Витамин

Я хорошо помню вкус детских витаминных таблеток. Круглых, как бусинки, ярких, пахнущих лимоном. Они хранились в белой пластиковой баночке. Мама давала мне по одной каждое утро, а я радовался, думая, что это угощение; мне нравился их вкус. Нравилось, как сладость постепенно переходит в кислинку, кислинка — в горечь, а горечь снова возвращается в сладость. Однажды найдя баночку, я опустошил её почти полностью. Лимонные драже рассыпались по полу, болтаясь под ступнями. Я ел их, давил, играл с ними, представляя, будто это солнышко, раздробившись на шарики, спустилось прямо ко мне. Помню, как вернувшаяся с работы мама, едва отбросив тяжёлые продуктовые пакеты, рванулась ко мне. В тот вечер меня наказали. Я не кричал, не плакал вслух, только стоял в углу, вжимаясь лбом в стену, и чувствовал, как затекают ноги. Мне было обидно — не за драже, не за сладкое. За то, что меня впервые не поняли. За то, что всё пошло не так. После того раза она спрятала баночку. Я больше не получал витаминки по утрам. Детское упрямство стояло выше здравого смысла и запретов, но не выше самой высокой полки в доме, до которой нельзя было дотянуться, даже стоя на синей табуретке с нарисованным с левой стороны слонёнком. Тогда мне, маленькому, пришлось смириться с тем, что сладко-кисло-горькое угощение осталось пылиться где-то вне зоны моей досягаемости. Любимый вкус обернулся запретной и далёкой мечтой — той, которая теперь принадлежит кому-то другому, но не мне. Я вырос, но это чувство так и не покинуло меня. С тех пор всё сладкое в моей жизни стало особенным, напоминая мне то самое солнышко, разбитое на бусины под ногами. Я снова и снова тянулся к тому, что не должен был трогать, жадно пробовал на язык, не зная меры. А потом — расплачивался молча, стоя в углу, со лбом, прижатым к холодной стене. Как неизбежный цикл. И с ним — особенно. Сначала были лишь случайные прикосновения, улыбка, короткие разговоры. Всё казалось мимолётным, пустяковым, а потом его взгляд ухватился за меня — и уже не отпустил. Он стал той самой баночкой, до которой я, повзрослев, наконец смог дотянуться. В его объятиях я снова превращался в маленького ребёнка, который знал, что скоро будет наказан, но всё равно радовался, потому что не мог иначе. В панцире его рук чувства обрели странную сладость. Словно знакомые с детства, тающие конфетки во рту, они рассасывались, когда я качал языком туда-сюда, сильно не думая над тем, зачем я это делаю. Сладость растекалась по телу, вязла где-то глубоко, пока я улыбался, нежно накрывая его губы своими, просто позволяя себе ещё немного — ещё хоть немного — этой сладости. Его руки липли к моему телу с сумасшествием, воспаляя меня лишь кончиками. Я запылал в чужих червоницах*. Ощущал, как тихие выдохи, оседая в изгибах моей шеи, зазвучали трещащей щекоткой. Впившись в меня — жадно, жарко, голодно — его руки задвигались без разбора, сминая ткань, разрывая прикосновениями кожу и воздух между нами. Пальцы оставляли следы — горячие, — будто ставили метки, одну за другой. Он вцепился в меня так, будто хотел вырвать сердце. Пальцы скользнули ниже, нырнули под пояс — грубо, без лишних церемоний. Движения стали резкими, почти неосторожными, и я задохнулся, просто позволив. Словно пытаясь вывернуть меня наизнанку, он не спешил — растягивал, мучил, доводил до грани, заставляя сгибаться под ним. Всё было слишком влажным, слишком тёплым, слишком острым, чтобы это можно было назвать лаской. Это было что-то другое, не знакомое мне. Где-то между дыханием и кожей я потерял себя. Уже не понимал, где заканчиваюсь. Только чувствовал: он вбивался в меня — глубоко, с возжеланием, — будто хотел растворить, оставить пустым до последней грани. Каждый толчок выбивал воздух из лёгких, рвал голос на тихие, сдавленные всхлипы. Я хватался за его плечи, пытаясь спастись, но спасения не было. — Вот так… — выдохнул он. — Тебе ведь нравится. Да. Мне нравилось. Нравилось, как он вдавливает меня в матрас, сминая тело и волю. Как доводит до дрожи, до жгучей боли внутри, когда я уже перестал понимать, чего хлынет больше: слёз или стонов. Когда-то сладость, постепенно стираясь, раскрывала спрятавшуюся в сердцевине кислющую начинку. А потом осталась только горечь и что-то жгучее, оттого и приятное, покалывающее. Как витаминка. И я всё ждал, когда она, наконец, сменится сладостью, как бывало в детстве: пропадала жёлтая оболочка, исчезала кислинка и умирала горечь. Я ждал дня, когда вкусовые сосочки, обрадовавшись, пошлют сигнал в мозг. Но в мозг поступали сигналы лишь от скрученного желудка, аритмии и потеющих ладоней. Одновременно страх и разочарование теперь сопровождали меня, держа под локти, чтобы я не упал, не царапнул коленку и не разбил нос. Я не просил этой поддержки, на самом деле желая упасть, приложившись с такой силой, чтобы больше не помнить сопровождавших меня ощущений. Чтобы конфетка снова показалась сладкой, какой была вначале. Чем больше она таяла, тем сильнее я сомневался: а была ли сладкой вообще? Наверное, я должен был знать, но знал лишь одно: меня лихорадило, когда его холодные пальцы тыкались в моё горло. Сначала ласково. После — игриво, с лёгким напором. Он смотрел в упор и улыбался. Своей любимой улыбкой — знающей, что я не выпутаюсь. Что не скажу «нет». Что уже поздно. Пальцы сжимались на моей коже ровно настолько, чтобы оставить следы. Сжимались, пока на коже, на месте пяти пурпурных вмятин, не зацвёл пурпурный базилик. — Красиво, — заключил он. — Знаешь, похоже на цветок. Пурпурный базилик. Видел такой? Видел. Конечно, видел. Только тогда — на тарелке, под мясом. А теперь вот — на себе. Я не ответил. Просто смотрел, как багровеют отметины на коже. Как они медленно зацветают у меня под подбородком. И правда красиво. Он всегда так говорил про вещи, которые ломают. Про синяки на бледной коже, про слёзы в чужих глазах. Про меня. Красиво. Я молча натянул ворот белой рубашки выше. Спрятал эту красоту, как прячут драгоценности. Не потому, что стыдно. А потому, что это — моё. Моё напоминание, что он всё-таки касался меня. Наверное, я должен был сбежать ещё тогда. В первый раз, когда горечь не обернулась сладостью. Но я остался. Потому что люблю это. Люблю до дрожи в пальцах, до головокружения. Люблю, потому что только так чувствую себя живым. Люблю, потому что он — белая баночка, до которой я, наконец, дотянулся.