Give Me Liberty, But Give Me Depth

They feed your head Feed your head They feed your head Feed your head Feed your head Feed your head They feed your head They feed your head They feed your head while you feed your head...

Frnkiero andthe cellabration — Give Me Liberty, But Give Me Depth

— Хватит нервничать, — Чуя стряхивает пепел от тлеющей меж пальцев сигареты в окно и делает очередную затяжку. — Скоро от твоих губ не останется живого места, если так продолжишь, — он переводит взгляд на кровать, цепляясь им за обнаженное тело сидящего на ней человека, который вот-вот превратил бы свои губы в ошметки из-за острых зубов, стараясь сдержать тревогу.  Дазай Осаму.  Дазай Осаму собственной персоной сидел на его, Накахары, постели, сверкая темными от смущения глазами, недвусмысленно теребя длинные пальцы и кусая обветренные от холода губы. На теле Осаму не было ни единого намека на одежду, но присутствовали явные экивоки на стеснение, неловкость и льющееся через край беспокойство — это было понятно по его скованной позе: сжимал колени, пряча между ног постепенно встающий член, чуть горбился, скрещивая руки. Дазай никогда не говорил словами, потому что любил выебываться, строя из себя хуй пойми кого (но Чуя чертовски любил разгадывать загадки); потому что он мог излагать свои мысли в такой обстановке исключительно телом. Телом, что принадлежит Чуе всегда. Телом, обладатель которого так редко дает увидеть себя с нижнего ракурса. Телом, что сегодняшней ночью — Чуя на это надеется — будет содрогаться под ним из-за накрывающего голову экстаза.  Чуя выкинул сигарету в окно, прикрывая его, чтобы холод не сочился в спальню. Хотя здесь и без этого будет довольно жарко тогда, когда он завоюет в очередной раз доверие Дазая в нужной форме. Три года отношений. Но у них все еще практически всегда так напряженно, когда Накахара с большим трудом уговаривает его быть снизу, — это чуть неуклюже, без явного зарева страсти, потому что Дазаю нужно немного больше времени, чем Накахаре, чтобы раскрыть себя с такой стороны. Но то, что они оба получат после, сорвет крышу и остатки тормозов в организме окончательно, их личный мир потонет в блаженстве, не оставляя никаких сомнений, что именно так и было нужно. К этому нужно прийти постепенно. Но оно того стоит. Трезвый секс — сложное дело, но с Осаму хочется именно так: осознанно и осмысленно, понимая происходящее, забываться в нереальных оргазмах, что уносят разум из мира сего, и страстных чувствах, а не в градусе Б-52 и дорогого вина.  — Хэй, Осаму, — он садится на кровать, двигаясь ближе к нему, смотря с нежностью, а с не похотью, чтобы настроить на диалог, — расслабься, — Чуя аккуратно накрывает своей рукой его пальцы, которые тоньше и длиннее, чем у него, поэтому он искренне любил сравнивать пальцы Дазая с музыкальными. — Я все равно немного переживаю, — Дазай улыбнулся, не скрывая страха и тревоги. Он абсолютно готов телом. Готов к тому, что сейчас ведомый — это он сам, готов открываться с той стороны, которую никому никогда не собирался проявлять во всей красе (Чуя — исключение из правил; он был, есть и будет им всегда). Но он не готов ментально. Дазай не готов отпустить контроль над своей жизнью, не готов доверить Чуе распоряжаться его сомнениями и накопленными внутри переживаниями, не готов отключить вечно думающую голову полностью, отдавшись ментально без остатка в чужие руки. Это не поддается никаким объяснениям, поэтому Дазай и не пытается объясняться, а лишь надеется, что Фрэнк сможет его понять без лишних слов. Только по его телу. По его реакции.  По его эмоциям.  И Чуя ищет точки соприкосновения несказанно хорошо, чтобы сгладить ненужные в близости углы. — Ты в надежных руках, ты же знаешь. Доверься мне так же, как и я доверяюсь тебе, — и целует. С тягучей нежностью, отчаянно и чувственно, сгребает одной в кулак каштановые отросшие волосы Дазая, оттягивая их назад, а другой — гладит по щеке, направляя и показывая, как ему хочется целоваться сейчас. Именно в этот момент, чтобы насладиться им вдоволь. Получается собственнически, жадно и так чертовски голодно, Чуя изучает языком его рот, показывая, что Дазай может расслабиться в его руках, дать волю ему нести ответственность за сегодняшнюю ночь. Сдать позиции, подчиняясь тому, кто не предаст, не унизит и не причинит боль. Если Чую об этом не попросит он сам.  — Разденешь меня? — Чуя отрывается от его губ, аккуратно придерживая голову Дазая за затылок. Улыбается с похотью и намеком на продолжение. Улыбается так, будто хочет сожрать его всего. Улыбается так, будто прямо сейчас в его руках не обнаженный Дазай с приподнявшимся от возбуждения членом, а тот Дазай, который спас его в какой-то из жизней от неминуемой гибели.  На свой вопрос Накахара получает одобрительный кивок. Осаму приподнимается на колени, не смотря Чуе в глаза, потому что чересчур смущен. Хватается за его черную рубашку, доставая ее полы из джинсов, начинает расстегивать пуговицы путающимися от быстроты пальцами; он не медлит, но в то же время наслаждается процессом, кусая измученные губы снова, изредка кидая похотливые — полные желания — взгляды на Накахару. Начинает жадно стягивать рубашку с его тела одной рукой, помогая Чуе освободиться от ненужной в данный момент тяпки, другой рукой — открывает ширинку, ломящуюся от стояка, который вот-вот вырвется из-под нее, показывая себя в самом сексуальном виде.  Дазай сегодня не особо разговорчив: они давно не менялись ролями, он давно не отпускал себя в постели полностью, находясь снизу, хотя такой формат удовольствия физически был очень даже для него, но ментально — пока еще нет. Чуя намеревался вытрахать из него все сомнения, которые так и чувствовались всем нутром. Чуя намеревался подчинить его разум и его душу себе, управляя ими так, как ему захочется.  — Хочешь, я тебе отсосу? — неожиданно интересуется Дазай и пошло ухмыляется, из-за чего у Чуи подергивается запертый в боксерах член; хочется всадить ему по самые гланды, чтобы он проглотил все до конца, слизывая и принимая каждую каплю спермы в рот.  — Серьезно думаешь, что я откажусь? — Чуя вопросительно вскидывает бровь, поднимая уголки губ вверх. Это, кажется, был риторический вопрос, потому что Дазай, услышав то, что хотел, решительно стянул с него джинсы, практически вытряхивая ноги Чуи из них, откинул их на пол и схватился рукой за его шею, заставляя накрениться; и так чертовски пошло прошептал: — Тогда смотри, — вновь шепотом произнес он, давая понять, что представление начинается, поэтому тебе, Чуя, лучше готовиться к нему сейчас.  Дазай потерся щекой о вставший член, который находится под тканью боксеров; сполз по постели чуть ниже, устраиваясь меж ног Чуи, и вызывающе посмотрел ему в глаза. Начал сильнее поглаживать твердый бугор через ткань, сминая его ладонью, а потом, когда Накахара запрокинул голову от накатывающего удовольствия внизу живота, по-хозяйски залез под резинку трусов, щупая теплую кожу и сгребая мошонку в свои пальцы, дразня и лаская. Чуя измученно застонал, сминая темные простыни руками; все мозги, что у него имелись, плавились и стекали в пах, потому что то, что делал, вернее, колдовал Дазай своими прекрасными пальцами, — неописуемое зрелище.  — Ты долго еще, блядь, этот спектакль разыгрывать будешь? — практически прорычал Чуя, наблюдая за тем, как Дазай его дразнит. Время антракта. Осаму понял намек. Он стянул с него нижнее белье, игнорируя собственное возбуждение, из-за которого хотелось отдрочить и себе, прислонился щекой к чужому бедру, вдыхая запах родного тела. Скулы Дазая сводит улыбка, когда он наконец видит раскрасневшийся член, который пачкает чужой живот ниточкой смазки, что сочится из уздечки. Ее хочется слизать. Попробовать вкус Чуи. Живописная картина, ласкающая взгляд, слух (потому что Чуя так сладко стонет, что мозги растекаются по черепной коробке) и отвратительно пошлую фантазию. Чуя лишь сдавленно прикусывает губу, вновь запрокидывая голову назад от безукоризненных ласк руками; после стрессового дня нет ничего лучше снятия стресса пальцами Дазая, которые блуждают по телу, как будто назло не трогая самые чувствительные и просящие повышенного внимания зоны, заставляя постоянно желать большего.  Осаму целует искусанными губами головку, проводит по ней языком, так уверенно, усердно и отчасти ревностно, лишь бы Накахара застонал от того, что он сейчас творит с ним. И он действительно стонет. Вымученно, с огромным желанием, кладя руку ему на голову, заставляя насаживаться ртом на самое охуенное, что есть в мужском теле.  — Ты любишь делать мне минет? — вылетает вопрос из его уст, когда Дазай, увлекшись, начал ласкать кончиком языка уздечку, делая этим действием чуть щекотно.  — Твой член — самое вкусное из всего, что я пробовал. Потрясающий сегодняшний ужин. — Вернее, дополнение к ужину, потому что Чуя уже приготовил восхитительную еду на вечер, которую Осаму уплетал за обе щеки, как и член Чуи прямо сейчас. Дазай выпускает головку изо рта, чтобы ответить на его четко поставленный вопрос, а затем вновь берет в рот, слушая и принимая движение руки Чуи на его голове. Так Накахара его направлял, чтобы Дазай не терялся.  Насаживается своим ртом сильнее, беря в свою глотку до основания. Чуя вскинул бедра, толкаясь в его рот так, что в уголках глаз Дазая выступили слезы. Он потрясающе сосет, а Чуя это прекрасно знает.  — Блядь, я сейчас кончу! — Накахара убирает его голову из своего паха, чтобы не кончить в его рот, на что Осаму с явным недовольством отстраняется. — Ложись на живот! — приказывает он, со всей силы шлепая Дазая по упругой ягодице. Останется след.  Пальцы Чуи целиком и полностью в смазке. Дазай же целиком и полностью в полнейшем шоке. В шоке с того, что рискнул отдаться в руки Чуи так, как сам Чуя отдавался в сексе снизу ему. Заебы крутятся в голове одним за другим: начиная тем, что он может потерять уважение человека, которого он любит до потери памяти, заканчивая тем, что он проиграет в вымышленном противостоянии между ними у себя в башке, которое никому не нужно к чертям собачьим, но особенно оно не нужно Чуе.  Растяжка не занимает много времени, потому что Дазай успел подготовить себя в ванной, чтобы Накахара не тратил на подготовку его задницы драгоценные минуты. Два пальца двигаются в размеренном темпе, погруженные внутрь на две фаланги, массируя простату, из-за чего у Дазая слетают всевозможные ограничители, он прекращает сдерживаться, отключает паясничество и наконец-то расслабляется. Отдается. Теперь он сам насаживается на пальцы Чуи, представляя, что совсем скоро в нем будет член, который он сейчас хочет в себе больше всего на свете. Другая рука Чуи массирует его яйца, аккуратно их перекатывая, чтобы отвлечь от неприятных ощущений, пронизывающих его вход. Ко второму пальцу добавляется третий, затем к третьему подключается четвертый, Накахара вводит его внутрь Осаму так плавно, как только может, на что получает одобрительные стоны, лежащего снизу расслабленного Дазая. Ему хорошо. Ему приятно.  Чуя ненавидит пользоваться презервативами с Дазаем. Эти резинки сковывают не только физическое, но и моральное удовольствие, поэтому сейчас отсутствие кондома говорит само за себя: больше психологической и физической свободы, нет ощущения ненужного латекса, который не дает полностью прочувствовать все тепло и влажность любимого тела. Накахара целует его спину, гладит каштановые волосы, пока аккуратно пытается подставить головку ко входу, затем он делает быстрое движение, вгоняя член до конца, учитывая, что Дазай достаточно раскрыт для него.  Это не просто секс. Это их близость. Близость тел и душ, от которой они пьянеют на месте и растворяются друг в друге, доверяя самое ценное, что у них есть, — свою жизнь. — Солнце, тебе хорошо? Тебе хорошо со мной? — практически выдыхает ему на ухо Чуя, ритмично и теперь уже грубо вдалбливая податливое тело в кровать. Дазай не слушает вопрос, он пропускает его мимо ушей, находясь полностью в процессе, и лишь расслабленно постанывает в ответ, не понимая границы реальности. Он уже так чертовски хочет кончить, яйца готовы взорваться от спермы, которая норовит выплеснуться из них сейчас же, но Чуя, заметив, как он тянется своей трясущейся из-за кайфа рукой к члену за долгожданной разрядкой, грубо пресекает его действие. Хватает за запястье, сжимая сильно, чтобы Дазай не смел выдернуть руку, наклоняется к уху, начиная облизывать и покусывать чувствительную мочку.  — Дазай, попроси меня, ну, — Чуя сбавляет темп, мучая, манипулируя, старается вытащить щипцами из Дазая те слова, ради которых он начинал все это. — Я… — Осаму закатывает глаза, поддается вперед, чтоб член Накахары входил в него до предела, — господи, я так хочу кончить, умоляю, позволь мне, пожалуйста, я больше не могу, я так устал, — нечленораздельно вымаливает Дазай, слушая сбивчивое дыхание Чуи над его ухом. Пот капает на бледную спину Дазая.  — Давай, солнце, кончай для меня, я жду, — Чуя поворачивает его голову к себе и требовательно целует, на что Дазай небрежно водит языком по его губам, не зная, как отвечать. Чуя переносит руку на его член, придерживая под животом, делает пару движений вверх и вниз, из-за чего головка теряется в крайней плоти, а потом показывается вновь.  Дазай приподнимает бедра, дышит так шумно, что у Чуи сносит крышу. Выгибает спину, поджав пальцы на ногах, и пачкает живот и простыни теплой спермой, закатив глаза к потолку. Фейерверк дал в голову, окончательно расслабляя тело, — Осаму просто никакой. Из уголка рта течет слюна, которую Чуя, заметив, убирает большим пальцем, облизывая его с таким удовольствием, будто пробует подтаявший бельгийский шоколад, а не жидкость из чужого рта, недавно побывавшего на его члене.  Чуя переворачивает Дазая на спину, чтобы видеть его лицо.  — Осаму, спасибо тебе, — он протяжно стонет, вскидывая голову к потолку, стараясь сдержать хрипы, что рвутся из груди наружу, — спасибо тебе за доверие, я так… — Чуя прерывается, делает ритмичные толчки так, чтобы у Дазая мозги откатили нахрен, — так тебя люблю, солнце… Он кончает внутрь него, чувствуя руки Дазая на своих плечах. Кончает, ощущая, как ему царапают короткими ногтями лопатки так, что наутро точно останутся следы этой ночи. Кончает, представляя лицо Дазая, украшенное экстазом и эйфорией, — а ему идет. Кончает, отрываясь от мира сего, надеясь ощущать Осаму, что обхватывает его член своими стенками, как можно дольше. Он не хочет с ним расставаться. Хочет всегда быть в нем. — Эй, — хрипит Дазай, — Чуя, мне так-то тяжело, — через две минуты после оргазма Накахары дает знать о себе Осаму; он тяжело дышит, но интонация голоса говорит о том, что он доволен, ведь ему так чертовски хорошо, — слезь с меня. Накахара слушается, выходя из него. Белая жидкость вытекает из задницы, заставляя Дазая поморщиться. Липко и мокро — нужно срочно в душ. Чуя падает рядом с ним, сгребая в объятия так, чтобы голова Осаму лежала у него на груди. — Я не перестарался? — он взял мобильник в руки, смотря на время. Почти пять часов утра.  — Ммм, ага, — Дазай, явно не готовый к вопросам на только что выебанную голову, недовольно простанывает абсолютно не связанный с вопросом ответ, лишь бы Чуя от него отстал и позволил забыться сладким сном.  — Тебе нужно в душ, солнце, — Чуе он тоже бы не помешал, учитывая то, как они сейчас выглядят: перепачканные спермой, потом и слюной, пропитанные запахом секса и страсти. Зато натраханные, счастливые и довольные. Они оба.  — Принеси мне полотенце, — мямлит Осаму, тычась носом ему в шею. Перекидывает через него затекшую руку, вздыхая.  — Конечно, — Накахара прокручивает в голове фразу, не зная, нужно ли говорить ее сейчас, в такой момент, а не в порыве страсти. Или нужно отложить на потом, чтобы ничего, блядь, не испортить. — Я люблю тебя, знаешь? — все-таки шепчет Чуя, целуя его в макушку.   — Знаю, — сонно бормочет Дазай, — я тебя тоже. Мне… — он прерывается, формулируя мысль, — стало так легко после этого. Спасибо.  — Я готов разъебаться, лишь бы тебе было хорошо. Я так рад это слышать, — Чуя гладит его по волосам, плавно массируя голову, которая будет очень нужна Дазаю завтра на работе. Быть бесподобным литератором — такая тяжелая ноша, но Осаму с ней справляется так же успешно, как и Чуя со своей ношей блестящего инженера. — С тобой я такой свободный, — произносит Осаму, а затем отрубается у него на груди от переизбытка чувств и накопившейся за ночь усталости.  И Чуя знает, что сделал все правильно.