Благословение Алой Розы: "Мир, Где Богам Нет Места"

В доме царило напряжение. Ветер, казалось, затаил дыхание, окна чуть дрожали от натиска бушующей тревоги, что поселилась внутри. Ши Цинсюань шагал взад и вперёд по комнате, словно пленённый бурей мыслей, не способный найти покоя. Его рука то и дело сжималась в кулак, а на лице отражались паника и гнев, перемешанные с болью. Его лёгкая, почти танцующая походка, которой он всегда был славен, теперь казалась ломкой, натянутой, как струна перед разрывом. — Цинсюань, — устало выдохнул Хэ Сюань, лёжа на диване с закрытыми глазами. — Хватит уже ходить туда-сюда. Мне от твоих шагов уже в висках стучит. — Да как я могу перестать?! — рванулся Цинсюань, останавливаясь и резко разворачиваясь к нему. — А-Лин похитили! Мы даже не знаем, где она! И, что хуже всего, мы не знаем, что сказать её брату! Он же ничего не помнит! Он провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь в голосе. Глаза его покраснели от недосыпа, волосы были растрёпаны. Он больше не выглядел беззаботным повелителем ветра. В это время Му Цин молча сидел за ноутбуком, сосредоточенно щёлкая клавишами. На его лице играли отблески холодного экрана. Казалось, он был полностью отрешён от происходящего — но это было не так. — Эй, ты что там делаешь? — спросил Хэ Сюань, приподнявшись на локтях. Му Цин не оторвал взгляда от экрана. Его голос прозвучал резко и с долей раздражения: — В отличие от вас двоих, я занят делом. А вы только и умеете, что трепаться, а действий ноль. Он закатил глаза, пальцы продолжили стремительно бегать по клавиатуре. — Зачем ему вообще вернули память? — проворчал Хэ Сюань, уставившись в потолок. — Он стал ещё язвительнее, чем был раньше. — Я взломал городскую систему наблюдения, — буркнул Му Цин, — подключился ко всем внешним камерам в пределах двадцати километров от точки исчезновения. Пытаюсь отследить хоть какой-нибудь след этого ублюдка Цзинь У. — Ого… генерал Сюаньчжэнь, я не знал, что вы обладаете такими навыками. — слабо усмехнулся Ши Цинсюань, но в его глазах мелькнуло уважение и надежда. — Обращайся ко мне по имени. — сухо отозвался Му Цин, наконец отрываясь от экрана и бросая на него короткий взгляд. — Я же не называю тебя повелителем ветра. Цинсюань хотел было что-то ответить, но Хэ Сюань резко встал, оттолкнувшись от дивана. — Всё. С меня хватит. Я иду к Хуа Чэну. Он должен знать! Му Цин повернулся к нему, прищурившись: — А что ты ему скажешь, интересно? Что его сестру похитил бывший император небесных чертогов, Цзинь У? Что он использовал древнюю магию телепортации и исчез с ней в неизвестном направлении? Что ты, как и он демон, давно мёртв, и всё это вообще не должно существовать в этом мире? Ты серьёзно? Хэ Сюань сжал кулаки. В его глазах запылал гнев. — Скажу всё, что потребуется. Мне плевать, поверит он или нет. Главное — вернуть ему память. — Я тоже с ним согласен. — кивнул Цинсюань, наконец остановившись. — Мы слишком долго тянули. Он всегда был связан с ней. Даже если он ничего не помнит — их связь не исчезла. Надо только пробудить её. Му Цин посмотрел на них обоих, и хотя его лицо осталось невозмутимым, в глазах что-то дрогнуло. Он медленно кивнул: — Хорошо. Идите. Пробуйте. Может, это и правда сработает. Он снова уткнулся в экран, лицо озарилось потоком данных и движущихся изображений. Камера за камерой — улицы, переулки, крыши, перекрёстки. Он искал. Упрямо, яростно, неотрывно. — А я пока просмотрю всё, что смогу, — пробормотал он, почти себе под нос. — Если хоть одна камера засекла их… я это найду. Клянусь. Цинсюань и Хэ Сюань переглянулись. Надежда, тонкая, как первый весенний лист, мелькнула в воздухе. Они знали — действовать надо сейчас. Пока ещё есть шанс. На кухне царила тишина, нарушаемая лишь лёгким стуком его ног по полу. Хуа Чэн нервно шагал туда-сюда, будто от этого зависело его дыхание. Он выглядел напряжённым — волосы небрежно собраны в низкий хвост, на щеке тонкая полоска от ногтя — то ли расчесал во сне, то ли в волнении провёл рукой. Телефон в руке дрожал. Он проверил его уже, наверное, сотый раз: ни сообщений, ни звонков от сестры. Сердце учащённо билось. Сначала он злился — думал, она нарочно отключила телефон, забыв зарядить или опять загуляла где-то с друзьями. Но сейчас, спустя сутки тишины, его злость уступила место тревоге, а за ней — подступающему страху. Что-то было не так. Он чувствовал это каждой клеткой тела. Он снова посмотрел на дверь, как будто силой взгляда мог заставить её открыться. И в этот момент раздался стук. Он рванулся к двери, как будто его выстрелили из пращи. В голове мелькала лишь одна мысль: это она, наконец-то. Он распахнул дверь с бешено колотящимся сердцем — но за порогом стояли совсем не те, кого он хотел видеть. Хэ Сюань и Ши Цинсюань. — Вы что тут забыли? — холодно бросил он, не скрывая раздражения. Его глаза метнулись мимо их фигур — а вдруг где-то за ними, в коридоре, прячется Хун Лин? Но за их спинами была лишь пустота. Хэ Сюань глубоко вздохнул, и не сказав больше ни слова, прошёл внутрь, словно был у себя дома. Цинсюань извинился коротким взглядом, но тоже последовал за ним. — Хуа Чэн… скажи, имя Цзинь У тебе ничего не говорит? — спросил Хэ Сюань, усаживаясь за стол, не глядя на него, словно это был не вопрос, а приговор. — Ты о президенте студсовета? — сдвинул брови Хуа Чэн, не понимая, к чему всё это. — Всё ясно… — Хэ Сюань откинулся на спинку стула, потерев переносицу. — Короче. Я не знаю, с чего начать. Можешь пока чай поставить. Он тебе понадобится. Хуа Чэн с подозрением посмотрел на него, но что-то в его голосе было слишком серьёзным. Не желая вступать в споры, он молча пошёл к плите. Руки слегка дрожали, когда он ставил чайник и включал газ. Странное напряжение повисло в воздухе, как будто что-то надвигалось — неведомое, большое, тяжёлое, и необратимое. Пока он колдовал над плитой, Хэ Сюань задумался, смотря на его спину, и наконец тихо, почти шёпотом произнёс: — Сань Лан. Эти два слова, казалось, ударили в грудь, как раскалённый нож. Хуа Чэн замер, словно его парализовало. Пламя под чайником зашипело. Пальцы, сжавшие рукоять, побелели от усилия. Губы приоткрылись, но не произнесли ни звука. Это имя… оно было как отголосок чего-то родного, интимного. Имени, которым его звали только один человек. Почему я это знаю? — пронеслось в голове. Он медленно обернулся, на лице — явное замешательство. — Что ты… только что… сказал? Хэ Сюань не стал тянуть. — Гора Юйцзюньшань. Она тебе ничего не говорит? И тогда… образы нахлынули, как ливень в разгар лета. Лес, туманный и тёплый, капли крови, смешанные с дождём, алая одежда, серебряные бабочки. Алый зонт. Он держит его одной рукой, а другой поддерживает кого-то, того, кто едва держится на ногах… кто смотрит на него глазами, полными доброты и света. Сердце Хуа Чэна билось всё сильнее. Голова раскалывалась. Он прижал пальцы к вискам, стараясь разогнать наваждение. Это не могло быть правдой. Он… не мог знать этих вещей. Откуда? А Хэ Сюань тем временем ухмыльнулся. Он понял — процесс пошёл. Теперь время козырей. — Если не знаешь, зачем жить… живи ради меня, — спокойно и отчётливо произнёс он, глядя Хуа Чэну прямо в глаза. И в ту же секунду, как будто кто-то сорвал завесу с памяти, Хуа Чэн, сам того не желая, прошептал: — …Если твоя жизнь потеряла смысл… пусть я стану причиной, по которой ты живёшь… Он не понимал, откуда это. Но голос… его голос — дрожал. Он не просто говорил это — он чувствовал это. Перед глазами — обрывки воспоминаний: маленький мальчик, падающий с высокой стены, — юноша в белом с золотой маской — ловит его. Бережно, словно самое дорогое сокровище. — Что… что это за чертовщина… — прошептал он, едва дыша. — Кто… кто ты такой?! — Вспоминай, — мягко сказал Хэ Сюань. — Ты сам всё знаешь. Это не чужая история. Это — твоя жизнь. Вспомни. Ши Цинсюань, молчавший до этого момента, тихо, с доброй улыбкой добавил: — Ты ведь даже обещал списать ему пятьдесят процентов долга, помнишь? Хуа Чэн моргнул, держась за голову устало. — Я не мог такого обещать карасю… — начал он, но потом застыл. «Карась». Это прозвище. Он точно знал, кому оно принадлежало. И кому он его дал. Он… он назвал так Хэ Сюаня. Когда-то. Очень давно. И в этом была теплота. Непростая. Почти братская. Он медленно сел на табурет. Тело стало словно ватным. — Почему… я помню всё это?.. — голос его дрожал. — Потому что это всё ты, — мягко сказал Хэ Сюань. — И мы пришли вернуть тебя себе. Нам нужна твоя помощь. Твоя сестра в опасности. И пока чайник начинал тихо вскипать, в голове Хуа Чэна трещали швы забвения. Воспоминания возвращались, как размытые тени в утреннем свете. Всё ещё неясные, но пугающе близкие. За его спиной, стараясь говорить тише, Ши Цинсюань склонился к уху Хэ Сюаня: — Хэ-сюн… откуда ты знал, что именно эти слова подействуют на него? В его голосе звучала смесь восхищения и лёгкой тревоги. Хэ Сюань лениво, почти беззаботно усмехнулся и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Один влюблённый дурак столетиями морочил мне мозги этими словами, — бросил он вполголоса, скользнув взглядом по фигуре Хуа Чэна. — Я всё слышу, — процедил Хуа Чэн сквозь зубы, не оборачиваясь. Голос его был сдержанным, но дрожал — от напряжения, тревоги, и чего-то ещё, едва осознаваемого. Хэ Сюань приподнял брови и, криво улыбнувшись, заметил: — Вспомнил, наконец? — Лишь обрывки, — выдохнул тот. — Пазл, у которого не хватает кусков. Я… не знаю, что из этого настоящее. — Он обернулся, лицо его было бледным, глаза затуманены. — Но сейчас это неважно. Скажи мне… что с моей сестрой? Цинсюань и Хэ Сюань переглянулись, и теперь в их взгляде не было иронии, только печаль и решимость. Хэ Сюань первым начал говорить, неторопливо, будто бы взвешивая каждое слово, не желая перегрузить память Хуа Чэна. — Несколько месяцев назад… ко мне начали возвращаться воспоминания. Отрывки из жизни, которой я не помнил. Сны. Боль. Огонь. Вода. Я думал, схожу с ума. Пока не понял — я просто… вспоминаю то, что было стерто. — Чуть позже, — добавил Цинсюань, мягко улыбаясь, — это начало происходить и со мной. А-Лин. Она уже всё знала. Вспомнила гораздо раньше нас. Жила с этим. Несла этот груз одна. Все эти годы. Хуа Чэн сжал челюсть. Его сердце сжалось — словно предчувствуя боль, которую он должен был испытать дальше. — Она стала первой, кто нашёл связь между мирами. Нашими жизнями. Поняла, что мы попали сюда не случайно. Что это… не просто перерождение. Это была чья-то игра. Чья-то цель, — продолжил Хэ Сюань. — Она она нашла способ пробудить нас всех. Но в тот момент, когда мы подошли ближе всего к разгадке, её похитили. Цзинь У и Вэнь Чжохань. — продолжил Цинсюань Имя Вэнь Чжоханя и Цзинь У эхом ударило в стенки черепа. Что-то вспыхнуло в сознании Хуа Чэна — мгновение, момент, где в глаза ему смотрел тот самый человек. Он опустил взгляд, стиснув кулаки. — Четыре года назад… — выдохнул он. — Она пыталась мне что-то сказать. Плакала. Говорила, что это не её мир. Что она помнит другое. Я… я подумал, что она… сходит с ума. Я вызвал врачей. Позволил им забрать её… в психиатрическую клинику. Он медленно осел на табурет, лицо его было бледным, как у призрака. Взгляд стеклянный, губы дрожали. Вина в нём была такой глубокой, что казалось, она разъедает его изнутри. — Я её предал… — прошептал он. — Я… единственный, кто должен был защитить… кто должен был поверить… Цинсюань тихо подошёл, положив ладонь ему на плечо. — Она ни разу не винила тебя. Наоборот. Всегда говорила, что её брат — лучший человек на свете. Самый верный. Просто… она знала, что ты ещё не пробудился. Хуа Чэн сжал ладонь в кулак и поднял голову. — Мы найдём её. Я найду её. Пусть я не помню всего, но я знаю — никто, никто не тронет мою сестру и не уйдёт безнаказанным. Он встал. Тень прежнего Хуа Чэна начала возвращаться в его движениях. Четкая, сильная, как алое пламя, что когда-то озаряло его путь. Хэ Сюань кивнул. — Тогда пошли. У нас мало времени. Дом Цинсюаня и Хэ Сюаня встретил их приглушённым светом и лёгким запахом жасмина — аромат, который Хэ Сюань настоял оставить в доме, утверждая, что он «успокаивает нервы», хотя чаще всего сам же и закатывал глаза на это. Но сейчас жасмин казался каким-то зловещим. В воздухе стояла тревога, как перед бурей. Му Цин всё так же сидел перед ноутбуком, сгорбившись, глаза — красные от усталости, лицо в тени монитора казалось ещё более острым, напряжённым. На экране сменялись кадры с камер видеонаблюдения: улицы, перекрёстки, парки, подъезды, крыши, торговые центры. Всё подряд. Он искал что угодно — тень, силуэт, нестыковку в реальности, мелькнувшую магическую вибрацию. — Что там? — спросил Ши Цинсюань, осторожно подойдя ближе и заглянув через плечо. Му Цин покачал головой, даже не отрывая взгляда. — Осталось просмотреть ещё около сорока улиц. Пока ничего… Он действовал точно, чисто. Словно знал, как мы будем искать. Хуа Чэн, стоявший чуть поодаль, молча наблюдал. Затем перевёл взгляд на Цинсюаня и негромко спросил: — Он тоже помнит? Цинсюань слабо кивнул, опустив глаза. — А-Лин вернула ему воспоминания. Используя печать… прямо перед тем, как… — он осёкся. Конец фразы был лишним. Все и так поняли. Му Цин напряг плечи, но ничего не сказал. — В таком случае… — Хэ Сюань шагнул вперёд, взгляд стал решительным. — Мы с Хуа Чэном обойдём все ближайшие застройки и заброшенные дома рядом с психиатрической больницей. Он явно связан с тем местом, не зря она там оказалась в первый раз. Возможно, он вернулся к исходной точке. Он бросил взгляд на Цинсюаня и кивнул в сторону Му Цина: — А ты — сиди с ним. Он может что-то пропустить, если не будет кому подстраховать. Нам нужно действовать чётко. — Хорошо, — согласился Цинсюань, стиснув зубы. — Но если найдёте хоть малейший след — сразу сообщайте. Хэ Сюань кивнул и развернулся к двери. Хуа Чэн задержался на секунду, бросив последний взгляд на экран, где в этот момент мелькнула чёрная фигура в плаще на одной из улиц — но слишком далеко, слишком размыто. — Мы её найдём, — сказал он. — Обещаю. Так они и удалились, растворяясь в темноте коридора. Тем временем в подземелье. В сыром, тёмном подвале с каменными стенами, источающими холод, Хун Лин сидела на полу, обхватив колени. Цепь, укреплённая магическими узорами, опоясывала её лодыжки. В воздухе витал слабый запах ладана, с примесью крови и железа. Мерцали тусклые кристаллы в нишах — источники света, будто питаемые чьей-то болью. Она пыталась переварить всё, что услышала от Цзинь У. Роды заклинателей, печати крови, наследие, о котором она ничего не знала. Родители никогда не говорили ей о магии, она и не подозревала о своём происхождении — до недавнего времени была уверена, что её сила случайна, стихийна, и вообще почти исчезла. Но если он прав… Дверь заскрипела, открываясь. Сквозь неё в комнату вошёл Цзинь У — в белой рубашке с расстёгнутым воротом, как всегда безупречно ухоженный, спокойный… и опасный, как змея, замершая перед броском. — Моя дорогая, — протянул он, улыбаясь, — удалось ли тебе переварить всё то, что я тебе рассказал? Хун Лин вскинула на него злобный взгляд, в глазах горел огонь. — Что ты собираешься со мной делать? Он подошёл ближе, почти легко, присел на корточки рядом, не сводя с неё глаз. Протянул руку, нежно провёл ладонью по её щеке. Ласково. Как будто любяще. От прикосновения по её коже прошёл мороз. Она резко отдёрнулась, отбросила его руку. — Не прикасайся ко мне, — процедила она. Он засмеялся. Глухо, но с удовольствием. — Моя дорогая, зачем сопротивляться? Ты ведь всё равно уже моя. Теперь ты принадлежишь мне — душой, телом, силой. И не бойся, — он склонил голову к её уху. — Я не убью тебя. Нет. Ты нужна мне живой. Я ведь говорил… — Что. Тебе. От. Меня. Нужно? — спросила она, медленно и чётко, сдерживая ярость. — Всё. — Голос его стал почти шепотом, но в нём чувствовалось нечто болезненно истинное. — Твоя сила. Твоя душа. Ты. Вся и без остатка. Он выпрямился и отошёл на шаг, затем повернулся к ней снова, уже с холодной решимостью. — Ты — последний осколок крови древней линии. Когда ты пробудилась, я почувствовал. И теперь ты мне нужна, чтобы завершить то, что я начал. С твоей помощью я исправлю ошибки прошлого. Перепишу мир. И никто — никто — не сможет мне помешать. Хун Лин прищурилась. — Ты недооцениваешь меня. Он усмехнулся. — А ты переоцениваешь себя. Без силы ты — ничто. Он сделал жест рукой, и одна из печатей на её шее загорелась кроваво-красным светом. Боль пронзила её грудь, как будто что-то изнутри вырывали. Она стиснула зубы, не издав ни звука. Цзинь У посмотрел на неё с почти нежной жестокостью. — Терпи, моя дорогая. Это только начало. Подвал наполнился гнетущей тишиной, нарушаемой только её прерывистым дыханием и отдалённым треском факелов в стенах. Каменный пол под Хун Лин был мокрым от влаги и крови. Щеки покрывались испариной, виски стучали от боли, а губы дрожали, будто сами умоляли дать ей передышку. Она не знала, сколько времени прошло — часы? дни? — с тех пор, как её впервые связали этими проклятыми печатями. Всё слилось в один нескончаемый кошмар. На шее, прямо над ключицей, ярко пульсировала кроваво-красная печать, словно запекшийся ожог. Каждая попытка Цзинь У вытянуть её силу проходила через эту метку. Магия обжигала изнутри, разрывала её духовные меридианы, заставляла силы хаотично метаться по телу, разрушая всё на своём пути. Он стоял напротив, спокойно, почти отстранённо наблюдая, как она содрогается от боли. Рука его медленно поднялась, пальцы сложились в короткую мудру. Метка засияла ярче — и всё внутри неё словно вспыхнуло. Боль взорвалась в груди, выстрелила в позвоночник, прожгла голову и конечности. Губы Хун Лин дрогнули, она закашлялась — сгусток крови вытек изо рта и упал на камни. — Чёрт… — с трудом прохрипела она. Цзинь У нахмурился, не получив желаемого результата. Сложив руки за спиной, он несколько раз прошёлся вдоль стены, словно обдумывая следующую комбинацию. Он не спешил. Он наслаждался процессом. — Тцц… — раздражённо цокнул он, останавливаясь. — Что за чертовщина. Почему я не могу поглотить твои силы? Всё рассчитано. Печать, заклятие, привязка по крови — всё! Хун Лин, склонившись вперёд, оперлась на запястья. Она едва держалась на ногах, но усмехнулась. Кровь стекала по подбородку, она медленно вытерла её тыльной стороной ладони. — Видимо… не всё всегда идёт по твоему плану, да? — хрипло выдохнула она, взгляд горел, несмотря на измождённое состояние. Лицо Цзинь У дёрнулось, как будто он на мгновение позволил себе вспышку ярости, но почти сразу она сменилась зловещей, безумной ухмылкой. — Ах, вот ты как… — протянул он, голос стал почти ласковым. Он подошёл ближе, присел рядом на корточки. — Сила твоего духа поразительна, моя дорогая. Он мягко коснулся её щеки, пальцы обожгли кожу — не огнём, а мерзким, липким чувством власти. Он ласково поглаживал её, словно утешал. Хун Лин отпрянула, но далеко уйти не могла — цепь дернула её назад, с треском натягиваясь на металле. — Но знаешь что? — прошептал он почти в ухо, ледяным голосом. — У любой воли есть предел. И я буду искать его. Настойчиво. Методично. Каждый день. Я сделаю твою боль рутиной, твоё тело — полем пыток, а разум — местом, где будет жить только страх. Думаешь, ты сможешь вынести? Он встал и подошёл к деревянному столу в углу. На нём лежал свиток с заклинаниями, несколько амулетов, и… нож. Ритуальный, с узорчатым лезвием и рукоятью из чёрного дерева. Он провёл пальцем по лезвию, потом медленно вернулся к ней. — А начнём мы, пожалуй, с разделения потока. Он коснулся её груди, там, где сходились основные энергетические каналы. И начал читать заклинание. Снова — огонь. Жжение, словно её внутренности пытались вырваться наружу. Тело дернулось в конвульсиях, рот раскрылся, но она не закричала. Только зубы с хрустом стиснулись, губы треснули. Цзинь У молча наблюдал, почти с восхищением. — Ты сильнее, чем я думал… — прошептал он. — Но посмотрим, сколько ты продержишься. Я буду здесь. Каждый день. Пока не расколешься. Он повернулся и ушёл, а дверь с грохотом закрылась. Тишина снова наполнила подвал. Только капли её крови — густые, тёмные — капали на пол, создавая тихий, мерный ритм боли. В комнате стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь звуком лихорадочного щелканья клавиш на ноутбуке. Му Цин сидел, сгорбившись над экраном, в тусклом свете настольной лампы. Его лицо было мрачно, бледные пальцы сжимали мышь так, словно он хотел её раздавить. Экран мигал, один за другим сменялись видеокадры с камер наружного наблюдения — улицы, переулки, остановки, фасады домов. Му Цин с каменным лицом просматривал каждый фрагмент. Уже третий раз за последние два часа он возвращался к записям одних и тех же участков, сверяя мельчайшие детали. Но… ничего. На мониторе всё снова было пусто. Он резко откинулся на спинку стула, глаза налились усталостью и злостью. И в следующий миг он с яростью опустил кулак на деревянную столешницу. — Чёрт возьми! — прошипел он сквозь зубы, гневно глядя в экран, как будто хотел прожечь в нём дыру. От удара с полки упала пустая чашка, с глухим звоном прокатившись по полу. В соседней комнате это услышал Ши Цинсюань и сразу поспешил на звук. Он осторожно подошёл к Му Цину, в руках — чашка с горячим чаем. Его лицо выражало беспокойство. — Му Цин… тебе стоит немного отдохнуть. Хотя бы на минуту, — тихо сказал он, протягивая чашку. Му Цин даже не взглянул на него. Он тряхнул головой и стиснул зубы. — Как я могу отдыхать, Цинсюань?! — его голос дрожал от сдерживаемого гнева и отчаяния. — Мы не знаем, где она. Не знаем, в каком она состоянии. Что если они… — он замолчал, но по выражению его лица стало ясно, что он мысленно представлял самое худшее. — Я не смогу спокойно сидеть, пока не найду её. Цинсюань тихо вздохнул, поставив чашку на край стола. Он подошёл ближе и сел рядом, будто своей тишиной пытаясь дать Му Цину опору. Несколько мгновений они сидели молча. Потом Цинсюань заговорил, обдумывая каждое слово: — Нам надо найти способ вернуть себе силы. Но не через печать. Нужно понять, почему именно она блокирует наши духовные каналы… Му Цин поднял голову, глаза сверкнули. Он резко обернулся к Цинсюаню. — Погоди, что ты сейчас сказал? — Я?.. Ну, что если печать блокирует наши духовные силы, и… — начал было он, но Му Цин его перебил: — Именно! Духовные силы! Всё строится на них. И у нас, и у заклинателей, и у демонов. Мы все черпаем магию через духовные каналы. Но ведь есть тот, кто обходится без них! Глаза Цинсюаня расширились. — Ты имеешь в виду… — Да! — резко кивнул Му Цин. — Кто может использовать магию, не полагаясь на духовную силу и золотое ядро? И тут Цинсюань, словно удар током, вспомнил. — Вэй Ин, — прошептал он. Му Цин одобрительно кивнул, его лицо осветилось решимостью. — Он практиковал темный путь. Тёмная энергия, проклятые духи, управление через духовные осколки, не требующее золотого ядра. А значит, он — наш шанс. Цинсюань сжал кулаки. — Это значит… если мы вернём ему память, он сможет пробудить свои прежние силы. И тогда у нас будет реальное преимущество против Цзинь У и Вэнь Чжоханя. Му Цин встал и прошёлся по комнате. Он был словно заново пробуждён — глаза горели, руки сжались в кулаки. — Он — единственный, кто не зависит от духовных каналов. Цинсюань кивнул. — Значит, следующим делом мы возвращаем память Вэй Ину. И делаем это как можно скорее. Потому что я не вынесу мысли, что с А-Лин происходит нечто ужасное, а мы здесь просто сидим. Му Цин резко повернулся к нему и сказал: — Не будем сидеть. Мы отправляемся за Вэй Ином прямо сейчас. Где бы он ни был — найдём. И напомним ему, кто он такой. Серый, пасмурный вечер окутал город тонкой пеленой тумана. Холодный ветер гулял по пустым улицам, срывая с деревьев последние листья, хлопая дверцами забытых почтовых ящиков и свистя в щелях старых окон. В небольшом доме на окраине, за черной деревянной дверью с облупившейся краской, сидел Вэй Ин. Он устроился на полу в своей гостиной, скрестив ноги. Перед ним на столе стояла початая бутылка рисового вина, рядом — полупустая чашка и раскрытая старая тетрадь с неразборчивыми набросками, формулами и кругами заклинаний. Дом был странно тих. Цзян Чэн накануне уехал в соседний город к их сестре, и теперь Вэй Ин наслаждался редким уединением. Он прислушивался к каждому звуку, но в голове всё равно крутилось непонятное беспокойство. Будто что-то должно случиться. И случилось. Резкий, отчаянный стук в дверь — громкий, настойчивый, будто кто-то бил кулаками, не желая ждать. Вэй Ин вздрогнул и поднял голову. — Кто там? — крикнул он, уже вставая на ноги. Вино тут же забылось. Подойдя к двери, он потянул за щеколду и приоткрыл её. На пороге стояли двое — запыхавшиеся, покрытые пылью и каплями дождя Му Цин и Ши Цинсюань. На их лицах отражалась усталость, но в глазах горел такой огонь, что Вэй Ин машинально напрягся. — Что вы тут делаете? — нахмурился он, отступая назад и позволяя им войти. Цинсюань первым шагнул внутрь, за ним — Му Цин. Они оба промокли под дождем, обувь оставляла следы на полу, но никто на это не обратил внимания. Му Цин сразу перешёл к делу, ни минуты не теряя: — Ты помнишь? Вэй Ин нахмурился. — Помню что? Ши Цинсюань, тяжело дыша, закрыл за собой дверь и посмотрел ему прямо в глаза: — Прошлый мир. На мгновение в комнате повисла мёртвая тишина. Только тикали старые настенные часы, и с улицы доносился слабый шум ветра. Вэй Ин замер. Его лицо исказилось, будто он услышал что-то невозможное. — Вы… Вы тоже помните…? Голос его дрогнул, но в нём звучала и сдержанная надежда. Му Цин и Цинсюань переглянулись, оба слегка удивлённые его реакцией. Цинсюань осторожно шагнул ближе. — Ты… когда ты вспомнил? Вэй Ин отвёл взгляд к полу и пожал плечами. — Где-то год… может, два назад. Я просто однажды проснулся и… всё нахлынуло. Без предупреждения. Картинки, чувства, голоса. Сначала думал, что схожу с ума. Но потом… понял, что это — не фантазии. — Значит, ты… всё это время… — начал было Му Цин, но осёкся. В голосе его было больше уважения, чем удивления. — Да. Я никому не говорил, — Вэй Ин провёл рукой по лицу. — Вы бы поверили? Цинсюань вздохнул. Он понимал. Им тоже никто бы не поверил. — Ладно, — прервал молчание Му Цин, — Важнее другое. Ты можешь использовать свою силу? Темную магию? Вэй Ин поднял руку. Его пальцы медленно скользнули по воздуху, чертя в пустоте плавную дугу. И тут же на том месте появился след — тёмный, будто сгусток тени, пульсирующий и мерцающий, как чёрный дым, сотканный из кошмаров. — Конечно, могу, — усмехнулся он, хотя глаза оставались серьёзными. Цинсюань выдохнул с облегчением, чуть ли не хлопнул в ладоши. — Отлично! Это может изменить всё. Слушай, Вэй Ин. У нас очень мало времени, так что я буду краток. Вэнь Чжохань и Цзинь У — это они виноваты в том, что мы оказались в этом мире. Они перетащили нас сюда, стерли память, связали нас. Но кто-то начал вспоминать. А-Лин. Она — единственная, кто не просто вспомнил, а пробудил свою силу полностью. Она сейчас у них. В плену. Му Цин продолжил: — Мы думаем, что они пытаются выкачать из неё силу. Но это не важно. Главное — они её мучают. И если мы не успеем, они убьют её или полностью подчинят себе. Вэй Ин нахмурился, в глазах появилась тревога. — Почему вы пришли ко мне? — Потому что ты — единственный из нас, кто не зависит от духовных каналов, — ответил Му Цин. — Печать блокирует силы всех, кто опирается на духовную энергию. Но ты… ты обходишься без неё. Ты можешь сражаться. А мы пока нет. Вэй Ин молча перевёл взгляд с одного на другого. Затем прошёлся по комнате, задумчиво. Он не спрашивал больше ничего — он понимал, что за этим стоит больше, чем просто просьба о помощи. И в его глазах — мелькнул огонёк прежнего, опасного и решительного Вэй Усяня. — Хорошо, — наконец сказал он. — Я с вами. Я помогу. Летний вечер постепенно уступал место теплым сумеркам. Воздух был густой, пропитанный ароматами цветущей липы и пыльной дороги. Где-то вдали, в тени парков, стрекотали цикады, лениво замирая при каждом порыве ветерка. Город словно затаился в ожидании грозы — не той, что с молниями и громом, а другой — неосязаемой, надвигающейся тревоги, повисшей над ними с той самой минуты, как они открыли глаза в этом мире, не понимая, кем были. — Итак, сейчас нам нужно вернуться домой. Дождёмся Хэ-сюна и Хуа Чэна, — сказал Ши Цинсюань, оглядываясь на Вэй Ина. — Как только они вернутся, начнём обсуждать дальнейший план действий. Голос у него был спокойный, но в нем слышалась та самая внутренняя усталость, что бывает у людей, слишком долго идущих в темноте. Однако теперь в нём горела искра: надежда. Пусть зыбкая, но живая. Вэй Ин, опершись плечом о дверной косяк, скептически вскинул бровь. — Серьёзно? Они тоже помнят? Вот блин… — он усмехнулся, хоть в глазах вспыхнуло облегчение. — А я-то думал, что один тут с ума схожу. Оказывается, у нас целый клуб по возвращению воспоминаний. Му Цин тем временем уже натягивал капюшон и подошёл к двери. В полумраке его лицо казалось почти резаным — острые черты, сжатая челюсть, взгляд, полный решимости. — Идём. Времени у нас почти не осталось, — тихо, но твердо произнёс он. Они вышли из дома Вэй Ина и шагнули в тёплый летний вечер. Воздух был густой, влажный, но не удушающий — скорее, обволакивающий, как плёнка старых воспоминаний, что окутывают сознание и мешают дышать. Дорога к дому Ши Цинсюаня и Хэ Сюаня лежала через несколько кварталов старой застройки. Каменные тротуары были слегка неровными, между плит пробивалась тонкая трава, на углах домов пели сверчки, а у фонарных столбов хлопали крыльями ночные бабочки, кружась вокруг света. Улицы были почти пустынны. Иногда проезжала редкая машина, или проходил запоздалый прохожий — кто-то в наушниках, кто-то, прижавшись к телефону, шел торопливо, не глядя по сторонам. — Не ожидал, что вас всех так резко прорвёт, — заметил Вэй Ин, закинув руки за голову, идя чуть сзади. — Прямо как в старые времена. Только теперь — в джинсах и кедах. Цинсюань улыбнулся краем губ, хотя глаза у него были усталые. — Сложно объяснить, почему именно сейчас. Будто какой-то механизм запустился. Один вспомнил — потянулись остальные. Печать дала трещину. Му Цин шёл впереди, быстрым, решительным шагом, будто у него под ногами не асфальт, а поле битвы. Он не вмешивался в разговор — слишком сосредоточен. Его лицо почти не отражало эмоций, но плечи были напряжены, а пальцы сжимались в кулаки каждый раз, как в голове мелькали мысли о Хун Лин. — Ещё немного, — бросил он через плечо. — Если повезёт, Хэ Сюань и Хуа Чэн уже вернулись. — А если не вернулись? — лениво отозвался Вэй Ин. — Тогда будем ждать. Или искать. В любом случае, мы не остановимся, — холодно ответил Му Цин, не сбавляя темпа. Они свернули в более узкий переулок. Здесь свет от фонарей уже не доставал до земли. Только отражения в лужах и блики на стёклах окон. Где-то за забором громко залаяла собака, потом стихла, словно почувствовала, что эти люди — не из обычного мира. Они шли в тишине, почти как тени — трое бывших бессмертных, брошенных в человеческое тело, со скользкой памятью и тяжестью чужой судьбы на плечах. Дом Цинсюаня и Хэ Сюаня уже показался за поворотом. Свет из окна кухни мягко лился на дорожку, придавая дому тепло и уют, которого так не хватало им всем в последние дни. — Почти пришли, — сказал Цинсюань, чуть ускоряясь. — Надеюсь, у них есть хоть какие-то новости. Му Цин молча кивнул. А Вэй Ин, глядя на мигающий свет лампочки и притихший дом, впервые за долгое время почувствовал странное… волнение. Будто где-то за этой дверью начинается финальный акт той древней пьесы, в которой он невольно снова занял своё место. Гостиная была залита приглушённым, мягким светом настенного бра, а с кухни доносился едва уловимый аромат чая с жасмином — единственное, что немного скрашивало гнетущую атмосферу. Воздух будто застыл, натянувшись, как струна, готовая оборваться. Хуа Чэн и Хэ Сюань сидели на диване — оба напряжённые, мрачные, почти не произносившие ни слова. Хэ Сюань уставился в пол, сцепив руки в замок, а Хуа Чэн облокотился локтем на колено, уткнувшись лбом в ладонь, словно пытаясь сдержать навалившуюся ярость. Как только Ши Цинсюань вошёл в комнату и увидел Хэ Сюаня, он тут же бросился к нему и, не давая и секунды на протест, крепко обнял его, вцепившись так, будто больше никогда не отпустит. Лицо у него светилось: впервые за долгое время в глазах мелькнула настоящая, искренняя радость. — Мы нашли способ, как нам отыскать А-Лин! — с воодушевлением в голосе произнёс он, заглядывая Хэ Сюаню в глаза. Хэ Сюань вздохнул, закатив глаза, но в итоге всё же позволил себе притянуть Цинсюаня ближе, обняв его одной рукой. Он никогда не был поклонником публичных проявлений нежности — но сейчас… сейчас ему нужно было это тепло, как якорь, как некое напоминание, что они всё ещё вместе, всё ещё борются. — И как? — отозвался Хуа Чэн, не отрывая взгляда от своих собственных мыслей, но голос его прозвучал с искренним интересом. В этот момент дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился Вэй Ин, живой вихрь лёгкой наглости, тёплой харизмы и совершенно беспардонной уверенности в себе. — Братец Хуа, у вас теперь есть я, — весело заявил он, входя внутрь с лёгкой ухмылкой на губах и озорством в глазах. Хуа Чэн посмотрел на него — сначала с удивлением, а потом в его взгляде вспыхнула искра осознания. Он резко выпрямился, будто в груди его что-то резко щёлкнуло. — Ну конечно… — выдохнул он. — Он не использует духовные силы. Его магия не зависит от золотого ядра. Его тьма — с ним, как и прежде. Ши Цинсюань хлопнул ресницами, растерянно переводя взгляд с Хуа Чэна на Вэй Ина, потом на Му Цина. — Хуа Чэн, ты так быстро догадался… Даже я не смог… Хуа Чэн бросил на него короткий взгляд и усмехнулся. — Мне все это говорят, — сказал он с лёгкой иронией, но уголки его губ дрогнули, выдавая, что это редкое для него похвальство — тоже попытка справиться с тревогой. Вэй Ин бросил рюкзак на кресло, вытянул руки над головой, потянулся и затем плюхнулся в свободное кресло, закинув ногу на ногу. — Ладно, к делу. У меня есть идея, — начал он. — Я могу создать компас. Не обычный, конечно. Он не будет реагировать на тьму, как раньше, а будет указывать на источник духовной силы. — Компас, направленный на духовную силу? — уточнил Му Цин, наклоняясь вперёд. — Звучит разумно. — Учитывая, что среди нас только А-Лин полностью пробудила свои силы, — продолжил Вэй Ин, — компас обязательно укажет на неё. А значит, мы сможем отследить её местоположение, даже если она запечатана или скрыта защитными чарами. Му Цин нахмурился, задумчиво склонив голову. — Но ведь Цзинь У и Вэнь Чжохань тоже пробудили свои силы. Они могут мешать компасу, или он может увести нас к ним, а не к Хун Лин. — Да, это возможно, — кивнул Вэй Ин. — Но это не проблема. Нам всё равно нужно к ним. Даже если сначала он выведет нас на их след, рано или поздно мы доберёмся и до неё. Главное — запустить процесс. Чем раньше — тем лучше. Хуа Чэн кивнул, сжав кулаки. — Сколько времени тебе нужно, чтобы собрать этот компас? Вэй Ин задумался, прищурившись, будто рассчитывая детали у себя в голове. — Если по уму, то два дня. Надо добыть материалы, провести ритуал, подготовить основу… — он задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. — Но… я постараюсь сделать всё за ночь. Если не спать. Тишина на миг повисла в комнате. Лишь тихий щелчок часов на стене и шорох листвы за окном напоминали, что мир всё ещё вращается. Все взгляды встретились — серьёзные, полные решимости. И в этих взглядах читалось одно: назад пути нет. Впереди — только бой. И вера. В друг друга. В силы, что спали слишком долго. — Ладно, — тихо сказал Хуа Чэн. — Тогда начнём прямо сейчас. Подземелье было погружено в зловещую полутьму. Каменные стены покрывались тонкой пленкой влаги, от которой воздух становился тягучим, тяжелым, глухо звенящим в ушах. Где-то в углу капала вода, монотонно, будто отмеряя минуты до чего-то неотвратимого. Лишь один факел у стены бросал тусклый, мигающий свет, и от его пляшущих языков тени на стенах оживали — длинные, искажённые, будто сами пытались вырваться наружу. Хун Лин сидела на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене. Она выглядела измученной: щеки впали, под глазами пролегли тени усталости, губы пересохли. Чаша с едой и водой стояла у стены, едва тронутая — она отказывалась есть, упрямо, с безмолвным презрением, не желая давать своему мучителю ни капли удовлетворения. Шаги. Тихие, размеренные, мерзко знакомые. Тишину нарушил скрип открывающейся двери, и в проёме появился он — Цзинь У. Его одежда была безупречно выглажена, волосы аккуратно убраны, на лице — та самая самодовольная, ядовитая ухмылка. Он выглядел так, словно направлялся на приём, а не в подземелье, где держал пленницу. — Моя милая Хун Лин, — проговорил он мягко, почти с лаской, — скучала? А вот я по тебе — очень. Хун Лин подняла голову, глядя на него снизу вверх, сквозь спутанные волосы, прилипшие к вискам. Её голос прозвучал хрипло, но в нем по-прежнему жила гордость: — Что, всё ещё не нашёл способ, как выкачать из меня мои силы? Цзинь У усмехнулся, медленно подошёл к ней и без приглашения уселся позади — на низкую кушетку, обтянутую красным бархатом, неуместно роскошную для этого жуткого места. Он протянул руку и принялся трогать ее волосы — сначала легко, как бы играя прядями, а потом — крепче, обхватив их у основания. Хун Лин вздрогнула, попытавшись отстраниться, но он не позволил ей даже на сантиметр отодвинуться — дернул чуть сильнее, словно напоминая, кто тут главный. — Ох, моя милая, — прошептал он прямо у ее уха, — ты же не думаешь, что я так просто сдамся? Он начал неспешно расчёсывать её волосы, проводя гребнем, на зубцах которого был выгравирован тонкий узор в форме змей. Каждое движение было мучительно медленным, как будто он наслаждался своей ролью палача, которому доставляло удовольствие ломать жертву не силой, а лаской. — И вправду, — продолжал он с фальшивой нежностью, — длинные волосы тебе к лицу. Не то что… твоя лысина. Но теперь… теперь ты снова моя прекрасная девочка. Он доплёл тугую, замысловатую косу, вплетая в неё тонкую золотую нить, и в конце закрепил волосы шпилькой — искусной работой с рубинами, кроваво-красными, будто только что вырванными из чьего-то тела. Отойдя на шаг, он окинул Хун Лин оценивающим взглядом, словно она была не человеком, а произведением искусства. — Прекрасна, — произнёс он с довольным вздохом. — Воистину, наследница рода Фирраэль. Благородная, несгибаемая… такая гордая. Так о чем же мы говорили… Он наклонился ближе, его глаза горели манией и предвкушением. — Ах да, — шепнул он почти ласково, — мы говорили о том, как мне получить твои силы… Всё предельно просто, моя хорошая. Мне нужно лишь вырезать твоё золотое ядро. Хун Лин замерла. В одно мгновение ее дыхание стало прерывистым, лицо побледнело, хотя она изо всех сил пыталась сохранить каменную маску. Но в глубине глаз мелькнуло… страх. Настоящий. Призрак паники, которую она не могла удержать. Золотое ядро — основа силы каждого заклинателя, пульсирующее энергообразное сердце, спрятанное вглуби тела, чуть ниже и левее обычного сердца. Чтобы извлечь его… нужно разрезать грудную клетку. Нужно залезть вглубь плоти и вырвать ядро, пока человек ещё жив и находится в сознании, иначе оно рассыплется, утратит форму, а значит — будет бесполезным. А раз он собирался делать это… Цзинь У поднёс палец к её груди, аккуратно очертив линию. — Где-то вот здесь. — Его голос звучал сладко, как мёд, но в глазах горел холодный огонь садизма. — Интересно, сколько ты сможешь выдержать, прежде чем потеряешь сознание? Он медленно поднялся, снова усмехаясь, но теперь в его улыбке не осталось и следа шутливости — лишь зловещая угроза и предвкушение боли, которую он причинит. — Отдыхай, моя милая. Завтра у нас с тобой великий день. Он повернулся и, не торопясь, вышел, оставив Хун Лин в полумраке и тишине, что теперь казалась ледяной. Её пальцы дрожали. Она чувствовала, как сердце бешено колотится в груди, защищая не только её жизнь… но и последнюю надежду, что она не сдастся. Ни за что. Ночь накрыла мир тягучим покрывалом темноты. За стенами подземелья шелестела летняя листва, где-то вдалеке стрекотали сверчки, но до Хун Лин эти звуки не доходили. Она сидела, прижавшись к холодной каменной стене, с коленями, подтянутыми к груди, и зажатыми между локтями. В подземелье не было окон, но она чувствовала, что ночь затянулась — длинная, будто бесконечная, сдавливающая и поглощающая все светлое. С каждой минутой её страх лишь крепчал, вонзаясь внутрь, как ледяные иглы. Она не плакала — не могла, слез уже не осталось. Она повторяла про себя всего одно слово: “Спасите”. Тихо, беззвучно, шепотом губ, почти без воздуха, снова и снова, словно заклинание. “Спасите. Спасите. Спасите…” Она знала, что, возможно, никто не услышит. Но не могла остановиться. “Пожалуйста… кто-нибудь. Му Цин… А-Чэн… хоть кто-нибудь. Я больше не могу. Пожалуйста, найдите меня.” В груди пульсировал болезненный жар — не физическая боль, а ощущение, будто вот-вот что-то внутри нее треснет. Она чувствовала себя словно фарфоровая кукла, которую вот-вот разобьют — методично, тщательно, кусочек за кусочком. Каждый шорох в темноте отдавался внутри гулким ударом тревоги. Мысли путались. Она боялась заснуть. А тем временем, далеко от неё, в уютном доме, погружённом в напряжённую тишину, царила совсем иная ночь — ночь, наполненная тревогой, страхом, ожиданием. Вэй Ин сидел за низким столом, усыпанным ингредиентами и свитками. Его руки не останавливались ни на секунду: он то чертил символы на бумаге, то кипятил какие-то растворы, то складывал амулеты из тонкой меди. Лоб покрывался потом, губы подрагивали от напряжённой сосредоточенности. — Долго ещё?.. — проговорил Хуа Чэн, стоявший у окна. Он смотрел в темноту улицы, но в его глазах отражалась не ночь, а образ Хун Лин. Он не говорил много. Не жаловался. Но тревога росла с каждой минутой, словно ядовитая лиана обвивала грудную клетку. Он чувствовал: что-то не так. Не просто плохо — опасно, чудовищно близко к необратимому. — У меня плохое предчувствие, — пробормотал он, больше себе, чем другим. — Слишком долго всё тянется. Слишком… Му Цин молча сжал кулак. Он хотел что-то сказать — поддержать, обнадежить, — но не смог. Сам он чувствовал себя беспомощным. Это разъедало его изнутри. Мысль, что где-то там, в темноте, Хун Лин одна — возможно, ранена, возможно, сломлена, — терзала его не хуже кинжала. Ши Цинсюань, сидевший рядом с Хэ Сюанем, склонился на его плечо. Его руки дрожали. Ему было страшно. Но он не мог позволить себе паниковать. Он чувствовал, как напряжён Хэ Сюань — молчаливый, как стальной канат перед разрывом. Только пальцы его сжались до побелевших костяшек. — Я буду работать всю ночь, — уверенно сказал Вэй Ин, не поднимая взгляда. — К утру компас будет готов. Обещаю. Никто не сказал ни слова. Но все знали — утро может стать слишком поздним. Ночь едва начала бледнеть на горизонте, когда Вэй Ин наконец сделал последний штрих — провёл пальцем по резному краю крохотного диска, инкрустированного символами, и сдержанно улыбнулся. В центре компаса медленно, будто пробуждаясь, дрогнула тонкая стрелка из чернёного серебра, и через несколько секунд замерла, указывая в сторону севера. Магическая пульсация прошла по его поверхности, и всё вокруг словно на мгновение притихло, будто само пространство признало силу, которую теперь нес в себе этот артефакт. — Готово! — выдохнул он, вскакивая на ноги, усталость на мгновение исчезла с его лица, уступив место чистому ликованию. Словно по команде, остальные вбежали в комнату. Му Цин одним движением оказался рядом, Ши Цинсюань сиял, Хуа Чэн шагнул ближе, но глаза его всё ещё оставались настороженными. — Ну так что, найдем нашу А-Лин? — воскликнул Цинсюань, хлопнув в ладоши, глаза его блестели от надежды. — Если все правильно — он укажет именно на неё. Я настроил компас на её духовную силу с помощью крови Хуа Чэна. У вас с ней очень схожая духовная частота, братец Хуа, — объяснил Вэй Ин, глядя на блестящий артефакт, — но я сделал так, чтобы компас реагировал только на её уникальный резонанс. Теперь осталось лишь следовать по стрелке. Не теряя ни минуты, они все выбежали из дома, солнце ещё не взошло, улицы были почти безлюдны, только тонкий слой утренней росы покрывал траву и асфальт, придавая всему лёгкий блеск, будто сама природа затаила дыхание перед бурей. Машина тронулась с места. Компас установили на приборной панели первой машины, где стрелка слабо пульсировала багровым светом, указывая путь сквозь спящие улицы, повороты, пустынные развилки и заросшие просёлки. Хуа Чэн сидел молча, уставившись в темнеющий горизонт за лобовым стеклом. Внутри его росла тревога, угрюмая и гнетущая. Она не отпускала его, не давала дышать. Невозможно было объяснить — не было видений, не было сигналов, не было ничего, кроме мучительного зуда в груди и ощущения, будто он слышит чей-то отчаянный зов, тонущий в пустоте. “Спасите…” Он вздрогнул. Этот голос — не голос, а ощущение. Он не знал, реальный он или воображаемый, но он чувствовал. Это была она. Его старшая сестра, его свет и воин. Его Хун Лин. — Что-то не так… — наконец проронил он, едва слышно. — Братец Хуа, не волнуйся, — Вэй Ин наклонился и заговорил бодро, но мягко. — С Хун Лин всё в порядке. Если бы с ней случилось что-то непоправимое — компас бы перестал работать. Он реагирует на её духовную силу, и, как видишь, она всё ещё здесь. Она жива. — Мы бы не смогли отследить её, если бы духовное ядро было уничтожено, — добавил Му Цин, не отрывая глаз от дороги. — Компас реагирует на то, что идёт изнутри. На её огонь. Хуа Чэн кивнул, но на секунду сжал челюсти так сильно, что скрипнули зубы. Он знал, насколько сильной была его сестра. Но он также знал, что никто — никто, даже она — не может выдерживать боль бесконечно. Особенно в одиночестве. Он закрыл глаза и почти беззвучно прошептал: — Держись, сестра. Мы уже рядом. Я найду тебя. Обещаю. И машина неслась сквозь предрассветный туман, а компас дрожал в свете приборной панели, всё увереннее указывая путь — к пленённой, истощённой, но не сломленной Хун Лин. Тишина звенела в ушах, словно натянутая струна, когда машина свернула на забытый богом просёлок. Его еле различимая лента терялась под завесой утреннего тумана, плотного и липкого, будто сам воздух не хотел пускать их дальше. Ветви деревьев по краям дороги тянулись внутрь, сплетаясь над головами, создавая неестественный полумрак. Казалось, лес ожил и наблюдает. Когда машина остановилась перед коваными воротами, покрытыми пятнами ржавчины и чёрного налёта, над землёй прошёл еле слышный стон ветра, будто здание за ними вздохнуло. За прутьями чернела громада особняка — некогда величественного, теперь же покинутого, как гниющее тело без души. Стены, израненные временем, были покрыты плесенью и трещинами. Стекол в окнах почти не осталось — они зияли пустотой, как безглазые глазницы черепа. — Это оно, — глухо сказал Вэй Ин, сжимая в руке старый компас. Его стрелка дрожала, словно колебалась, стоит ли указывать путь туда, куда никто не должен был возвращаться. Затем застыла — будто признала, что путь завершён. Или начался. Дверцы машины захлопнулись почти синхронно. Ветер сразу ударил в лица — он был холоден, насквозь пропитан сыростью, гнилью и чем-то ещё… металлическим. Запах крови, выветрившейся, но не забытой. Ши Цинсюань сжался и подошёл ближе к Хэ Сюаню. Его пальцы судорожно вцепились в ладонь спутника, кожа была ледяной, а глаза метались в поисках угрозы — будто он уже слышал шаги невидимого преследователя. — Ты боишься? — прошептал Хэ Сюань, прижимая его пальцы к себе, как оберег. — А ты нет?.. — дыхание Цинсюаня было едва слышно. Скрип огромных дверей, открытых Вэй Ином, прозвучал, как предсмертный крик. Внутри особняк встретил их гнетущей тьмой и духотой. Казалось, воздух здесь стоял веками, пропитанный пылью, злобой и чем-то неуловимым. Потолок был высоким, но его очертания терялись во мраке. С каждой ступенью внутрь здание словно затягивало их — как челюсти, сомкнувшиеся за добычей. Паутина свисала с углов тяжёлыми сгустками. Стены были исписаны выцветшими письменами и тёмными потёками — от влаги… или чего-то худшего. Где-то в глубине скрипнула дверь, хотя никто туда не входил. Тени плясали, как будто кто-то — или нечто — двигалось рядом, но всегда оставалось вне поля зрения. На полу, среди толстого слоя пыли, виднелись свежие следы. Кто-то был здесь совсем недавно. Или всё ещё был. Вэй Ин и Хуа Чэн шли первыми. Вэй Ин — сосредоточенный, с глазами, полными напряжения. Хуа Чэн — словно тень самого себя. Его лицо застыло, без выражения, но в глубине глаз бушевал огонь. Он чувствовал её — не голос, не крик, но пульсацию боли. Она звала его, с каждым шагом всё тише… Словно угасала. Му Цин замыкал строй. Он шёл медленно, скользя взглядом по стенам, полу, потолку — всё в нём было напряжено до предела. Он не доверял этому месту. Он знал: здесь что-то поджидает. Что-то терпеливое. В дальнем конце коридора, где стены сужались, и свет совсем исчез, они нашли лестницу вниз. Узкую, ржавую, почти растворившуюся в темноте. Перила были покрыты чем-то липким. Каждый шаг вниз отзывался гулким эхом, будто кто-то снизу слушал… и считал их приближение. Подвал поглотил их. Темнота здесь была не просто отсутствием света — она была густой, вязкой, как чернильная смола. Воздух стал тяжелее, казалось, с каждым вдохом в лёгкие затекала чья-то злоба. Стены здесь были не просто сырыми — на них выступала плесень, сплетённая в узоры, похожие на когти и лица. Дверь. Тяжёлая, старая, вросшая в камень, словно была здесь всегда. Металлический замок на ней ржавел, но держался крепко — как будто защищал не от входа, а от выхода. Поверхность дерева была изъедена временем и чем-то ещё: острыми царапинами, словно кто-то изнутри в отчаянии бил по ней ногтями… или когтями. Ши Цинсюань остановился, не в силах сделать последний шаг. Сердце грохотало в груди, как барабан обречённого, дыхание вырвалось с судорожным всхлипом. В этом мгновении казалось, что сама реальность затаила дыхание. Хуа Чэн не выдержал первым. Он рванулся вперёд, будто в один миг всё тело переполнила ярость и страх, смешанные в огненную бурю. Он сорвал замок с такой силой, что металл застонал, прежде чем с глухим звоном отлететь в сторону. Дверь с треском распахнулась. — Сестра! — выкрикнул он, голос сорвался, почти хрип. …И замер. Вся его фигура застыла, как будто удар пришёлся в самое сердце. Они вбежали следом — Вэй Ин, Му Цин, Ши Цинсюань, Хэ Сюань. Но в комнате было… почти пусто. Холодный подвал, залитый мертвенным, дрожащим светом двух слабых ламп, казался вне времени. Запах сырости и ржавчины перемешивался с чем-то иным — сладковатым, как тление плоти. На стенах темнели потёки, а воздух был плотным, как вода, — каждый вдох давался с трудом. В центре стояли двое. Цзинь У — в белоснежных одеждах, отливающих золотом, как у святого, только вот в его взгляде не было ни капли святости. Ухоженный, самодовольный, он смотрел на них, как на глупых детей, нарушивших игру взрослых. И рядом — Вэнь Чжохань. Его лицо было бледным, почти мраморным, лишённым всяких эмоций. Он не двигался, не говорил, просто ждал, как скала, на которую уже не влияют ни ветер, ни время. Вэй Ин резко остановился. Его пальцы сжали компас, и тот вспыхнул багрово-кровавым светом. Стрелка дрожала, но не отводила своего взгляда от стоящих в центре. — Ч-ч-что… — его голос был тихим, почти детским. — Но… компас должен был привести нас к ней… К её духовной энергии… Он не… Цзинь У рассмеялся. Смех был холодным, звонким, фальшиво-жизнерадостным, как механическая музыкальная шкатулка в доме призраков. Он отдался гулким эхом по подвалу, отражаясь от стен, будто само здание смеялось вместе с ним. — Конечно. Компас сделал ровно то, для чего создан. Он привёл вас к источнику духовной энергии Хун Лин. Именно туда, куда должен был. Он привёл вас ко мне. Слова повисли в воздухе, как капли яда. — Где моя сестра?! — Хуа Чэн взревел, как зверь, шагнул вперёд — и тут же почувствовал чью-то руку на своём плече. Му Цин, с лицом, белым как полотно, сжал пальцы, не давая ему двигаться. — Подожди… — прошептал он. — Это… ловушка. Цзинь У покачал головой с театральным сожалением, будто играл в плохом спектакле. — Ах, твоя милая сестра… к сожалению, её здесь нет, — он склонил голову, чуть улыбнувшись. — По крайней мере, не в той форме, в которой ты надеялся её найти. — Ты лжёшь! — голос Ши Цинсюаня сорвался на крик. — Компас чувствует её духовную силу! Она здесь! — Всё верно, — спокойно сказал Цзинь У. Его голос был спокойным, как у хирурга перед надрезом. — Только вот… её духовная сила теперь принадлежит мне. Он медленно поднял руку. И из-за его спины — из воздуха, из пустоты, словно из самой тьмы — всплыло нечто. Золотое ядро. Оно парило в воздухе над его ладонью, окружённое бледным сиянием, но не тёплым — холодным, почти ледяным. Свет, исходящий от него, был алым и золотым, пульсирующим — живым, знакомым. Он бил в грудь, отзывался в костях. Ши Цинсюань сдавленно всхлипнул, не в силах говорить. Вэй Ин отступил на шаг, словно его ударили. Хуа Чэн застыл, дыхание вырвалось из него рывком, будто кто-то вырвал сердце прямо из груди. Осколок её души. Её сила. Её голос, её крик, её боль — всё внутри ядра, заключённое, заточённое. Он рухнул на колени. — Что ты сделал… что ты с ней сделал… — прошептал он, голос дрожал, как натянутый нерв. — Ты… ты… Цзинь У склонил голову, разглядывая ядро как драгоценность. — Я только взял то, что мне нужно. Он поднял взгляд — теперь в нём было не насмешка, а пустота. — Но спасать некого. Потому что ты опоздал. Хуа Чэн рухнул на колени, не от боли — от отчаяния. Цзинь У держал в руках жизнь его сестры. То, что составляло её суть. То, за что она боролась. Свет, который он знал с детства. Тепло, что обнимало его в ночи. Всё это теперь — в чьих-то чужих руках. Он не знал, жива ли она. Он знал лишь одно: если она выжила — это чудо. Темнота в подвале сгустилась — не просто опустилась, а именно сгущалась, как вязкая, липкая чернильная капля в прозрачной воде. Она текла по стенам, сочилась из углов, будто само пространство начинало разлагаться от присутствия чего-то древнего, первобытного, неконтролируемого. Свет ламп замерцал, дрогнул, словно стушевался, и начал отступать, не в силах бороться с надвигающейся тенью. Именно в эту секунду все почувствовали это. Что-то пробудилось в Вэй Ине. Он стоял посреди подвала, словно врос в землю. Его голова была склонена, волосы частично скрывали лицо, но в полумраке можно было разглядеть его глаза — пылающие, алые, как два рассвета на выжженной земле. Это был не свет жизни. Это было пламя ада. Его обычно живое, насмешливое выражение исчезло, как растворённое в кислоте. На его лице застыла тень. Не просто злоба — ярость, обжигающая, бескомпромиссная, кипящая в нём, как магма, готовая вырваться наружу. Скулы были сжаты, губы тонкой линией. Даже сама его аура изменилась — исчезла беззаботность, исчез свет. Он стал тяжёлым, чужим. Бездонным. — Ты… мразь, — прошипел он, голос хрипел, будто прорезался сквозь гвозди в горле. Но в этом голосе была не только ненависть. Там была боль. Настоящая, глухая, старая. Та, которую не забывают. Та, что гниёт внутри и отравляет дыхание. Он помнил. Как ему вырвали золотое ядро. Как он кричал, когда ощутил, как что-то живое вырывают изнутри. Как тело его выгнулось от боли, а сознание металось между отчаянием и ужасом. Как он молил — не о пощаде, а просто о том, чтобы это прекратилось. И как пришла пустота. Холодная, всеобъемлющая. Она не отпускала. Даже теперь. И он знал. Он чувствовал: с ней сделали то же самое. — Ты вырезал её ядро, пока она была в сознании… — его голос задрожал. — Пока она всё чувствовала. Пока она… молила о помощи. Он поднял голову. Его лицо уже не было человеческим — оно стало маской гнева. Он вытянул руку — и тьма рванулась наружу. Не заклинание. Не духовная энергия. А нечто иное. Древнее. Первозданное. Темное. Как будто сама смерть откликнулась на его боль. Из ладони Вэй Ина вырвалась волна — густая, плотная, вязкая тьма, стекающая, будто жидкая тень. Она хлынула, как буря: поднялся порывистый ветер, сухая пыль и седой пепел взметнулись вверх. Воздух загудел, как если бы подвал стал горлом демона, издающим предсмертный вой. Энергия жила. Она шептала. Она звала. Она знала боль. Тьма бросилась на Цзинь У, закручиваясь спиралями вокруг его ног, цепляясь за запястья, скользя по шее. Эти тени не просто охватывали — они искали, чувствовали, рвали, душили. Цзинь У попытался отшатнуться, но было поздно. Его глаза расширились. Он чувствовал, как нечто чужое, голодное проникает в его кожу, в его кости. Тени начали стягиваться на груди, вжимаясь, как ледяные пальцы, давя на лёгкие. Улыбка исчезла. Осталась только паника. — Ты знаешь, что это за боль?! — крикнул Вэй Ин, приближаясь. Его голос загремел по подвалу, наполняя его, словно колокол в храме забвения. Он шёл медленно, шаг за шагом. Земля дрожала под ногами, словно боялась прикасаться к нему. — Ты хоть раз в жизни чувствовал, как тебя рвут изнутри?! Как твою душу вытаскивают через грудь, ломая каждую часть, каждый крик, каждый вдох?! Тени сгустились. Цзинь У задыхался. Его лицо покрылось потом, губы посинели, руки дрожали. Он хотел что-то сказать, но язык не слушался. — Я чувствовал. — Вэй Ин остановился прямо перед ним. Его голос стал тише, как шелест ножа о кость. — И она чувствовала. Благодаря тебе. Он поднял другую руку. Ветер взвыл. Стены подвала затряслись. С потолка посыпалась пыль, и лампы начали дергаться, будто их душили те же самые руки. — Ты отнял у неё не просто силу. Ты отнял часть её души. Ты сделал её… пустой. Ты… Он дрогнул. Голос сорвался. В его глазах появилась влага. Но не слёзы. Яд. — Ты не бог. Ты — трус. Тот, кто не может создать, только рвёт. И за это… ты… заплатишь. Тьма ревела и завывала, словно древний зверь, проснувшийся от тысячелетнего сна. Поток энергии Вэй Ина был подобен урагану: он сокрушал всё на своём пути, разрывал воздух, заставлял камень стонать под его давлением. Казалось, ещё секунда — и Цзинь У будет разорван на части, а золотое ядро Хун Лин вырвется из его мерзких рук. Всё шло к этому. Но тогда Вэнь Чжохань, стоявший до того в тени, раскрыл ладонь, и в его пальцах вспыхнула печать — чёрная, зловещая, пульсирующая кроваво-красным. Знак был странным, словно выжженный прямо в его кожу: Стигийская тигриная печать преисподней, древний артефакт, о котором ходили лишь легенды. — Прости, но ты не первый, кто пытается нас остановить, — холодно произнёс он, и голос его гулко разнёсся по подвалу, словно подземный звон колокола. Печать вспыхнула, и реальность затрещала. В воздухе появился разлом, словно трещина в зеркале, ведущая в иное измерение — не в мир живых, и не в мир мёртвых, а куда-то глубже, в нечто древнее и забытое. Изнутри веяло жаром серы, вонью гниющей плоти и звуками, похожими на рёв зверей, которых мир уже не помнил. — НЕТ!! — закричал Хуа Чэн, бросаясь вперёд, но было поздно. В одно мгновение тело Цзинь У и Вэнь Чжоханя словно растаяло в воздухе, затянутое в этот разлом вместе с золотым ядром Хун Лин. Его пульсирующий свет был последним, что они увидели перед тем, как трещина сомкнулась, оставив лишь пустоту. А потом наступила тишина. Мёртвая. Глухая. Удушающая. Вэй Ин стоял, тяжело дыша, на его лице — пот, на лбу — вены, пульсирующие от перенапряжения. Его руки дрожали, глаза все ещё пылали алым, но в них теперь отражалась беспомощность. — …они ушли… — прошептал Ши Цинсюань, еле стоя на ногах. — Они забрали её…золотое ядро… Хуа Чэн стоял в шоке. Его пальцы бессознательно сжимались в кулаки, ногти врезались в ладони до крови. Его губы задрожали, но он не издал ни звука. Он просто смотрел в ту пустоту, куда унесли его сестру.