Звонок из будущего

Над ухом звучит старомодное “аллё”, тон все такой же озадаченный и теперь слегка обеспокоенный. Тихий. Немного усталый. Такой, как и всегда. Поэт тянется ущипнуть себя за руку, сжимает кожу до боли. Будто это когда-нибудь помогало. Если даже из плохих снов выбираться настолько сложно, то разве захочется выбираться из такого?  Нельзя было приходить в эту квартиру. Он добровольно согласился со своим помешательством.  На том конце все-таки наступает тишина, а Поэт боится дышать. У него по спине холодок, словно это не игра воображения и сама смерть правда стоит где-то рядом. Кажется, что даже штора перестает колыхаться и шуршать – все застывает. Мир смыкается вокруг телефонной трубки, чтобы затем снова опасно задрожать. Поэт считает мгновения молчания, пока мир снова не развалится. Это непременно прекратится, больше не будет никакого голоса и… – Вы тут?  От предательской надежды подкашиваются ноги. – Тут. Я тут. Поэт отвечает сипло, едва слышит сам себя и невыносимо боится все уничтожить. Неважно как, но он слышит Кризалиса снова. Может представить, что тот стоит перед ним и смотрит удивленно, словно ничего не произошло и все снова в порядке. Словно не было этих лет, обид и слез. Не было смертей. Поэт смотрит на экран. “В” с точкой. Разговор длится уже одну минуту двадцать семь секунд. Никакого автоответчика. – Что ж, хорошо… так я могу чем-нибудь помочь? Вам кто-то дал мой номер? Так не бывает. Но Поэт уже рассыпается на миллиарды частиц слепой веры и испуганно, осторожно садится на диван. Ему нужно удостовериться, что реальность еще существует. Под рукой мягкое покрывало, хлопковая простынь. Ногами Поэт упирается в пол. Он не спит и не бредит.  Но почему Кризалис его не узнает? Или только делает вид? Этот вопрос внезапно колет Поэта ядовитой иголкой, и моментально в голове выстраивается ряд сценариев, в которых Кризалис мог попросту выкинуть его из жизни. Может, это Поэт на самом деле умер три дня назад? – Нет, никто не давал, – цедит он с трудом. – У меня этот номер уже давно, если ты вдруг забыл.  Он эти цифры знает наизусть. Забудет собственный номер, а этот назовет без запинки. А Кризалис еще спрашивает откуда? Это шутка?  – Забыл, возможно, да, – на том конце прочищают горло, изображая неловкость. – Или, может, владелец номера поменялся?  Тот говорит так, словно Поэт и вправду ума лишился. Обращается к нему как к ребенку и заваливает глупыми вопросами. Пытается ударить побольнее? Разве и так недостаточно? Поэт зажмуривается. Глаза остро слезоточат уже не от горечи, а от обиды. Он ничего не понимает, но начинает верить, что его хотят нелепо обмануть. Запутавшийся, он не успевает за эмоциями и забывает, что Кризалис не способен так расчетливо и жестоко притворяться. Поэт слышит теперь не надежду, а угрозу.  – Ты издеваешься? – не выдерживает он и камнем роняет на Кризалиса возмущение. – К чему это все?  В телефоне снова молчат – а разочарование Поэта кричит громче и отчаяннее. Ему снова кажется, что он выдумал себе этот голос, потому что не слышит теперь даже дыхания в трубке. Лучше так, чем обман. Лучше так, чем это глупое “ошиблись номером”?  Ошибся, когда подошел к уснувшему в библиотеке посетителю. Ошибся, когда согласился пойти с ним на кофе. Когда впустил в свою жалкую квартирку, а после не сумел выпустить из жизни. Этот разговор – реальный или воображаемый – злорадно и мерзко подсказывает ему, где и как он ошибся. Проваливаясь в тишину, Поэт вновь раздавлено складывается пополам. Кризалис, вероятно, тоже знает, что это он во всем виноват. Его жизнь пошла под откос, после того как в ней появился проблемный библиотекарь. Поэт – его мрачная, смертоносная судьба. От такой судьбы любой захочет убежать. Быть может, этот звонок лишь для того, чтобы Поэт его освободил и отпустил.  – Не молчи, – но он не может; просит и ни на что больше не надеется. – Послушайте, я не совсем понимаю, кто вы, – слова одно за другим бьют по гудящей голове и отяжелевшей груди. – Но, если у вас что-то случилось, мне жаль, правда. Надеюсь, вы дозвонитесь до того, кто вам нужен.   Но ведь Кризалис так хорошо врать не умеет. Он сдался бы после пары минут, признался бы после пары фраз, что это была злая шутка. Поэт порывисто выпрямляется и хмурится в непонимании. В мыслях у него черная путаница. Голос родной, а слова чужие – такое разве возможно? Проносится безумная мысль, что это и не Кризалис вовсе. Другой человек: с более живым взглядом и с менее уставшим лицом, без глубоких шрамов на теле и без прокуренной осиплости в голосе. Ударенный жизнью под дых, но еще не сломанный на части. Этот человек Поэта и вправду еще не знает, поэтому еще может спастись. Догадка совершенно абсурдная, но иногда только таким и стоит доверять. Неземное шестое чувство, которое связывает иногда двух людей, настойчиво Поэту что-то подсказывает. Он собирает последние силы, чтобы ему последовать.  – Случилось, – запоздало он отвечает и удивляется, почему звонок еще не прервался. – Ты умер, – еще больше он удивляется, что ему удается это произнести. – А тело твое со мной говорит.   – Простите, что? – на том конце, кажется, нервно усмехаются. Теперь Поэту нужно сделать все, лишь бы он не бросил трубку.  – Ты меня не знаешь, но я тебя знаю. Ты Володя, живешь в Петербурге.  Он призывает всю уверенность, чтобы озвучить давно затихшее имя без запинки. Поэт тыкает наугад, не уверенный, что больная фантазия отправила его в нужном направлении. Он все еще до боли хочет, чтобы Кризалис посмеялся вновь – теперь уже искренне, – отмахнулся и сказал: “Ну что за глупость, это же я, ты что, совсем там потерялся?” – Кто вам сказал мое имя? – желания не сбываются, и тон Володи становится серьезнее. Поэт слышит копошение и шорох с его стороны: он, видимо, растерянно ерзает. Значит, предположение попало в точку.  – Ты сам мне его сказал, – теперь остается только продолжать этот безумный разговор, в котором смысла внезапно оказывается больше, чем во всей жизни последние несколько лет. – Ты в прошлом спортсмен, потом – тренер. Я знаю, что ты не можешь заниматься плаванием из-за травмы и… – Постойте, вы следили за мной? – прерывает Володя, и сердце Поэта пропускает удар, когда тот едва повышает голос.  Только бы не бросил трубку, только бы не бросил трубку. – Это ненормально, мы даже не знакомы, я не понимаю, откуда вы все это знаете. Я позвоню в… Поэт спешно называет ему две даты: когда они познакомились и когда подружка Кризалиса сообщила о его смерти. Затем он называет сегодняшнее число – отсчитывает только по количеству закатов со дня его гибели. Он начинает тараторить, торопится все объяснить, пока не стало поздно. Рука с телефоном подрагивает, и взволнованно Поэт подхватывается на ноги.  – Я сам не знаю, как это возможно, но, кажется, дозвонился в прошлое.  Его тоже теперь тянет на нервный смех, потому что адреналин подкатывает к горлу. Он словно прокатился на американских горках, зная, что его вагонетка должна слететь с механизма. Но отчего-то механизм решил сломаться позже и дать ему еще один шанс. Поэт не может прийти в себя и не знает, какие подобрать слова, потому что никогда не смотрел фантастических фильмов с подобными сюжетами. Ему, наверное, следует получше обрисовать ситуацию, но что он может рассказать Володе о нем же самом? Вряд ли тот хочет знать, как умрет через несколько лет. Да и не так важно, как он умер, куда важнее – как помочь ему остаться в живых. Возможно, звонок этот дошел до Поэта не для того, чтобы отпустить, а чтобы спасти. Хоть раз он должен поступить правильно. – Если поверишь, то сохранишь жизнь. Возможно, не одну, – он надеется, что Володя не сможет отказать и уцепится хоть за что-то из его слов.  Поэт слышит тяжелый вздох и замирает. Кажется, он поставил Володю в тупик. Поэт готов, что его назовут сумасшедшим – пусть. Он наговорит что угодно, лишь бы Кризалис из прошлого тоже поверил в его безумие. Расскажет Володе все о его жизни, потому что в памяти высечен каждый факт. Они ведь столько говорили тогда на крыше, пока каждый вечер сидели плечом к плечу. Поэт жадно впитывал все, чем Володя с ним делился. Они шутили глупые шутки и жевали дешевые сочные пышки, от которых поцелуи были сахарные. Для Поэта тогда был важен только тот человек, чье лицо он держал в своих ладонях, пока губами касался лба. Он полностью погружался в его жизнь, забывая обо всем остальном. Поэт мог говорить, что ненавидит Кризалиса, мог думать, что ненавидит. Но он не мог стереть эти воспоминания, которые навсегда срослись с его душой. – Ты про меня столько тут наговорил, – Володя дожидается, пока Поэт перескажет ему детали его жизни, и вклинивается. Тон его теперь сложно прочитать, но, кажется, он задумчив. – А тебя-то как зовут? Настает черед Поэта молчать. Для Володи из прошлого он тоже другой человек, которого, видимо, тот еще даже не встретил. Лучше бы и не встречал. Озвучить перечеркнутое, покрытое мертвой пылью имя – все равно что подать надежду для их обреченного знакомства в библиотеке.  – Поэт. Зови меня Поэтом. Они говорят еще долго. Володя выпытывает, как там, в будущем, даже с улыбкой в голосе спрашивает, отреставрировали ли дом с лепниной на Лиговском. Поэт чувствует, как тот начинает ему верить с каждым новым фактом, поэтому не скупится на подробности. Не рассказывает он лишь про их отношения и про Рубинштейна. Умалчивает обо всех страницах, которые из книги нужно вырвать. У него нет четкого плана, как сохранить Володе жизнь, но он точно знает, что для этого Володя никогда не должен стать Кризалисом.  – Интересно, что будет, если ты позвонишь сюда завтра, – интересуется тот спокойно, как будто новость о собственной смерти в будущем его совсем не выбила из колеи. – Как думаешь, я услышу?  – Я обязательно попробую дозвониться.  Лишь когда завершается вызов, Поэт понимает, насколько же сильно он скучал. Он слушал голос Володи целый час, и даже этого внезапно оказалось так мало. Если больше не получится дозвониться, он не знает, что будет с собой делать. Ощущение потери охватывает его вновь, и Поэт в слезах рассыпается на чужом диване, закутывается в кокон шерстяного пледа и утыкается в подушку, от которой чувствует знакомый запах. Если все это была насмешка судьбы, которая и так уже достаточно над ним похохотала, Поэт, вероятно, никогда больше не выйдет из этой квартиры и не вылезет из этого одеяла. Он звонит следующим вечером в то же время, боясь нарушить ритуал. Стоит на том же месте у книжного шкафа и испытывает острое дежавю от звука гудков, которые скоро зазвучат уже у него в голове. Гудки слишком долгие – никто не ответит. Лбом Поэт обреченно прислоняется к холодной стенке.  – Я уже подумал, мне тот разговор приснился. От приветствия он вздрагивает и прижимает телефон к уху плотнее. Растерянный, Поэт невпопад разворачивается и осматривается в поиске подсказок. Он так трепетно ждал ответа, а теперь не может подобрать слов. Долго ли получится избегать опасных тем? Как ему уберечь Володю от себя же самого?  – Значит у нас общие сны, – только и отзывается он с горькой улыбкой. Впервые за многие дни уголки его губ слегка приподнимаются, пусть и с тоской.  Поэт не знает, какие слова будут правильными, но он отчаянно хочет знать все: как у Володи настроение, как он провел сегодняшний день, выходил ли из дома, готовил ли себе ужин. Он задает вопросы, будто и вправду за ним следит, а Володя, на удивление, охотно ему отвечает. Словно понимает, что этими ответами накладывает швы на его кровоточащие раны.  И тут проскальзывает то, за что Поэт может наконец ухватиться: библиотека.  – Друзья советовали, все планирую сходить, не знаю когда, – говорит Володя, пока на фоне у него легко звенит посуда. – Если тебе интересно.  Поэт напряженно выпрямляется, будто готовится к нападению, а после старается выровнять тон и звучать естественно, непредвзято:  – Да необязательно в библиотеку, можно ведь и просто до магазина пройтись. Не всегда библиотека это приятный опыт, знаешь ли, там с непривычки и уснуть можно.  – Ну я думал, там атмосферой проникнуться, что ли, – озадаченно мычит Володя, но Поэта это не останавливает.  – Но главное ведь найти подходящую книгу, верно? – продолжает он настаивать на своем. – А почитать можно и дома.  Остается понять, послушает Володя друзей или же странного человека, который говорит, что звонит ему из будущего. Поэт для него – знакомый незнакомец, и теперь кажется, что какое-то неведомое шестое чувство появляется и у Володи тоже.  – Может, посоветуешь что-нибудь тогда? – хмыкает и спрашивает тот.  Поэт без раздумий кидает взгляд на книжную полку.  – Почитай “Незнайку”. Иногда полезно такое открывать и во взрослом возрасте.  Кажется, при первой их встрече он сказал примерно то же самое. Но это не важно: главное, что Володе не придется идти за этим советом к нему другому из прошлого. Пока тот переспрашивает, почему именно “Незнайка”, Поэт изумленно застывает. Либо глаза его обманывают, либо Хлебников с полки исчезает. Было две книжки – осталась одна. Растворилась, стерлась из реальности. Для верности Поэт проводит над полкой рукой: пусто. Пораженно он хватает “Незнайку” и ликующе слушает, как Володя говорит, что завтра сходит за ним в магазин.  Возможно, в этот раз у Поэта действительно получится все сделать правильно.