Звонок из будущего

Гудок, гудок. Тишина. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Тридцать секунд, чтобы оставить сообщение. Но голоса нет и звучит лишь молчание. Упрямо Поэт повторяет тот же обряд. Вяло нажать на кнопку вызова, выслушать гудки и поверить, что вместо автоответчика с ним говорит настоящий человек. На экране – “В” с точкой, а рядом размытая цифра. Поэт не знает, сколько раз уже позвонил. Телефон ложится около него мертвым грузом. Ветер дует в лицо и кусает покрасневшие пальцы. Тухнет сигарета. Поэт не замечает, сидит онемевшей куклой и смотрит на расплывающийся город. Разглядывать эти разноцветные дома с крыши всегда интересно, но сейчас они сливаются в одно пятно. Перед глазами все подернуто мутной дымкой, которую не сморгнуть. На улицах внизу сотни людей, которые спешат домой. Они знают, куда идут. Они знают, что их ждут. Поэт не сможет спуститься и стать одним из них. Он никогда до конца не понимал, что ему нужно и в каком направлении его несет жизнь. Порой в голове появлялся и слабо маячил дрожащий ориентир, но теперь он тоже потух. Больше ничего не осталось. Кризалис снова его предал. Оставил. Наплевал. Кто, черт возьми, его просил играть в главного героя? Кому стало лучше от этих его глупых попыток всех спасти? Ничего ведь даже не поменялось. Рубинштейн все еще ходит по земле, эксперименты не закончатся, жизнь все так же в трещинах. Изменилось лишь одно: теперь Поэту казалось, что серое небо вот-вот упадет ему на голову. Долго он не продержится, его раздавит. Дышать сложно даже на крыше, куда он всегда сбегал за покоем. Открывает рот и не чувствует воздуха. Только в висках бьет-бьет-бьет. Сигарета потерянно летит вниз, и Поэт подтягивает к груди согнутые колени. В спину бьет холод, и он обороняется как может: сжимается так, что скоро, кажется, услышит скрежет в ребрах. Но прятаться ему некуда. От реальности не спрячешься. Пелена спадает с глаз – лопается и выпускает на волю слезы. Поэт роняет голову, лбом стукается пару раз о колени в надежде насильно перестроить мысли. Но ничего не встает на места. Думать он все еще может только об одном. Как помешанный. Кризалис его предал. Дрожащие руки Поэт кладет себе на плечи, впивается пальцами в онемевшее тело. Ему мерещатся чужие ладони, мягко притягивающие к крепкой груди, и слышится над ухом дыхание. Он многое может себе внушить. Если бы не жил отголосками этих прикосновений каждый день, давно сошел бы уже с ума. Он себе внушал, что Кризалис тоже про него помнит. Они должны оставаться тенями друг у друга за спиной, даже если ненавидят. Время их разделяет, а они помнят о том, чего уже не обрести. У них ведь больше ничего нет. У них только общие раны. И если одиноко, то обоим, если больно – то вместе. Но вот Поэт один. Ветер все же прогоняет его с крыши. Он вытирает щеки рукавом и мчится вниз по лестнице. Холодный подъезд чужого дома выталкивает его на улицу, и он избегает людей, жмется к стенам и теряется в переулках, лишь бы не оказаться с ними рядом. Увидеть в толпе чью-то взъерошенную макушку и в очередной раз спутать со знакомой будет выше его сил. Если снова ему померещится знакомый силуэт, он охотно позволит толпе себя затоптать. Теперь знает ведь, что это лишь обман воображения. Воспаленный разум снова хочет обмануть. Самовнушение снова пытается спасти. Но сейчас Поэт понимает, что боль нужно прочувствовать сполна. Ее не отложить в пыльный ящик, не запечатать за семью замками и не подавить. Он должен ощутить все. Ноги сами приносят его в район, который он терпеть не может. Везде кирпичные дома, складские мосты, непривычно широкие для Питера улицы. Тут жить невозможно. – Зато потолки высокие, – тут же звучит в воспоминаниях, и Поэт пожимает плечами, воспроизводя чужой жест. Ради него Кризалис всегда мог пожать плечами. Сделать вид, что для них все посильно. Откуда у него силы оставались для этих сказок? Нет денег – пусть будет квартира в бедном районе, зато своя. Душит работа – найдется новая, а пока будут друг друга поддерживать. Душит все вокруг – они обязательно справятся. Все должно было наладиться. Но в квартиру с высокими потолками они вместе так и не въехали. Удивительно, но дурацкий дом полон жильцов. Поднимаясь на третий этаж, Поэт то и дело слышит голоса за чужими дверьми. Соседи, значит. Могли бы ими стать. Воздух снова оставляет его, когда он не сразу нащупывает ключи во внутреннем кармане плаща. Пугается, что все-таки выбросил после встречи в музее. Но вот ключи у него на ладони, и Поэт растерянно их оглядывает, будто в первый раз видит глупый брелок со львенком, у которого давно стерлись глаза. Замок поддается легко, хотя за дверью его никто и не ждет. Поэт заходит тихо, пока перед ним, как в замедленном фильме, расступается темнота и проявляется картинка. Но не успевает он осмотреться, как резкий звон заставляет вздрогнуть. Ногой задевает миску на полу, и она слетает с подставки. В соседней темнеет засохший корм. Можно присесть и бросить в темноту “кис-кис”, но он почти уверен, что кошки тут уже нет. Поэт ведь знает в лицо всех его новых друзей. Взглядом он цепляется за наспех застеленный диван, осматривает скромный набор посуды на кухне и одинокую немытую чашку из-под какао. На подоконнике забитая пепельница с выпавшей сигаретой. Ничего менять здесь не хочется. Даже свет он включать не решается. Пусть останется на своих местах. Поэт оглядывает лестницу к пустой платформе под потолком, и в глазах у него снова что-то противно колется. Кажется, что в этой квартире ничего нет, но вместе с тем так много всего, что он помнит до сих пор. Проклятое место. В темноте он не замечает на полу плоский кусок дерева и об него чуть тоже не спотыкается. Брусок оказывается одной из полок книжного шкафа. Знакомая коробка из-под него, как и инструкция, валяется рядом на полу. Как будто его распаковали только недавно. Не собранный до конца, шкаф криво стоит у стенки, и Поэт завороженно подходит к нему ближе. Догадка подтверждается: на средней полке лежит отвертка и винтики для сборки. Зачем решил его установить, скучно было? Бережно Поэт проводит по полкам рукой и задевает одну из двух книжек, которые гордо стоят наверху, – так, что их невозможно не заметить. Он может даже не смотреть на корешки, чтобы понять, какие книги Кризалис туда поставил. Старое издание “Незнайки”. Сборник стихов Хлебникова. Рука тянется ко второму, и Поэт натянуто усмехается, когда видит упрямо загнутые страницы. Просил же не портить. Но теперь он почти рад, что в книге остался этот заметный след, по которому сразу можно отыскать короткое стихотворение. Для иронии не хватало только жирно подчеркнуть пророческие строки. – Он грудью пламени коснется, – с трудом Поэт проговаривает и ощупывает страницу пальцами, – в волне огнистой окунется. Гляди, гляди, и… Когда в кармане вдруг вибрирует мобильник, он чуть не роняет книгу. Поэт пытается сморгнуть жгучую влагу с ресниц, спешно ставит Хлебникова на место и отжимает не глядя. – Здравствуйте? – из трубки доносится сомневающееся приветствие. Поэт застывает. Ему чудится. Он все-таки сошел с ума, пока смотрел на проклятую квартиру. Отчаянно он жмурится и готовится снова услышать тишину, к которой уже привык за сутки безответных звонков. Мерещится, мерещится. Сейчас снова над ухом раздадутся гудки, а потом – только тишина. – Извините, но тут это… Вместо тишины он слышит неловкое продолжение. – Вы мне столько раз позвонили за сегодня, ошиблись номером? Бессильно опираясь плечом на шкаф, Поэт все еще не может выдавить ни слова в ответ. Лишь тщетно пытается понять, почему по телефону с ним говорит мертвый человек.