закон о расквартировании (the quartering act)

      Одной холодной ночью, где-то в середине января, Минхо внезапно будит громкий звонок в дверь.              Перевернувшись на кровати, он утыкается взглядом в фиолетовую лавовую лампу, которую ему все никак не позволяет выкинуть ее сентиментальная ценность. Правда, именно сейчас его одолевает огромный соблазн притащить эту самую лампу ко входной двери и разбить ее о голову звонящего. Звук вновь повторяется. Парафин в лампе весело всплывает вверх и снова опускается. Красочно выругавшись, Минхо вылазит из постели.              Он сердито шагает по коридору, когда слышит, как открывается дверь в гостевую спальню. Снова выругавшись, он припускается вниз по лестнице и быстро обходит Чана, потерянно стоящего в дверном проеме своей комнаты.              — Эй…              — Я разберусь, — коротко обрывает его Минхо, устремляясь к двери и распахивая ее с гораздо большей силой, чем то было необходимо.              В полном замешательстве его внутренняя система тормозит на пару мгновений, затем глаза его прищуриваются, останавливаясь на Джисоне, одетом в чогори и паджи, с усами и тростью. Минхо уже открывает было рот, чтобы заорать.              — Кто там?              Из-за его плеча выглядывает Чан, отсутствующий во всех возможных смыслах, кроме физического, и протирающий ото сна глаза. Минхо прекрасно слышал, что тот улегся всего час назад. Его вдруг накрывает волна жалости, но вслед за ней быстро приходит раздражение.              Так что он снова поворачивается к их ночному гостю.              — Что ты здесь забыл? И сними эти дурацкие усы, Джисон, я тебя узнал.              Тот ступает за порог, поправляя свою дешевую маскировку. Должно быть, это все чешется.       — Я призрак минувшего Рождества, — мрачно объявляет он. — И я пришел, чтобы показать тебе то, что ты упустил.              Минхо начинает уже закатывать рукава, чтобы вышвырнуть его из дома.              — Не люблю копаться в собственном мусоре, да и Рождество было в прошлом году.              — Ладно-ладно, прости, это был розыгрыш! — пищит Джисон, вцепившись в дверной косяк. В глазах Минхо загорается ярость. — Ну правда! Смотри, Чонин нас снимает, это ночной челлендж для его влога…              Отпустив Джисона, Минхо направляется к кусту роз, чтобы пнуть по нему и вытравить Чонина наружу, но тот и сам успевает выпрыгнуть из зарослей. С камерой в руке он быстро улепетывает вниз по улице. Досчитав до пяти, Минхо снова оборачивается к Джисону, который все еще наблюдает с упавшей челюстью за своим подельником, покидающим место преступления.              Чан тем временем неловко маячит за его спиной, руки его подняты, как будто он готовится словить Джисона, если потребуется. Минхо даже отмечает про себя, что это немного мило, пока не вспоминает, что сейчас четыре часа ночи, а утром его ждет работа. Он шагает к двери, и Чан тут же хватает Джисона за руку. Нет, ну правда, что за прелесть. Он решил, что Минхо жаждет помучить их друга за то, что тот потревожил его сон ради какого-то тупого влога. И он не так уж сильно ошибся, только вот ночью на улице слишком холодно, да и сам Минхо скорее устал, чем по-настоящему разозлился.              — Ты, — указывает Минхо на трясущегося Джисона, — иди домой. А ты, — он переводит взгляд на Чана, который широко распахнув глаза смотрит на него в ответ, — иди спать.              Минхо пробирает крупная дрожь, пока он взбирается вверх по лестнице. Пальцы его рук и ног закоченели, даже кончик носа и тот замерз. Шморгнув, он захлопывает за собой дверь спальни. Он уже опирается коленом на край кровати, когда слышит стук в дверь, а вслед за ним свое имя. Пару мгновений он раздумывает, не притвориться ли ему спящим, но затем перед глазами у него мелькает измотанное лицо Чана и его поднятые руки, и он все-таки тащит свои ноги к двери.              — Прости, что беспокою, — первое, что произносит Чан. Его глаза за стеклами очков кажутся едва открытыми под тяжестью нехватки сна. — Кхм. Ты в порядке?              Минхо не отводит от него взгляда, борясь с желанием поморщиться.              — Да, все в норме. Просто устал.              Тот лишь кивает в ответ, как-то неестественно и скованно, будто физически сдерживает готовый уже вырваться шквал вопросов. Минхо дает ему время устаканить все это в своей голове, продолжая ждать в дверях и находя в себе просто поразительные залежи спокойствия.              Наконец Чан натянуто улыбается и желает ему спокойной ночи. Минхо в ответ вежливо кивает. Он чувствует себя уставшим, будто скомканная наволочка. Упав в конце концов на постель, он уже готовится уснуть глубоко и безо всяких сновидений.              Но вместо этого в голове у него проигрываются кадры из прошлого, словно в замедленной съемке — тягучие, как мед. Он видит Чана — тот кажется слегка потерянным, но это состояние ему вполне привычно. Он что-то произносит, а затем они целуются, правда, совсем не долго. Он видит темный шенилл их дивана в гостиной и яркий свет, выбивающийся из дверного проема кухни. Просыпается Минхо с ощущением боли в плечах и пульсацией в голове, что грозит обернуться настоящим приступом мигрени еще до того, как наступит время обеда.              Он поджаривает тост и выпивает весь кофе, даже не заботясь о том, чтобы заварить еще, — все равно к тому моменту, как Чан вспомнит о еде, тот уже станет холодным и противным.              Когда он выбирается из офиса на обед в лапшичную неподалеку, головная боль уже бушует в полную силу. Вдобавок к этому, к огромной неудаче Минхо, за его столик тут же бесцеремонно усаживается Хенджин, и он попросту не находит в себе сил что-то на это возразить. Такое отсутствие реакции серьезно шокирует Хенджина.              — Ты в порядке? — спрашивает тот, стараясь не выдавать тревогу в голосе. Спасибо, Господи, за его гордыню.              Минхо делает глубокий вдох, наблюдая, как официант ставит перед ними две тарелки суджеби.              — Да, — отвечает он, когда тот отходит.              — Спрашиваю, потому что ты выглядишь еще более изможденным, чем обычно, — произносит Хенджин как ни в чем не бывало, усердно сосредоточившись на еде. — Не выспался?              Образы из снов короткими вспышками проносятся перед его глазами. Минхо загребает ложкой огромную порцию лапши и запихивает ее себе в рот.              — Ага.              Хенджин, по-видимому, остается доволен его ответом и за остаток обеденного перерыва не произносит больше ни слова. Вместе они возвращаются в офис. Когда Минхо усаживается за свой рабочий стол, Хенджин снова выглядывает из-за перегородки.              — Слушай, — начинает он, и Минхо переводит на него настороженный взгляд. Для Хенджина нерешительность была настолько же чуждой концепцией, как для русалочки — человеческие ноги. Тот проводит языком по внутренней стороне щеки, добавляя еще больше хвороста в охапку беспокойства Минхо.              — Ну что? — рявкает он.              Хенджин принимается постукивать пальцами по перегородке.              — Твой сосед по комнате…              — По дому, — автоматически поправляет его Минхо. — Так было удобнее с учетом его рабочих часов и маршрута. В любом случае, большую часть аренды оплачивает он сам, — пальцы Хенджина замирают. Прикусив язык, Минхо проводит ладонью по своему нахмуренному лицу. — Так и что там с ним?              — Эм-м, да, так вот, — слегка сбивчиво продолжает Хенджин, — он с кем-нибудь встречается?              — Ты даже не знаешь, нравятся ли ему парни.              — Ой, прекрати, — с пренебрежением отмахивается Хенджин, — это ясно как божий день.              — Ты видел его один раз в жизни, — настаивает на своем Минхо, вновь начиная хмуриться. — Причем на корпоративе, где все люди, представь себе, буквально обязаны вести себя вежливо.              — Ладно, пускай, но ты так и не ответил на мой вопрос, — Хенджин опять начинает барабанить по перегородке, и голова Минхо пульсирует в такт его пальцам. Он часто моргает, чувствуя волну жара, опаляющую ему веки, затем медленно выдыхает.              — Да, — отвечает он.              Хенджин тут же тускнеет.              — А-а. Ну ладно, — он вновь машет рукой. — Попробовать стоило.              Хенджин опускается обратно за свой столик, оставляя Минхо пялиться на перегородку, медленно моргая и чувствуя толпы мурашек у себя на затылке. Расслабив свой воротник, он яростно растирает руками шею. Хенджин переживет, рассуждает он мысленно, уткнувшись рассеянным взглядом в экселевскую таблицу на экране. На счет себя самого, правда, он уже не настолько уверен. В конце концов стыд — это сильнодействующий яд.                     —                     Ситуация с Чаном с давних пор имела весь необходимый потенциал, чтобы из мухи раздуться до слона. Правда, не совсем так, как оно обычно бывает. Это было скорее похоже на сдерживаемый пожар, который все никак не собирался угасать, хотя верхушки деревьев уже начисто выгорели. Минхо понимал их обоих достаточно хорошо, чтобы осознавать, что Чан и шагу не сделает, если первым его не сделает Минхо, а сам он вовсе не собирался вытаскивать наружу то, что уже давно осталось для них позади.              Но один раз он все же сделал исключение, ведь Чан и без того казался перманентно невыспавшимся, а Минхо совсем не хотелось становиться очередной причиной, которая бы не давала тому спать по ночам.              — Ты мне нравишься, — с грустью признался тогда Чан, слегка наморщив губы. Он сжимал свою чашку чая обеими руками, будто сосуд для подаяний.              Минхо захотелось поднять в ответ большие пальцы вверх. Вместо этого, он лишь произнес:              — Думаю, ничего хорошего из этого не получится.              Чан воспринял его слова совершенно нормально. Что, собственно, и было одной из главных причин, почему ответ Минхо оказался именно таким.                     —                     Когда Минхо возвращается тем же вечером домой, то застает Чана на кухне — тот ест лапшу, стоя у кухонного островка. Минхо фыркает.              — Ты бы хоть присел, пока ешь, — произносит он уже с лестницы, но в ответ так ничего и не слышит.              Приняв душ и переодевшись, Минхо вновь спускается вниз, тоже собираясь перекусить, однако прямо в дверном проеме замирает. Чан по-прежнему на кухне — стоит, прислонившись к раковине, со стаканом воды в руках. Его очки болтаются на кончике носа, а взгляд устремлен в пустоту. Затем глаза его поднимаются на Минхо, и он слабо улыбается.              — Привет.              Минхо немного колеблется с ответом.              — И тебе привет.              Оттолкнувшись от раковины, Чан выливает в нее остатки воды, затем моет и ополаскивает стакан и, еще раз улыбнувшись, покидает кухню. Минхо слышит звук закрывающейся двери дальше по коридору.              Ему требуется пара минут, чтобы осознать, что он так и застыл в проеме, будто тормозной след шин. К пульсирующей головной боли добавляется еще какое-то странное чувство. Высунувшись в коридор, он разглядывает рельефную лепнину на двери в спальню Чана, раздумывая, стоит ли ему пойти и проверить.              Только вот что проверить? Ну да, общение вышло довольно неловким, но не каждый же их разговор должен быть содержательным. На самом деле, содержательных разговоров у них не было с того самого инцидента в ночь корпоратива.              В целом их сосуществование было вполне себе мирным, хотя и немного натянутым, но этого следовало ожидать. Чан — человек занятой, а еще он берет на себя большую часть арендной платы за их дом. И он, вне всякого сомнения, имеет право слоняться без дела по их кухне с отсутствующим видом, если ему так хочется.              Встряхнув головой, Минхо все же заходит на кухню, чтобы подогреть немного еды, прежде чем пить таблетку от головы. До выходных остается всего пара дней, и на этот раз он планирует наготовить достаточно еды на целую неделю, а еще он обязательно предложит ее Чану прямым текстом, а не просто оставит для него порцию в холодильнике.              Около девяти вечера на его телефон приходит сообщение.              Сидя на диване в гостиной, Минхо в полудреме смотрит какую-то дораму по телевизору. Спазмолитик, который он выпил ранее, ничем толком ему не помог, только нагнав сонливости. Когда раздается звук уведомления, Минхо вытаскивает телефон из заднего кармана, и в его животе тут же что-то неприятно скручивается.              можем поговорить? у меня если ты не против              Он прикидывает, не заставить ли ему Чана выйти в гостиную — просто в наказание за то, что тот имел наглость уточнить место встречи. Парочку на экране в очередной раз разлучает коварный поклонник. Выключив телевизор, Минхо кое-как стаскивает себя с дивана.              Он не так уж и часто бывал у Чана в комнате — заглядывал туда лишь пару раз, чтобы узнать, поел ли тот. Однажды, правда, Чан пригласил его к себе послушать новую демку, которая Минхо не слишком-то понравилась, и Чан сразу же это понял, несмотря на старательные попытки Минхо звучать воодушевленно. С тех пор его туда больше не приглашали.              Чан открывает дверь и отходит чуть в сторону, впуская Минхо внутрь. Комната выглядит точно такой же, как и раньше. В конце концов Чан не из тех людей, что делают перестановки по несколько раз в год. Минхо направляется к его рабочему столу, уставленному всякой студийной аппаратурой, и жмет на клавишу пианино. Не раздается ни звука.              — Это не пианино.              Развернувшись, Минхо видит, что Чан стоит у своей кровати и улыбается, очевидно позабавленный. А он сегодня улыбчивый.              — И что тогда это? — спрашивает Минхо, усаживаясь на его рабочее кресло. Чан тоже садится на кровать напротив.              — MIDI-клавиатура, — отвечает он. — Но она сейчас не подключена.              — А-а.              На пару секунд в комнате повисает тишина. Минхо откидывается на спинку, и кресло издает громкий скрип. Чан принимается нервно разминать руки.              — Я хотел с тобой поговорить, — начинает он.              И вновь замолкает, будто пытаясь собраться с мыслями. Минхо лениво наблюдает за ним. Кресло, в котором тот сидит, настолько удобное, что, потяни Чан время еще немного, и он вполне может уснуть прямо так.              — Хочу, чтобы ты знал, что для меня это трудный разговор, — подняв на него глаза, Чан морщится, затем наклоняется вперед, опираясь локтями на колени и свесив руки.              — Я бы хотел, чтобы ты нашел другое жилье, Минхо.              Тот сонно моргает. Чан по-прежнему смотрит прямо на него, только уже без улыбки. Минхо чувствует, что его язык внезапно пересох. Он открывает было рот, чтобы что-то сказать, но так и не издает ни звука.              — Послушай, — голос Чана звучит низко и примирительно, — думаю, некоторое расстояние между нами будет лучшем решением и для тебя, и для меня…              Минхо недоверчиво смеется.              — Потому что мы однажды переспали, а я не захотел с тобой встречаться? Ты просто жалок.              Головная боль вновь усиливается, буквально ослепляя его. Минхо поднимается с кресла, и то со скрипом отъезжает назад, врезаясь в стол. Лицо Чана мрачнеет, но с места он не двигается.              — Ну и? — давит Минхо.              Чан делает глубокий вздох, и выражение его лица вновь смягчается. Минхо так и хочется врезать ему по челюсти.              — Да, — просто соглашается тот, — потому что мы переспали, и я бы хотел получить некоторое пространство, чтобы справиться со своими чувствами по отношению к тебе. А раз уж договор оформлен на меня, и я плачу основную часть аренды…              — Ты сволочь…              — Будет справедливо, если съедешь именно ты, — губы Чана сжимаются в твердую линию. — Прости.              Минхо стоит как истукан посреди комнаты Чана — освещаемой огоньками на стенах и полосками света уличных фонарей, что пробивается сквозь щели между шторами, — сжимая и разжимая пальцы в кулаки, будто рыба, хватающая ртом воздух. И прямо перед ним сидит сам Чан, с этими своими кудрями, в толстовке и дурацких очках — расстроенный, но непоколебимый.              Близнец его лавовой лампы светится у того за плечом. Минхо смотрит на нее пустым взглядом, находя некоторое утешение в мысли, что теперь он наконец-то может выбросить свою.                     —                     — Ванная дальше по коридору, а вот здесь общая гостиная, — парень торжественно разворачивается. — Моя спальня — вон там. Стиральные машинки стоят в подвале. А, и да, кухня у нас, конечно, маловата, но все равно есть столешница и две конфорки.              Минхо притопывает ногой. Джисон, стоящий рядом, шумно выдыхает.              — Не могли бы вы дать нам пару минут? — спрашивает он, и парень, что показывал им квартиру, кивает. Схватив Минхо за руку, Джисон тащит его на кухню.              — Квартира отличная, — произносит он, когда они оказываются вне зоны слышимости хозяина. — Нужно брать.              Минхо проходится языком по внутренней стороне щеки. С момента его последнего разговора с Чаном прошло уже две недели, а 30-дневное предупреждение о разрыве договора пришло ему смс-кой. Минхо старается избегать мыслей об этом, чтобы ненароком не разбить собственный телефон. Эта квартира явно станет шагом назад в сравнении с нынешним целым домом, но она, без сомнения, лучше всех тех, что он видел ранее.              И все же.              — Мне нужно подумать денек, — произносит он в итоге.              Джисон роняет челюсть.              — Ее заберут не сегодня-завтра, о чем ты вообще говоришь?              Минхо натянуто улыбается.              — Ну что ж, тогда, видимо, мне придется ютиться под мостом. Ну, если только ты не разрешить перекантоваться у себя.              — Можешь перекантовываться у меня сколько твоей душе угодно, но речь сейчас не об этом, — Джисон смотрит на него многозначительно. — О чем тут еще думать, хен? Сеул — дорогой город.              Отмахнувшись, Минхо разворачивается и отправляется на поиски хозяина.              — Я и так плачу налоги, не обязательно мне напоминать об этом.                     —                     Минхо открывает дверь, как обычно ожидая увидеть слоняющегося по квартире Чана. В последнее время тот стал чаще выходить из комнаты, раз уж вскоре весь дом станет принадлежать ему одному. Будто пес, обнюхивающий каждую щелочку своих владений. Минхо все это, конечно, страшно бесит, но пока он еще находит силы держать себя в руках и не ввязываться ни в какие перепалки.              Свет в гостиной оказывается выключен, так же как и свет на кухне. Убрав ботинки в шкафчик, Минхо осторожно ступает по коридору. В щелочке под дверью Чана тоже темно. Минхо так и продолжает стоять там какое-то время, глядя на нее и размышляя. У Чана что, есть социальная жизнь? Да, у них имеется парочка общих друзей, но и Джисон, и Чонин — оба открыто поддержали Минхо в их безнадежной войне за территорию, а Сынмин попросту не захотел иметь ничего общего с этими, как он их называл, «бытовыми дрязгами».              Насколько Минхо известно, больше друзей у Чана не было. С другой стороны, с университетских времен прошло уже несколько лет, и, быть может, у того обновилось окружение. Не то чтобы Минхо было до этого какое-то дело, конечно.              Приняв душ, он вытаскивает из холодильника остатки приготовленного им вчера тирамису. Уже почти девять вечера — в целом, он как раз успеет посмотреть один фильм перед сном. Он только-только заканчивает вылизывать контейнер от торта, когда слышит, как открывается входная дверь. После чего раздается звон ключей о мисочку и тихий смех Чана.              Так и замерев посреди движения, Минхо оборачивается и видит светловолосую макушку, склонившуюся над шкафчиком с обувью, и руку, что пытается впихнуть туда пару лоферов. Затем в поле его зрения вновь появляются кудри Чана, когда тот, смеясь, принимается помогать своему гостю.              — Обычно это не настолько трудно, — раздается голос Чана, вслед за которым звучит еще один, хорошо знакомый Минхо, уже привыкшему постоянно слушать его нытье то о заевшем принтере, то о вечном бардаке на столе соседа по кабинке.              — Ничего страшного, — беззаботно отвечает Хенджин и заходится хихиканьем, обвивая шею Чана руками.              Однако Чан замечает свет от экрана телевизора и, обернувшись, заглядывает в гостиную. При виде Минхо он пару раз моргает.              — Ой.              Шея Минхо уже начинает ныть от того, что ему так долго приходится смотреть через плечо. Его взгляд перемещается на Хенджина, и тот, вновь захихикав, машет ему пальцами. С мрачными видом Минхо машет в ответ.              — Я решил спросить у него, — произносит Хенджин тем дурацким писклявым тоном, который он привык использовать, когда что-то выпрашивает, — и он ответил, что абсолютно ни с кем не встречается.              Когда внимание Минхо возвращается к Чану, взгляд того оказывается полон какой-то решимости.              — Не встречаюсь, — подтверждает Чан, и рука его проскальзывает Хенджину на талию. — Даже не представляю, почему он так сказал.              — Может, ты ему нравишься, — заговорщически произносит Хенджин театрально громким шепотом.              — Да ты просто пьян, — огрызается Минхо и, бросив последний взгляд на Чана, оборачивается к экрану и снимает фильм с паузы.              Увы, копошение этих двоих по пути в комнату Чана не может перекрыть даже шум от телевизора, на котором как раз в этот момент до смерти замучивают господина Пэка.                     —                     В общественном принятии есть все же неотъемлемая сила. Не в самой этой идее, правда, а скорее в его практических последствиях. К примеру, любой мог бы заявить, будто его вовсе не беспокоит отсутствие партнера, которого можно бы было привести домой на Чосок, или тот факт, что кто-то из его старших товарищей уже завел ребенка, или то, что все остальные гости без проблем нашли себе пару на свадьбу твоей двоюродной сестры, в то время как тебя самого сослали за столик для одиночек, где все сидящие до боли ясно осознают, почему именно они здесь сидят. Но это все, конечно же, в теории.              Именно поэтому, когда Минхо получил приглашение на ежегодный рождественский корпоратив и увидел в нем пометку «+1», то сначала не придал ей большого значения. Но у Хенджина была пара, о чем тот не преминул уведомить Минхо. Как, без сомнения, и у Кихена из юротдела, и у Миен из айти. И даже, ко всеобщему удивлению, известный своей стеснительностью Юнхо, его собственный коллега, умудрился захомутать Сонхва из отдела кадров.              К тому моменту, как Минхо добрался домой, он уже обладал всеобъемлющими знаниями о том, кто и с кем в их фирме встречается, — крайне бесполезная информация, но при этом легко способная разрушить ему все планы. Заявляться на корпоратив одному — размышлял он, наливая себе стакан воды, — теперь казалось абсолютно бессмысленной затеей. С кем он там будет общаться? Все его знакомые совершили немыслимое.              С мрачным видом Минхо выпил свою воду. Он попросту не пойдет на корпоратив. Таков был его новый план.              Который целиком и полностью вышел из-под контроля, стоило только Чану с широкой улыбкой на губах и коробкой в руках заявиться к нему на порог.                     —                     Слышать, как Чан готовит завтрак обыкновенным утром, — это одно дело, но вот слышать его смех, наслоенный поверх шипения масла в сковороде, пока Хенджин посвящает его во все сплетни отдела бухгалтерии — это уже совсем другое.               Стоит Минхо войти на кухню и направиться к холодильнику, как эти двое замолкают.              — Доброе утро, — щебечет Хенджин за его спиной.              Минхо с трудом сдерживает порыв бросить в него коробкой с соком.              — Доброе.              Поставив коробку на столешницу, он достает стакан. Чан по-прежнему стоит к нему спиной, переворачивая блинчики. Минхо вытаскивает из шкафчика пачку печенья.              — Ты в порядке? — спрашивает Хенджин, умудряясь звучать еще более раздражающе, чем обычно. — Выглядишь невыспавшимся. Мы тебе мешали? — хихикает он.              Натянув на лицо улыбку, Минхо оборачивается, вцепившись пальцами в свой скудный завтрак.              — До второго этажа не долетало, — успокаивает он Хенджина, после чего уходит в свою комнату.              Этой ночью он и правда не выспался, но вовсе не из-за голосов, доносящихся из спальни Чана, хотя Хенджин порой и бывает до ужаса громким. Дело тут скорее в пугающем статусе-кво — к которому Минхо не только не привык, но даже и представить себе не мог, что ему понадобится привыкать. Чан неистово от него отгораживается, и Минхо придется учиться с этим как-то справляться.              Он залпом выпивает свой сок, едва ли не подавившись. Решено. Он не собирается отдавать без боя просто идеальное жилье лишь для того, чтобы Чан мог…              Трахать всякую шваль, тут же подсказывает ему мозг, но это, конечно же, несправедливо. Совершенно несправедливо. С другой стороны, когда тебя выселяют из-за какой-то дурацкой симпатии — это тоже несправедливо, даже если Чан и правда оплачивал большую часть аренды. Но ведь это было лишь потому, что он мог себе это позволить, да и к тому же снять целый дом было именно его идеей — тот был близко расположен к его студии, пусть даже в итоге Чан туда особо и не ходил, предпочитая работать из дома.              С тяжелым вздохом Минхо выбирается из постели. Бесконечно загоняясь в такое прекрасное воскресное утро он все равно ничего не добьется. Переодевшись, он достает свой ноутбук. Пара часов наедине с собой в окружении гомона посетителей какой-нибудь кафешки в эту минуту казались ему настоящим спасением.              У двери на кухню он резко тормозит, затем заглядывает внутрь. Хенджина больше нигде не видать, а Чан, похоже, домывает посуду. Убрав кружку на решетку для сушки, тот оборачивается, сразу же застывая.              На нем надета мятая футболка, а всю его шею, будто бухгалтерскую книгу, покрывают метки. Минхо тяжело сглатывает. Интересно, трахал ли он Хенджина прямо в этой футболке, прежде чем они соизволили спуститься к завтраку?              — Я эм-м… ухожу, — с некоторым трудом произносит Минхо.              Чан скрещивает руки на груди, прислоняясь к столешнице.              — Ладно?              — Ну что? — рявкает Минхо.              — Обычно ты не посвящаешь меня в свои планы, — отвечает Чан едва ли не по слогам, будто разговаривая с ребенком.              Прошагав внутрь, Минхо замирает перед самым его лицом. Чан сохраняет спокойствие, даже не шелохнувшись. Он выглядит прекрасно отдохнувшим, и Минхо хочется кричать.              — Что не так?              Слабовато. Минхо так сильно трясет, что он даже не способен выдавить из себя полную фразу. С самого первого дня что-то в Чане до крайности выводило его из себя. Эта его белая кожа — будто мягкое брюшко покрытого шипами животного. Минхо хочется пихать, толкать, колоть — заставить его истечь кровью за то, что он сделал.              Чан остается невозмутим.              — Хенджин был прав. Похоже, ты не выспался…              Ноутбук Минхо соскальзывает к его локтю, когда тот хватает Чана за майку и резко прижимается его губам. Пальцы Чана укладываются на его предплечья, но он не сопротивляется, и Минхо вновь его целует, оттягивая зубами его нижнюю губу, а затем кусая, словно бы в отместку.              Когда он отстраняется, губы Чана окружает красная кайма, а нос его весь припух, будто от слез. Минхо тяжело дышит, мрачно глядя на него — желая увидеть, посмеет ли тот ему что-нибудь сказать.              — Думаю, — начинает Чан, его голос тверд, но не громче шепота, — тебе стоит уйти.              Кровь Минхо тут же вскипает.              — Да черт тебя дери, Чан, ты хочешь меня или нет?              Оторвав руки Минхо от своей рубашки, Чан отталкивает его.              — Нет, — прямо отвечает он. — Если ты делаешь это из-за дома, можешь остаться, пока не найдешь хороший вариант. Тебе не нужно трахаться со мной ради крыши над головой, я не конченный мудак…              — Я всю ночь не спал, — обрывает его Минхо, не успевая себя остановить. Втянув сквозь зубы воздух, он делает шаг назад. В глубине его горла пульсирует ярость, но, на что именно та направлена, отыскать никак не получается.              Взгляд Чана чуть смягчается. Он открывает было рот, чтобы что-то сказать, но в итоге лишь качает головой.               — Нам это не пойдет на пользу, — шепчет он наконец. — Ты сам так говорил. Прошу тебя, позволь мне со всем разобраться, я больше так не могу. Да и Джисон сказал, что ты нашел отличную квартиру…              Минхо удивленно моргает.              — Вы общаетесь?              Чан бросает на него недоуменный взгляд.              — Понятия не имею, зачем ты вообще разводишь шумиху. Тебе же самому неудобно жить со мной.              Минхо не уверен, стоит ли ему говорить Чану, что порой он вообще забывает, что живет не один, — что где-то там внизу, за дверью, скрывается человек, окутанный шумом и яростью и до ужаса влюбленный в Минхо. Чана так легко упустить из виду с этим его вечным затворничеством.              И все же, когда тот не рядом, его отсутствие Минхо чувствует ровно с той же легкостью. Он и сам не знает, как ему быть с тем фактом, что по одному лишь воздуху в доме он способен сказать, что Чана сейчас здесь нет, — ощущая его так остро, будто давным-давно заложенное ухо наконец разложило, когда тело уже успело подстроиться, привыкнув слышать мир вокруг словно сквозь вату.              — Я не против, — все, что удается выдавить из себя Минхо.              Чан с грустью улыбается.              — Ты так ничего и не понял, правда?              — Так объясни мне, — чуть ли не топает ногой Минхо.              Чан обходит его, лишь похлопав по плечу.              — Если в твоем возрасте ты до сих пор не разобрался сам, — обернувшись произносит он, — то, боюсь, уже и не сможешь.                     —                     Чан смотрел на него выжидающе. У Минхо в руках лежал тяжелый конус длиной где-то в две ладони.              — Она оригинальная, — радостно произнес тогда Чан. — Мама нашла их на какой-то распродаже и заказала доставку.              Минхо поднял глаза на точно такой же конус в руках Чана.              — И почему ты даешь ее мне?              На лице Чана появилась теплая улыбка.              — Наше новоселье сойдет за повод?              К тому времени они жили вместе уже два года. Отложив лампу на диван, Минхо вновь обернулся к Чану.              — Хочешь сходить со мной на корпоратив?                     —                     Уставившись на стену перед собой, Минхо нервно грызет ноготь. Джисон тем временем продолжает свою речь:              — Я прошу тебя, просто съезжай уже, ради всего святого. Он тебе там не рад…              — Ты ни черта не знаешь, — бормочет Минхо. Ноготь кажется достаточно мягким, чтобы просто оторвать, и Минхо снова кусает.              В полном отчаянии Джисон шумно вздыхает.              — Чел, он прямо тебе это сказал.              — Он не это имел в виду.              Ноготь наконец отрывается. Пожевав его чуть-чуть, Минхо облизывает грубый край кутикулы. Пару секунд Джисон молчит, затем его снова прорывает:              — Могу я задать вопрос?              Минхо выплевывает ноготь, и тот улетает куда-то на пол, вне поля его зрения.              — Ага.              — У тебя осталось что-то непроработанное? — аккуратно спрашивает Джисон.              Оторвав взгляд от стены, Минхо мрачно смотрит на лавовую лампу, которую все еще не выбросил.              — Что, прости?              — Ну, насчет Чана, — Минхо задумывается, не начал ли Джисон посещать курсы по психологии или, может, вступил в какой-нибудь культ помощи самому себе. — Ты слишком странно себя ведешь.              — В каком это месте я себя странно веду? Я что, должен просто сесть сложа руки и смириться с тем, что через две недели стану бездомным?!              — Но, хен, — мягко возражает Джисон, — ты же не станешь бездомным.              Минхо шумно выдыхает через нос. Помолчав какое-то время, он наконец произносит:              — Я отказался от той квартиры.              До Минхо доносится череда ругательств, направленных в пустоту — все-таки Джисон не настолько глуп, чтобы ругаться на него напрямую.              — Ты просто… чел, такой квартиры ты больше не найдешь.              — Мне оно и не понадобится, — заявляет Минхо таким тоном, будто уже все решил, и Джисон молча ждет, пока тот разовьет свою мысль. Но после этой жалкой попытки психоанализа Минхо больше не намерен подкидывать ему никакой пищи. — У меня все под контролем, а если что-то вдруг пойдет не так, я помню, где ты живешь. Твоя мама будет мне крайне рада.              Положив трубку, он убирает телефон подальше, принимаясь размышлять. Затеянный Чаном подрыв статуса-кво стремительно превращался в настоящую язву, которую Минхо все никак не мог перестать чесать. Даже не принимая во внимание смертный грех, который тот совершил, переспав с коллегой Минхо, Чан просто-напросто слишком много о себе возомнил, и этого нельзя было не заметить по его поведению в целом. Что ж, кажется, пришло время свергнуть в этом доме хозяина.              Поднявшись с кровати, Минхо выходит из комнаты.                     —                     Чан прижался к нему еще сильнее, и кухонная столешница впилась Минхо в поясницу. Его руки судорожно вцепились в мраморную поверхность за спиной в попытке отыскать опору. Чан скользнул губами вниз по его челюсти, и у Минхо тут же вырвался дрожащий вздох.              — Прости, — пробормотал Чан. И за что он, черт возьми, извинялся?              Протиснув колено ему между бедер, Минхо схватился за его старательно завязанный галстук. Чан отлично вписался в их офисный люд — всего лишь очередная темноволосая макушка среди десятков других, и эти ямочки, словно рваные раны на его щеках. Беседа вокруг него протекала безупречно гладко. Стоя в углу зала, Минхо просто безбожно долго наблюдал за ним, а Чан этого даже не заметил. Он был настолько поглощен разговорами с его коллегами, что, казалось, и вовсе забыл про Минхо, пока Хенджин того мимоходом не упомянул.               Обхватив узел галстука, Минхо потянул второй рукой за его конец, заставляя Чана захлебнуться воздухом. Ладони на его талии вздрогнули, и у Минхо во рту все внезапно пересохло. Ему очень хотелось тогда что-то сказать, но Чан у его губ дышал с таким трудом, будто бы до смерти чего-то боялся. Минхо помнит, как почувствовал в тот момент невыносимую тяжесть у себя в затылке — должно быть, именно так ощущают силу в своих руках те, кто еще не научился ими управлять.              — И как долго ты этого ждал? — спросил он тогда.              Его пальцы все же отпустили узел, зарывшись вместо этого Чану в кудри — ради вечеринки выпрямленные и аккуратно причесанные. Почувствовав странное раздражение, Минхо дернул за волосы, заставляя Чана шумно втянуть воздух, оголяя горло.              — Не знаю, — прошептал тот. Минхо потянул вновь, но так больше ничего и не добился.              Почувствовав пылающую за веками злость, Минхо надавил Чану на плечи, вынуждая того опуститься на колени и поднять на Минхо свои глаза — взгляд его казался затуманенным, а нос раскраснелся. Минхо тут же вжал его лицом в свой пах, и Чан обхватил его губами, не издав при этом ни звука, будто не желая нарушать свой обет молчания, пока Минхо не запустил пальцы ему в волосы и не дернул бедрами. Ладони Чана пробежались вверх по ногам Минхо и остановились на его талии. Уложив обе руки Чану на голову, тот начал медленно толкаться.              Похоже, Чан был довольно странным созданием. Минхо лениво задумался, стоит ли ему остановиться и узнать, к чему все это шло и чего именно тот хотел. Но Чан, казалось, был всем вполне доволен. Его руки отпустили талию Минхо, и тот оттащил его от себя, разглядывая его залитое краской лицо.              — Можешь встать?              Открыв глаза, Чан кивнул, а затем еще раз кивнул, когда Минхо спросил, есть ли у него презервативы. Это прекратилось, лишь когда Минхо опустился на его член и пальцами сжал ему горло. И Чан — такой милый, такой заботливый и внимательный — не способный пошевелить языком, наблюдал своими влажными глазами, как Минхо седлал его член, а потом вновь, как тот седлал уже его лицо. Он так легко краснел. Обхватив его челюсть одной рукой, Минхо рассматривал его и без того крупный нос, еще больше раздутый от столь незначительного усилия, — нос, до которого тот так и не дорос, и уже вряд ли сможет.              Минхо сполз и уселся к нему колени. С низким стоном Чан подался вперед, прижимаясь своими опухшими губами к губам Минхо.                     —                     Минхо опускает ручку двери в комнату Чана, твердо намериваясь покончить с этим как можно скорее и уснуть пораньше, чтобы утром встать отдохнувшим и готовым к работе.              Не ожидавший его Чан дергается и снимает с головы наушники. Захлопнув за собой дверь, Минхо складывает на груди руки.              — Нам нужно поговорить.              Медленным движением Чан убирает наушники в сторону и отодвигается в кресле, затем запускает руки в карманы, кивая в сторону кровати, на что Минхо лишь насмешливо фыркает. Пожав плечами, Чан усаживается на кровать сам.              — И о чем же ты хочешь поговорить?              — У тебя не получится меня выгнать, — заявляет Минхо. — Я отказываюсь съезжать.              С тяжелым вздохом Чан потирает свои зажмуренные глаза пальцами. Когда он вновь поднимает взгляд на Минхо, его очки оказываются перекошены.              — Пожалуйста, не нужно усложнять эту ситуацию еще больше, — устало произносит он.              — А не то что? Полицию вызовешь? — огрызается Минхо. — Валяй, придурок, увидимся в суде.              Озадаченный, он наблюдает, как Чан вдруг разражается хохотом — заливистым и сотрясающим все его тело. Это продолжается так долго, что Минхо, застыв как вкопанный, уже начинает ощущать покалывание в ступнях. Он прикидывает, не стоит ли ему подойти к Чану и отхлестать того по щекам, чтобы привести в чувства, но в итоге решает просто стиснуть зубы и терпеть.              Все его лицо заливает краска к тому моменту, как Чан снимает очки и принимается вытирать от слез глаза. Минхо накрывает желание харкнуть в них, чтобы тот окончательно ослеп.              Спустя пару секунд Чан наконец обращает на него внимание, с его лица так и не сходит ухмылка. При виде Минхо она становится еще шире.              — Вы только посмотрите на это, тебе все же знакомо чувство стыда.              Минхо приходится бороться с порывом впиться ногтями в его пылающие щеки.              — Завались, Бан Чан.              Чан снова смеется, на этот раз чуть сдержаннее, и качает головой.              — Ну хорошо, — с улыбкой отвечает он.              — Что хорошо?              — Наш договор. Можешь остаться.              По чистой инерции Минхо еще пару секунд мрачно таращится на него, затем мышцы его лица расслабляются. По-прежнему сидя на своей кровати, Чан смотрит на него будто какое-то милосердное божество. Его лавовая лампа включена и гоняет парафин. Вверх и вниз, вверх и вниз. Под кожей Минхо расползается зуд.              — Оставь свою благотворительность при себе, — рявкает он и разворачивается.              Из-за его спины доносится усталое «Да господи боже мой» на английском, и пальцы Чана крепко обхватывают его запястье. Минхо резко разворачивается и бьет его по лицу.              Проходит секунда за секундой. Чан продолжает держать Минхо за руку, хотя тот сомневается, что вообще способен сейчас пошевелиться. Наконец Чан поднимает голову — его очки теперь съехали еще сильнее. Облизнув губы, Минхо тянется, чтобы их поправить. С мягким вздохом Чан прикрывает глаза.              — Чего ты от меня хочешь, Минхо?              Услышав такую бесцветность в голосе Чана, Минхо, по идее, должен был ощутить вкус победы. Лоскут за лоскутом он сдирал с того кожу вот уже несколько недель подряд, или даже дольше, просто с меньшей старательностью. И вот теперь все закончится — перемирие в виде прямой линии вместо пульса: Чан отправится кормить червей, а Минхо станцует на его могиле.              Но, конечно же, все, что ощущает Минхо, — это мерзкое послевкусие.              Однако извиняться он не станет. Вместо этого он лишь спрашивает:              — Я могу тебя поцеловать?              Чан изможденно вздыхает, но все-таки он — человек привычки. Даже не пошевелив руками, Минхо наконец целует его. Их губы соединяются, будто половинки сиамских близнецов. Он чуть отстраняется, вынуждая Чана потянуться следом. Глаза того полуприкрыты, словно тяжесть век для них слишком велика. Подняв руку, Минхо снимает с него очки и откладывает их на стол, после чего вновь притягивает его к себе за рубашку.              Чан растягивает его пальцами под светом дурацкой лавовой лампы, которую его матери пришлось паковать и отправлять аж до Сеула лишь для того, чтобы Минхо мог поставить точно такую же себе на прикроватный столик и привязаться к ней, словно Митра к Варуне. Минхо уязвляет все это — и лавовая лампа, и то, как Чан предложил ему съехаться, а в итоге взял на себя большую часть оплаты, тем самым только сильнее заталкивая Минхо под твердый каблук своей собственной щедрости.              — Ненавижу тебя, — на выдохе произносит Минхо, когда Чан наконец входит. Тот опирается о подушку рядом с головой Минхо, утыкаясь лбом в его плечо.              — Конечно. Если тебя это утешает, — Чан вращает бедрами, и Минхо закидывает руки ему на шею. Чуть приподнявшись за поцелуем, Чан замирает у его губ.              — Я серьезно, — настаивает Минхо, впиваясь ногтями в кожу на голове Чана.              С шумным вздохом тот целует его в шею.