У меня рука

Ольга, словно раненая птица, подрывается с места сразу после команды “Стоп! Снято!”. Она чувствует на себе прожигающий взгляд Ангелины, преследовавший ее даже сквозь толпу съемочной группы. Девушке хочется спрятаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть это торжествующее выражение лица. В груди клокочет гнев, смешанный с разочарованием, стыдом и… непонятным, опасным возбуждением. Любовная ведьма почти добегает до выхода из здания, когда чувствует резкий рывок за руку. Не успев сообразить, что происходит, Ольга оказывается грубо втянута в узкий коридор, а затем, словно тряпичная кукла, та самая, которая часто сопровождает её на испытаниях, затолкана в темную, пыльную подсобку. Удар спиной о стену отзывается болью во всем теле. Сердце бешено колотится, грозясь вырваться из груди. В следующее мгновение дверь с громким щелчком захлопывается, и ключ поворачивается в замке. Якубович застывает, как парализованная, осознавая, что в ловушке. Воздуха не хватает, в горле пересохло. Единственным источником света является тусклая лампочка под потолком, отбрасывающая причудливые тени на стены, уставленные коробками и хламом. “Нет… Только не это…” – проносится в голове. Она оборачивается и видит свою заклятую соперницу, стоящую в дверном проеме, словно воплощение тьмы. Ее лицо скрыто в полумраке, но Ольга чувствует на себе этот пронизывающий, оценивающий взгляд. В следующее мгновение любовная ведьма вздрагивает от низкого, бархатистого голоса Изосимовой, словно удар хлыста, обрушившегося на нее прямо у уха. — Далеко собралась? – звучит это не как вопрос, а как угроза, обещание чего-то неминуемого и пугающего. Высокая, статная, словно статуя из мрамора, Ангелина кажется воплощением силы и власти, сгустком энергии, способным подчинить себе все. Зелёные, почти хвойные, глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас прожигают младшую насквозь, словно лазерным лучом. — Ах… Ангелина… – выдыхает Ольга, чувствуя, как по коже пробегает ледяная дрожь, перемешивающаяся с волнами обжигающего жара. Само присутствие этой женщины, ее запах, ее аура, действуют на ведьму опьяняюще, словно сильный наркотик. Сердце бьëтся в бешеном, неконтролируемом ритме, грозясь выскочить из груди. Она чувствует себя маленькой, беззащитной, как птица, попавшая в сеть. — Думаешь, обогнала меня в турнирной таблице, и всё дозволено стало? – Ангелина делает шаг ближе, сокращая и без того минимальное расстояние между ними. Якубович ощущает ее дыхание на своей шее, тепло ее тела, словно прикосновение к раскаленному углю. Голос коллеги, по-прежнему мягкий и обволакивающий, звучит угрожающе, в нем слышится стальная хватка, способная сломать любого. — Нет, милая, так не работает. Знаешь ведь, что я всегда впереди буду. Что у меня рука. Ольга знает. Она видит, как Ангелина легко и уверенно ведет свою игру, как одним лишь взглядом, одним словом подчиняет себе волю других, как доминирует во всем, к чему прикасается. Девушка наблюдает за этим со стороны, с замиранием сердца, одновременно восхищаясь и боясь. Восхищаясь этой силой, этой властью, этой уверенностью. И боясь стать следующей жертвой. — Что Вы делаете? – с трудом выговаривает любовная ведьма, стараясь сохранить хоть какое-то подобие самообладания. Она чувствует, как кровь приливает к щекам, как ее выдает каждый нерв, каждая клеточка тела. Близость Ангелины рушит все ее усилия, разбивая защиту, словно хрупкий фарфор. Ведьма целует, кусает, оставляя багряные засосы на бледной шее. Тело ведомой покрывается мурашками, мелкими, как её внутреннее эго в данный момент. — Свожу тебя с ума. Наказываю, – Изосимова резко приподнимает подбородок Ольги, заставляя ту смотреть прямо в свои глаза. В этом взгляде нет ни тени жалости или сочувствия, только жгучий, всепоглощающий интерес и, возможно, едва уловимый намек на… что? Любовь? Желание? Безумие? — Много брать ты на себя стала, Оленька. Слишком много. Якубович ощущает, как ее сердце пропустило удар, словно споткнувшись. Она знает, что ей не стоило пытаться обогнать Ангелину. Это глупо, самонадеянно, обречено на провал. Но разве можно устоять перед этим искушением, перед этой возможностью хотя бы на мгновение почувствовать себя равной? — А Вы… Ах… Не много? – в голосе Ольги звучит робкая дерзость, словно мышиный писк перед рыком льва. Она чувствует себя маленькой и беззащитной, обнаженной перед этой сильной, уверенной в себе женщиной, знающей ее слабости, как свои пять пальцев. — Котёнок выпустил коготки, как это мило, – Ангелина усмехается, и эта усмешка, холодная и презрительная, опаляет Ольгу сильнее, чем любое пламя. Она чувствует себя разоблаченной, униженной. — Только вот ты забыла, что я – уже состоявшийся взрослый тигр. Якубович понимает, что она всего лишь пытается тягаться с этой тигрицей. И это является частью ее влечения к колдовке, частью этого опасного, запретного желания. Она хочет быть побежденной, подчиненной, сломленной ею. Хочет почувствовать на себе всю мощь ее власти, всю силу страсти этой невозможной женщины. — Пожалуйста, Гель! – умоляет Ольга, не в силах больше выносить это напряжение, эту игру в кошки-мышки. Ей хочется упасть к ногам Ангелины, отдать ей себя целиком и полностью, без остатка. — Ещё раз меня так назовёшь, и неделю сидеть не сможешь. А то и больше, – шепчет Изосимова, обжигая ее своим дыханием. Она наклоняется еще ближе, ее губы почти касаются губ младшей. Их дыхание смешивается, создавая ощущение единого целого. Ольга чувствует, как мир вокруг исчезает, оставляя только ее и Ангелину, в этом опасном, завораживающем танце, в котором заранее известен победитель. — Ангелина Юрьевна, пожалуйста… – лепечет Якубович, понимая, что у нее больше нет сил сопротивляться. Она хочет Изосимову, жаждет ее прикосновений, ее власти, ее поцелуев. Мечтает о том, чтобы она забрала ее себе, навсегда. Ведьма закрывает глаза, ожидая неизбежного. Сейчас она готова. — М? Чего ты хочешь? — шепчет Ангелина в ответ, и её губы, словно лепестки ядовитого цветка, едва касаются уха Ольги. По всему телу проносится новая волна дрожи, более сильная, чем предыдущая. Это не просто страх, а предвкушение, сладкая агония ожидания. В этом шепоте, хриплом и завораживающем, чувствуется обещание чего-то запретного, чего-то, что перевернет ее мир. Младшая знает, что она готова на все, чтобы получить это. Она хочет, чтобы Ангелина увидела ее не просто как соперницу, а как женщину. Заметила ее, захотела ее. И, казалось, это безумное желание начинает сбываться. — Боже… Вы невыносимы, — говорит Якубович, чувствуя, как ком подступает к горлу. Старшая, словно не слыша ее слов, сильно сдавливает щеки Ольги своими тонкими, аристократичными пальцами. От этого рот младшей непроизвольно приоткрывается, и туда резко, словно змеи, проникают два холодных пальца Изосимовой. Она безжалостно царапает острыми коготками нежную слизистую горла любовной ведьмы, совершенно не заботясь об ощущениях той, словно проверяя ее на прочность. Ольга давится, задыхается, пытается оттолкнуть эти чужие, властные пальцы, но внизу живота, словно злой рок, почему-то только сильнее завязывается тугой узел желания и нетерпения. Девушке больно и унизительно, но в то же время... опьяняюще и безумно сладко. Это свидетельствует об одном: ей нравится быть униженной, нравится терять контроль. И больше всего на свете нравится находиться в полном, безоговорочном подчинении у старшей ведьмы, словно марионетка в ее умелых руках. — Невыносима. Но тебя это вполне устраивает, — констатирует Ангелина, словно читая мысли Ольги. Якубович нервно мотает головой из стороны в сторону, упрямо борясь с пальцами во рту, но сопротивление лишь подзадоривает Изосимову. — Оу, так это не так? Тогда почему ты дрожишь, словно осиновый лист на ветру? Почему от тебя исходит такой жар? — она, словно насытившись, решает смиловаться и вытаскивает пальцы, с неприкрытым восхищением рассматривая тонкую струйку слюны, стекающую по подбородку коллеги. На губах играет хищная улыбка, предвещающая бурю. Колдовка, притворно нежно, проводит прохладной ладонью по покрасневшей щеке младшей, в то время как ту трясет то ли от страха, то ли от невыносимого перевозбуждения. — Я не… Знаю… — шепчет Ольга, чувствуя себя совершенно потерянной, словно потонувшей в омуте темных глаз Изосимовой. Старшая звонко смеётся. Как всегда, фирменно, зловеще, так, что душа корочкой льда покрывается. Так только она, королева тьмы, и умеет. — Зато я знаю, — с этими словами женщина резко, словно дикий зверь, задирает подол невинного платья любовной ведьмы. Не обращая внимания на протесты, она своими неизменными острыми коготками, как у хищной птицы, проходится по внутренней, самой чувствительной стороне бедра, беспощадно рвя тонкий капрон колготок, дабы оказаться ближе к манящему эпицентру желания Ольги. Черные трусики уже изрядно промокли, и влага, предательски блестя, скоро начнет стекать по ногам, что невыносимо смущает Якубович. Щеки вспыхивают неконтролируемым румянцем, она не решается поднять глаза на колдунью, словно в ожидании приговора, что очень забавляет последнюю. Ничего не скроется от ее зоркого взгляда, ничего не останется незамеченным этими зелеными, словно хвойный лес, глазами. — Смущаешься, как девственница, — мурлычет Изосимова, наслаждаясь замешательством любовной ведьмы. — Значит, будет еще интереснее. От былой, лицемерной нежности не остается и следа. Ангелина грубо, без всяких предисловий, резко разворачивает Ольгу спиной к себе, нагибая ее на первой попавшейся под руку поверхности, а именно - на грязном столе, заваленном старыми коробками. В тесной подсобке итак нет места, чтобы развернуться, поэтому брезговать не приходится, а приходится подчиняться. Якубович болезненно стонет, чувствуя, как упирается в твердую поверхность. Ангелина, не обращая внимания на ее дискомфорт, устанавливает острое колено между лопаток ведьмы, в немом приказе прогнуться еще сильнее, от чего ее грудь выпячивается вперед, становясь еще более уязвимой. Ольга, сломленная, безропотно подчиняется, пока ее руки, словно пленника, связывает тонкий кожаный пояс, еще недавно так элегантно обрамлявший талию Изосимовой. Ангелина не про милосердие. Ангелина не про любовь. Ангелина не про ангелов. Про бесóв, скорее. Тьму и грех. Колдовка, словно не замечая страданий извивающейся под собой девушки, задирает её непослушное платье, что снова предательски спало и теперь изрядно мешало. Взору открывается прекрасный вид на аппетитный, выпяченный зад Ольги, от чего у Изосимовой непроизвольно перехватывает дыхание, и она неосознанно облизывается, словно хищник, предвкушающий вкус добычи. Женщина прекрасно понимает, что и это тело, и эта душа принадлежат ей, только ей одной. Якубович, чувствуя долгий взгляд, нервно поскуливает, ощущая нестерпимое жжение внизу живота, но не чувствуя никакого давления на перевозбужденных участках тела, что сводит ее с ума. Она, как побитый щенок, жалобно скулит, отчаянно зовет свою хозяйку, зная, что только Ангелина в данный момент может положить конец этой муке. Скулеж младшей, перемешанный со стонами, словно вырывает Изосимову из оцепенения. Она нахмуривается, чувствуя раздражение и некую... жалость. Но, как всегда, побеждает внутреннее желание контролировать ситуацию, подчинять. Ангелина нагинается, стягивая с Якубович насквозь промокшие трусики, чувствуя под пальцами горячую, дрожащую кожу. И как бы невзначай, проверяя границы дозволенного, проводит по пульсирующему клитору. Ольга вздрагивает, шипя сквозь зубы. Боль, смешанная с удовольствием, невыносима. Ведьма негодует. Она отказывается терпеть эту игру, эту пытку. — Изосимова, блять! — выплевывает она, срываясь на крик. В ответ слышит такой бесячий в данный момент, заливистый, самодовольный смех. Звук проникает под кожу, вызывая мурашки и одновременно ярость. — Блядь здесь только одна, котик. И это явно не я. — как бы в подтверждение своих слов, она нарочито медленно, дразняще раздвигает половые губы младшей, пристально разглядывая выступившую смазку. В ее глазах читается торжество. Якубович издает гортанный стон, такой громкий, что складывается впечатление, словно их могут услышать. Страх быть разоблаченными добавляет остроты ощущениям. — Ты попросишь меня, как хорошая девочка, или мы так и будем упираться? — голос питерской колдовки мягкий, но в этой мягкости чувствуется сталь. На что следует жалобный, сломленный шепот: «Пожалуйста…» Да настолько жалобный, что не будь Изосимова Изосимовой, возможно, даже смиловалась бы. Возможно, в ней даже промелькнуло бы какое-то подобие сочувствия. Но желание помучить Ольгу, сломать ее сопротивление, все же пересиливает. — Пожалуйста, что? Я хочу конкретики, милая. — и снова невесомо, но уверенно касается набухшего клитора коготками. Якубович дергается, издавая сдавленный скулеж. Наслаждение и боль смешиваются в невыносимом коктейле. — Ангелина Юрьевна, умоляю, трахните меня! — лепечет девушка, чувствуя, как ее лицо горит от стыда. Наконец, гордость окончательно растоптана каблуками старшей. Это почтительное обращение на «Вы» лишь подчеркивает вечное превосходство Изосимовой, ее безграничную власть. Подтверждает, что она всегда держит ситуацию под контролем. Ангелина заливисто смеется, чувствуя удовлетворение от достигнутой цели. Резко, словно наказывая за промедление, вводит сразу два пальца во влажное естество Ольги, сначала медленно растягивая, подготавливая ее, а затем, наращивая темп, начиная буквально втрахивать Якубович в поверхность. Младшая стонет слишком громко, выдавая их, что крайне не устраивает Изосимову, и последняя грубо зажимает ее рот ладонью. Ни к чему сейчас ненужные вопросы от съемочной группы, а от экстрасенсов, рыскающих вокруг в поисках сенсаций, тем более. Пусть лучше думают, что Изосимова с умными, а не с красивыми, хотя Левин и под первую категорию слабо подходит. Ангелина двигается яростно, с напором, не заботясь об ощущениях ведомой. Она царапает нежную промежность ногтями, доводя Ольгу до грани безумия, на что слышит в свою ладонь еще бóльшие, надрывные стоны, чем раньше. Ведьма кайфует от всего, что вытворяет с ней ее соперница, от той власти, что она над ней имеет. От тех пошлостей, которые она шепчет девушке на ухо, еще сильнее распаляя ту. — Да ты просто шлюха. Так насаживаешься на мои пальцы, как будто дома муж не трахает. Или со мной лучше? — мурлычет Изосимова, прикусывая мочку уха Ольги. И младшей ничего не остается, как униженно соглашаться со всем, что говорит ей эта жестокая, властная женщина, зная, что в этот момент она полностью принадлежит ощущениям, а не разуму. Тем временем стенки промежности начинают непроизвольно сокращаться, выдавая тайное желание Якубович, свидетельствуя о приближающемся, таком желанном оргазме. Почувствовав это, ощутив трепетное предвкушение в теле младшей, Изосимова, словно палач, безжалостно резко вынимает свои пальцы под разочарованный, горестный всхлип девушки. Ее тело пронзает волна фрустрации, смешанная с недоумением. Ведьма не до конца понимает, что происходит, зачем Ангелина так с ней играет. — Какого чëрта!? — возмущается она, не в силах сдержать гнев. В голосе звучит обида, смешанная с отчаянием. Старшая лишь ухмыляется на жалобный взгляд ведомой, наслаждаясь ее беспомощностью. В глазах читается торжество, смешанное с превосходством. — Хорошие девочки не спорят со взрослыми тëтями, — словно намекая на недавний инцидент в готическом зале и очередную словесную перепалку ведьм, которую, вероятнее всего, даже не вставят в эфир, чтобы не выставлять Ольгу в дурном свете, говорит Изосимова. Ее слова, словно лед, обжигают и унижают. — А плохие девочки не получают свой оргазм. Делай выводы, котик, — заканчивает она. Ангелина в мгновение ока, словно ничего и не было, натягивает на любовную ведьму промокшие трусики, скрывая следы ее унижения. Затем проворно освобождает затекшие, одеревеневшие руки из оков в виде кожаного пояса, после чего небрежно завязывает его вокруг своей талии, с безупречной грацией поправляя безукоризненный внешний вид. Якубович, сломленная, молча следует ее примеру, с трудом поднимаясь на ватных, непослушных ногах. Она чувствует себя опустошенной, преданной, использованной. Сейчас они должны выйти из этой тесной, душной подсобки и сделать вид, что ничего не произошло. Словно они просто мило беседовали. — Пожалуйста… — шепчет младшая, отчаянно цепляясь за последний шанс. В ее голосе слышится мольба, надежда, что, возможно, Ангелина все же передумает. — Даже не думай, — отрезает колдовка, пресекая ее надежды. — Я обещала подрезать язык языкастым, — ее взгляд холоден и неприступен. — Это будет уроком для тебя. Впредь не забывай, у кого рука. Кто сильнее. И, не говоря больше ни слова, разворачивается и выходит из подсобки, бесцеремонно хлопнув дверью. Оставив Ольгу в одиночестве, в смятении, в агонии. Идеальна в своей грации и сдержанности. Женщина, словно скованная из стали, с дьявольским, непредсказуемым характером. Нет, у дьявола, пожалуй, получше будет. И сегодня Якубович окончательно в этом убедилась.