхо по бедрам. Никак не хотел сдаваться, несмотря на общую усталость. Минхо сразу начал уважать его за упорство. И возненавидел за то, что тот заставил его вспомнить о своей сущности. Чтобы усмирить новоприбывшего гибрида, Минхо пришлось показать, что его собственный авторитет больше — рычания и болезненного укуса в загривок было достаточно, чтобы другой гибрид присмирел. Прижал уши к голове и низко проскулил, прекращая бороться. Минхо не рычал несколько лет, и первый раз после перерыва на самом деле не был таким уж грозным. Теперь ему приходилось делать это постоянно. Феликс по-другому просто не понимал. Минхо был единственным, с кем он пошел на коммуникацию за то время, что содержался в центре. Рычал на каждого, и на Минхо тоже, но тот был единственным, кто рычал в ответ. Ставил на место, а потом заставлял поесть и принять витамины, после чего обычно читал ему вслух и учил его корейскому — Феликс с трудом говорил, а писать не умел совсем. На прогулки только под надзором Минхо и в специальных перчатках, чтобы он не мог никого ранить и сбежать. Минхо все еще вел большую часть документации, так что раскопать дело наводящего столько шуму Феликса не было такой уж большой проблемой. Его история оказалась довольно типичной: полиция Сеула накрыла сеть наркопритонов, которые промышляли и работорговлей. Не первая такая история за время работы Минхо в центре, и это всегда были именно дела о наркотиках, потому что, кажется, торговля гибридами интересовала правоохранителей куда меньше. Не то чтобы Минхо был удивлен этому. Позднее он поспрашивал Феликса и выяснил, что того забрали из родительского дома в средней школе и долго держали, чтобы дождаться лучшего предложения. Перед тем, как полиция арестовала членов группировки, те собирались продать Феликса куда-то в Европу. Не худшая судьба, насколько знал Минхо, в восточных странах к таким, как он, относились куда хуже. Через три месяца, когда допустимый срок пребывания в центре подошел к концу, встал вопрос о перемещении Феликса куда-то дальше. Его могли депортировать, поместить в заведение с более суровыми условиями содержания, потому что гибрид не шел на контакт и показывал все признаки того, что его животная сущность доминирует над человеческой. Или попробовать найти ему опекуна. Минхо все еще не понял, почему тогда позволил Феликсу остаться у него. Не из жалости — почему-то у него было ощущение, что при желании тот смог бы выжить где угодно. Не из-за особой симпатии, ее так и не появилось за это время. Просто… Минхо знал, что так нужно. Что-то внутри него признало Феликса своим, но он ни в какую не хотел в этом признаваться. — Его нельзя выпускать из-под надзора, — сказал он тогда их начальнику Ким Сынмину, человеку, который подозрительно смахивал на щенка, ни в коей мере не оправдываясь. Джисону он со всей уверенностью повторял то же. — Ты действительно ладишь с ним больше других, — ответил Сынмин, ставя печать в новых документах Феликса. И это было правдой лишь потому, что другие не ладили с Феликсом вовсе. Так или иначе, они начали жить вместе. И это было не так уж и плохо. Много шипения, подранной одежды и укусов на разных частях тела — попытки выстроить иерархию. Они боролись за территорию и еду, грызлись за пульт от телевизора и закрытие-открытие окон. Минхо никогда не считал себя конфликтным и вспыльчивым — но он на самом деле был таким. Это было частью его природы, байки пропаганды от тех, кто не хотел пускать гибридов в общество, о хищнических инстинктах оказались не так уж беспочвенны. — Воу, чувак, больно! — вскрикнул Джисон, пытаясь отнять от своего запястья руку Минхо. Его нестриженные когти вскрыли кожу и впились в плоть. Джисон просто потянулся поправить его капюшон, но Минхо среагировал не так, как обычно. Вместо того, чтобы привычно поворчать и отпрянуть, он вцепился в Джисона изо всех сил. — Прости, — он потер глаза. — Привычка. — Ну то, что на вас-то все заживает как на… собаках, — невесело хохотнул Джисон, намекая на регенерацию гибридов, — не значит, что можно так же цапать остальных. — Я уже извинился, — Минхо достал аптечку, чтобы обработать предплечье напарника. Теперь он старался не забывать срезать и подтачивать когти, хотя без них он казался себе безоружным перед Феликсом. Больше всего Минхо скучал по своей прежней размеренной жизни, в которой он всегда знал, что его ждет сегодня, завтра, послезавтра. И даже послепослезавтра. Хотя, честно говоря, постоянные выяснения отношений тоже были своего рода рутиной. Каждый день Минхо был наполнен работой, помощью Феликсу с учебой, готовкой и попытками выяснить, кто же главный в его доме. Минхо пытался доказать, что он, Феликс не соглашался. Где-то между постоянными разногласиями, непрекращающимися колкостями и периодическими драками они начали притираться друг к другу, привыкать, цапаться все меньше. Где-то между попытками добраться до холки, чтобы прикусить там особенно чувствительную кожу в знак своего доминирования, Минхо промахнулся и оказался вжат лицом в пол с заведенными за спину руками. Точно так же, как он поступил с Феликсом тогда в центре. И это стало началом конца. Когда Феликс укусил его, все его тело словно окаменело и больше не могло сопротивляться. Обычно он выходил победителем из всех их потасовок — помогали вес и то, что Феликс все еще приходил в себя после лет, проведенных на железных кроватях без матраса в маленьких сырых комнатушках. Но когда его раны затянулись, кости срослись в правильном положении, оказалось, что он куда больше приспособлен к жизни, чем Минхо. Потому что тот был своего рода домашним котом, в то время как Феликс — диким. В первый раз Феликс, прижав Минхо к ковролину и вцепившись клыками в загривок, не снимал штанов. Толкался хаотично, урчал и стонал своим низким голосом. Полубессознательного разбитого Минхо он довел до оргазма запустив руку ему в спортивки, но не забравшись под ткань трусов — понимал, что когти острые. След от клыков, оставленный на холке, превратился в гигантский синяк, одно сплошное воспаленное место, но Минхо его игнорировал до тех пор, пока в глазах не начало темнеть от боли. — Его надо зализать, — объяснил Феликс, — а ты мне не дал. Во второй раз Феликс был нежен. Вылизал шею шершавым языком, заживляя свой же укус, пару раз прошелся по плечам. Разнежил Минхо своим урчанием, ввел его в полусонное состояние и вылизал всего — действительно всего. Когда Минхо кончил себе на живот, Феликс убрал этот беспорядок, а потом помял его руками, словно выбирая место. Над тазовой косточкой расцвел новый отпечаток клыков. Трахаться с Феликсом оказалось куда лучше, чем драться. Он подкрадывался ненавязчиво и ластился нежным котенком, в такие моменты казался почти ручным, но Минхо прекрасно знал, что все это было только для того, чтобы подмять его под себя и вытрахать из него все мозги. Феликс был послушным, даже называл Минхо хеном (раньше обычно именно это становилось для них спусковым крючком), когда знал, что может нагнуть старшего. Вот и сейчас Феликс тычется носом в бедро недавно вернувшегося с работы Минхо и смотрит пугливо-влажными глазами снизу вверх. Потом, когда его не прогоняют, плавно перетекает на чужие колени и начинает урчать, точно самый настоящий кот. — Я устал, — отвечает Минхо на молчаливую просьбу. У него на работе был тяжелый день, он планировал побаловать себя пивом и курочкой, как в старые добрые, и завалиться спать. Феликса планировал побаловать тоже, тот вполне успешно справлялся с освоением последнего года школьной программы. — Я все сделаю за тебя, — мурлыкнул Феликс, показывая свежеспиленные когти. Он это дело очень не любил и фырчал каждый раз, когда Минхо заставлял его срезать их перед выходом из дома. В остальное время он предпочитал максимум натуральности: держал свои уши гордо поднятыми, его хвост жил отдельной жизнью, а когти всегда были готовы к тому, чтобы оставить следы. Печатал он с ними очень забавно, к слову. — Соглашайся. Он прильнул к груди Минхо, мурлыкая и ластясь, словно уверяя в том, что сделает все исключительно хорошо. Феликс мазнул губами по щеке Минхо, прикусил мочку уха, вжимаясь всем телом в чужое, согревая его. — Я устал, — повторил Минхо, аккуратно пытаясь выползти из-под придавившего его тела. — Ты уже это говорил, — сверкнул глазами Феликс. — И я сказал, что все сделаю сам. Тебе нужно просто раздвинуть ноги, разве это так уж сложно? — Феликс… — Минхо… хен. Я постарался для тебя, — кончиками пальцев он огладил острый нос Минхо, еще раз демонстрируя обстриженные когти. — Постарайся для меня и ты. Минхо сам не знал, почему позволил стащить с себя рабочие брюки — он только пришел и еще не успел переодеться, — почему разрешил Феликсу уместиться между своих ног. Наверное, он был не против отложить заказ курочки на полчаса, чтобы Феликс наигрался с ним и успокоился. Признавать, что он хочет Феликса внутри себя, Минхо ни за что бы не стал. Феликс стаскивает с него боксеры, и мягкий член Минхо ложится ему на крепкое бедро. Выудив неизвестно откуда смазку — «готовился, сученыш», — Феликс открывает тюбик и распределяет жидкость по пальцам. Он все еще нетерпелив, движения его порывистые и несколько нервные. Холодная смазка течет с маленьких пальцев Феликса Минхо на промежность, когда он принимается растягивать сжимающийся и пульсирующий вход под себя. Сверху раздается напряженное дыхание, Минхо не стонет, только кусает губы. Феликс ведет носом, учуяв запах крови из-за прокушенной клыками Минхо губы, и принимается вылизывать восхитительные бедра, стараясь того расслабить. Это не отменяет того, что Феликс добавил второй палец слишком быстро, так что Минхо чувствует, как его мышцы горят от растяжения, но терпит, не позволяя себе издавать скулящие звуки. Он все еще в этом доме главный и предпочитает не оказывать Феликсу услугу, показывая слабость. Когда длинный шершавый язык мажет по члену, Минхо мурлычет от неожиданности. Кошачьи звуки, которые постоянно издает Феликс, из собственных уст звучат для него странно. Он научился рычать на Феликса и скулить под ним, но вот урчать так, как у Феликса, у него совершенно не получается — вместо раскатистого утробного звука выходят только жалкие мявки. Кажется, все еще впереди. Минхо еще есть чему поучиться у своего сородича. Феликс берет член Минхо в рот и принимается его аккуратно обсасывать, не допуская того, чтобы острые клыки касались чувствительной уздечки. Это лишь отчасти помогает справиться с неприятными ощущениями, но когда маленькие пальчики задевают простату, Минхо с трудом сдерживает высокий стон. — Хватит церемониться, — он упирает ладонь Феликсу в лоб, отстраняя от члена. Тот ведет светлыми ушами и напоследок целует покрасневшую, влажную не только от слюны головку. — А говорил, что устал, — дразнит он, забираясь на диван. Феликс стаскивает с себя футболку, обнажая смугловатую кожу и сухие мышцы. Для кого-то с таким же прошлым, как у него, на его миниатюрном теле подозрительно мало шрамов — парочку из них оставил Минхо. Феликс заставляет Минхо откинуться на спинку дивана и поднимает его за бедра, крепко сжимая сочную плоть — там старший мягкий и податливый, и Феликс это, судя по всему, обожает. Одна нога ложится на крепкое плечо, и Феликс тут же прикусывает аппетитную лодыжку, после зализывая укус. Собственным коленом он становится на мягкую обивку, используя его в качестве точки опоры, чтобы ему было удобно удерживать нижнюю часть Минхо почти что полностью на весу: вторая нога оказывается на согнутой в локте руке Феликса, которой он держится за подлокотник. — Давай уже, — Минхо предпринимает последнюю попытку показать, что он контролирует ситуацию. Феликс смеется низким, переходящим в рык голосом. Ему приходится удерживать Минхо одной рукой, чтобы толкнуться в сжимающийся в ожидании вход. Тот принимает его так легко даже после недолгой подготовки, и Феликс стонет от ощущения плотных, сжимающих его со всех сторон мышц. Наваливается на Минхо, приближаясь к шее, чтобы впиться клыками в мягкую плоть и приняться вбиваться в податливое тело в рваном, животном ритме. Феликс утробно рычит, прижавшись своей грудью к чужой, и это посылает по телу Минхо приятную вибрацию, щекочущую его возбуждением в низу живота. Его на самом деле ведет от таких проявлений. Чужая власть неоспорима, дурманит голову. Как и Феликса ведет от подобной покорности, от того, как Минхо привычно для себя жмет уши ближе к голове, почти не осознавая, что это жест подчинения. Но Феликс все видит, все считывает и все чувствует. Он сжимает бедра Минхо до синяков, оставляет полумесяцы от ногтей — хотя и хотел бы пустить кровь своими когтями. Толстовка Минхо неприятно сбивается между ними, пока сам Минхо пытается притянуть Феликса ближе, вжать в себя, наверняка разукрашивая его спину красными полосками. Он-то свои когти давно не стриг. — Да… — выдыхает Минхо, когда Феликс на особенно удачном толчке задевает простату. — Тебе нравится, — и это не вопрос, — о, уверен, что ты на самом деле знаешь, какая ты самка. Может, хватит этому сопротивляться? — Пошел нахуй, — бормочет Минхо, пытаясь прикусить Феликса за плечо, но тот уворачивается и выходит из него. Минхо почти скулит от ощущения пустоты и затыкается, когда Феликс переворачивает его, чтобы уткнуть лицом в стену. — Раздвинь ноги, — требует он, и Минхо, стоящий на коленях, разводит подрагивающие бедра со следами от маленьких, но сильных ладоней на них. Его хвост нервно вьется в воздухе. — Умница. Феликс подтягивает Минхо к себе за бедра, после чего слитным движением входит. Кладет одну руку на основание хвоста, слегка оттягивая, что заставляет мышцы вокруг него плотно сжаться и вырывает изо рта низкий рокочущий стон. Вторую ладонь умещает на животе Минхо, впиваясь в жирок пальцами. Двигается хаотично; когда кусает, загоняет клыки глубоко в плоть. — Ох… — стонет Минхо. Его ноги разъезжаются, лицо скребет по обоям, когда сильные движения заставляют его елозить по спинке дивана грудью. — Подрочи себе, — мурчит Феликс на ухо Минхо, нисколько не замедляя свой дикий темп. Тот стонет от того, как горячее дыхание опаляет его ушную раковину, прогибается в пояснице и подставляется под грубые укусы, мощные толчки и беспощадно мнущие его руки. — Давай. Минхо начинает следовать указанию еще до того, как понимает, что ему следовало бы огрызнуться. Касается серединой ладони головки, чувствует, как на руке остается влага, и позволяет толчкам Феликса делать все за него. Ноги Минхо разъезжаются — не просто так он говорил, что устал, так что Феликс периодически тянет его за хвост, заставляя напрягать мышцы и не давая сползти вниз. Каждый раз он задушено вскрикивает под сытые звуки Феликса. Хвост это то, что Минхо все еще не осознал в полной мере — он даже не подозревал, сколько там нервных окончаний и насколько он чувствительный. Потому, когда его основание сначала массируют, а потом за него тянут, Минхо все-таки издает донельзя нуждающийся звук и кончает по большей части себе в руку. — Умница, — повторяет Феликс. Он меняет положение так, чтобы самому упереться в стенку плечом и заставляет Минхо откинуться спиной себе на грудь, создавая идеальное положение для того, чтобы кусать поставленные шею и плечи. Нечеловечески выносливый, Феликс работает бедрами, загоняя член в Минхо в ускоряющемся, рваном ритме. — Сожмись для меня, ну же. Он требует, мешая укусы со страстными поцелуями на истерзанной коже, мнет Минхо и вбивается сильно, заставляя кожу на бедрах и заднице идти рябью. В нем нет нежности или сострадания. Уже кончивший Минхо дрожит от гиперстимуляции, пытается соскочить с члена, но получает только шлепки. — Феликс, — разбито зовет Минхо. — Жди. — Блять, — мычит Минхо, чувствуя, как снизу у него начинает гореть. — Я еще не закончил… Сейчас… Феликс загоняет член раз за разом, гонится за своим удовольствием, ненасытный и совершенно дикий. Он рычит и метит Минхо, его кожу, чтобы, войдя в последний раз особенно глубоко, пометить его изнутри. Минхо болезненно стонет, когда член покидает его. Поясница болит, голова гудит, опустевший вход сжимается, словно скучает по ощущению наполненности, пока сам Минхо чувствует себя ничтожеством. Впрочем, как и каждый раз после секса с Феликсом. — Вот так, — говорит Феликс, когда осторожно опускает его на диван и принимается разминать мышцы своими цепкими руками. Он тихонько гудит, словно показывая Минхо, точнее чему-то, что есть у него внутри, что все в порядке. Это что-то млеет под прикосновениями, тянется к утробному звуку и хочет пригреться у Феликса под боком. После быстрого сеанса массажа он ведет Минхо в ванную и моет, особое внимание уделяя хвосту и ушам. Это в какой-то степени льстит Минхо. Он, привыкший к тому, что этого в себе стоит стесняться, находит плохо осознаваемую для себя поддержку в том, что Феликс такой же, как он. Может, разве что, чуть более вредный. Под горячим душем он успевает почти что задремать, так что Феликс обтирает его пушистым полотенцем и аккуратно выводит из ванной. Постель Минхо уже расстелена, хотя он точно помнит, что заправлял ее перед тем, как уйти с работы. Но он даже рад такому проявлению расчетливой натуры, потому что в мягкости одеяла прохладной кровати ему сейчас, после изматывающего секса, очень хорошо. Феликс, что, сменил постельное? Он садится на пол у изголовья — не позволяет себе так просто влезть на чужую территорию, но Минхо чувствует в каждом его действии подвох. Феликс утыкается ему в плечо носом и принимается зализывать один из многочисленных укусов. Минхо млеет, пригревшись в гнезде из одеял. Он просыпается через некоторое время, когда за окном становится совсем темно. Феликс все еще сидит на полу, щекой прижавшись к его предплечью, и тихонько сопит. — Эй, — будит его Минхо грубым окликом. — М? — вскидывается Феликс, и его кошачьи глаза сверкают в темноте комнаты. — Сходи за курочкой, — пусть потратит остатки своей нескончаемой энергии, Минхо не будет платить за доставку. — И пиво возьми в ларьке, тебе Хенджин вынесет, я ему напишу. — Сейчас? — уточняет Феликс. — Сейчас, — настаивает Минхо. Феликс сразу же поднимается, потягивается, показывая проглядывающие позвонки обтянутого кожей позвоночника и подходит к шкафу Минхо, чтобы найти одну из толстовок, под которой Минхо обычно прячет свои уши. — Так просто? Минхо приподнимает одну бровь в ожидании подвоха. — Я должен заботиться о тебе. — Почему? Феликс молчит и смотрит на Минхо укоризненно. Потом принимается как ни в чем не бывало одеваться. Когда за ним закрывается сначала первая, а потом и вторая дверь, Минхо понимает, что чувствует себя странно.