Одна стена на двоих

Глава 8

Ночной город рассыпался перед ним неоновыми огнями, но Чонгук не видел ни одного из них. В груди зияла пустота, которую ничего не могло заполнить. В голове снова и снова прокручивались сцены в квартире, истерика Сохён, слёзы, боль, у каждого своя, и последующее молчание Чимина. Нет, Чонгук не пытался ему звонить и уж тем более не рискнул бы сейчас снова вернуться к нему домой с намерением попробовать поговорить или вымолить у парня прощение. Слишком рано. Он написал Паку одно единственное сообщение, в котором смог написать одно единственное слово — люблю — но даже не ожидал ничего в ответ. Это и так понятно, что его не будет. Чон брёл по тротуарам, не понимая, куда идёт, пока не осознал, что стоит на знакомой улице. Руки дрожали то ли от холода, то ли от нервов, когда он достал телефон, но оно и не удивительно. После нескольких гудков трубку взяли и Чонгук хрипло выдохнул: — Можно я зайду? — Голос был чужим, словно это говорил не он, а его сломанная версия. — Заходи, — Намджун ответил коротко и сразу.

***

Дверь открылась, как только Чонгук к ней подошёл. Намджун, молча оглядев его с головы до ног, чуть нахмурился от того, что вид у друга был, словно у побитого пса, но ничего не сказал, просто шагнул в сторону, пропуская внутрь. — Ты неважно выглядишь. — Всё же подытожил. — Чувствую себя ещё хуже. — Двое мужчин прошли в кухню и Намджун поставил перед другом стакан воды, опершись о столешницу и скрестив руки на груди. Чонгук сделал несколько больших глотков, но жгучее чувство внутри не проходило. — Я всё испортил, Намджун, — его голос сорвался на выдохе и больше небыло сил держать себя в рамках стального и уверенного человека. Нахрен маски. — Рассказывай. Чонгук сжал стакан так сильно, что побелели костяшки от напряжения, и начал свой гнусно-грустный рассказал о том, как и когда начал жить двойной жизнь, как пытался быть мужем, но при этом каждый вечер прижимал к себе другого человека, утопая в нём и как его рвало изнутри от этой лжи. Дошёл до момента, когда этим вечером Чимин всё услышал, а Сохён всё увидела. Как в один вечер Чон Чонгук потерял всё. Рассказывать было не слишком приятно, но очень нужно. Чонгуку непременно нужно было выпустить всё это из себя, освободиться от удушья, поделиться наболевшим и не для того, чтобы ему посочувствовали, а для того, чтобы в конечном итоге кто-то помог ему понять, как же так вышло и что с этим всем теперь ему делать. Когда Гук замолчал, в теплой кухне, освещённой мягким, жёлтым светом, повисла долгая пауза. — Скажи хоть что-нибудь, — Чонгук откинулся на спинку стула, не в силах выдерживать эту тишину и тяжесть собственного тела. — Если честно, я в ахере от того, как ты смог загнать сам себя в этот ад. — Намджун смотрел прямо в глаза другу и не пытался подбирать слова, лишь выдавая свои истинные чувства и эмоции относительно сложившихся обстоятельств. — Я знаю. — Ты действительно думал, что сможешь сидеть на двух стульях одновременно? Но так не бывает, Чонгук. Тебе же не пятнадцать, чтобы не понимать этого. Ты не просто изменял — ты врал. Всем. Себе, Чимину, Сохён. И вот результат. Это было предсказуемо. — В голосе Намджуна не было осуждения, но было что-то твёрдое, незыблемое и до боли правдивое. Чонгук резко встал с места и принялся мерить комнату шагами: — Думаешь, мне легко? — Нет. Я думаю, что тебе невыносимо. Но ты так филигранно загнал всех вас и себя самого в это дерьмо. Ты понимаешь, каково им было слышать? Каково это было для Пака, слышать, как ты… Как ты с Сохён, пока он был там, за стенкой? Как было ей, когда она услышала то, что ты сказал ему? Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как внутри поднимается рвотная волна. — Думаешь, я этого хотел?! — Может и не хотел, Гук. Но так опрометчиво позволил этому случиться. На несколько секунд в помещении повисла давящая тишина. Чонгук медленно опустился обратно на стул и закрыл лицо руками. — Блять, Джун. Мне плевать на всё, — выдохнул он наконец. — На всё, кроме него. Намджун пристально посмотрел на Чона. Сначала ему показалось, что прежде чем что-то предпринять, прежде чем он осмелится хотябы попробовать всё разобрать на детали и разложить по полочкам, нужно выдержать время, взять паузу и просто оказать моральную поддержку, не давя и не ковыряясь слишком глубоко в открывшихся ранах, но недолго поразмыслив, понял, что ни второго, ни третьего не дано, и потому спокойно выдал единственно верное в его понимании решение проблемы, словно других вариантов и быть не может: — Тогда иди и забери его. — Ты думаешь, всё так просто? — Нет, — Намджун устало потер переносицу. — Вопрос в том, насколько ты сам к этому готов. Ты же всегда был уверен в себе и своих действиях, Чонгук, но ты так долго держался за эту иллюзию… Скажи честно, ты вообще сразу понял, что тебя к нему тянет, как к мужчине, в том самом смысле? — Я… не знаю, в какой момент это стало чем-то бо́льшим. Он просто оказался рядом, такой лёгкий, свободный… Я думал, что меня просто привлекает его энергия, его способ смотреть на мир, но однажды я понял, что мне не просто нравится быть с ним в одном пространстве. Мне нужно быть с ним. — Чон провёл рукой по лицу, тяжело выдыхая. — Я никогда себе не врал. Видимо, в этот раз просто не знал, как будет правильно. Я понял, что люблю, но не мог найти выхода из сложившейся ситуации. Пытался быть честным с ним, но не с Сохён, и каждый раз выходило так, что я лишь больше загонял нас всех в эту ловушку. — Если ты действительно это сейчас осознаёшь, тогда почему ты здесь, а не с ним? Если ты точно знаешь, что не сможешь без него, не хочешь отдельно от него, значит, единственное, что ты должен сделать — это быть с ним. Любой ценой. Чон, ему нет ещё и двадцати и парень в принципе не может действовать правильно, но он поверил тебе. А это значит, что именно ты должен взять ответственность за всё произошедшее и за него и его чувства в первую очередь. Тем более, если ты знаешь, что они взаимны. Чонгук резко выдохнул. Он всё понимал и уже давно сделал свой выбор, а теперь появилась чёртова, болезненная ясность. Оставалось доказать это Чимину.

***

Чимин уже несколько дней не ночует дома. После той ночи возвращаться в свою квартиру стало для него категорически невозможным. Ему казалось, что там всё пропитано болью: стены, воздух, каждый угол, каждая поверхность или царапина на мебели. Даже вещи, которых он касался, или которых касался Чонгук, теперь будто хранили в себе этот привкус предательства. В том пространстве застряли его воспоминания о них, его преданное доверие и сломанное сердце. Возвращаться туда — значило снова пройти через всё и Чимин не хотел рисковать тем, чтобы случайно наткнуться на Чонгука или, что хуже, — Сохён. И дело было вовсе не в страхе, нет, просто говорить им всем было уже не о чем. Каждый из них получил то, что получил, и никаких дополнительных слов или попыток что-то исправить эта история больше не нуждается. Пак для себя поставил в ней жирную точку, а всё, что решат двое из семейства Чон — больше не касается его жизни. Парень сложил в рюкзак несколько самых необходимых вещей, пару средств ухода, зарядное устройство для телефона и отправился к тому, кого всегда считал старшим братом и самым близким человеком после родителей. К тому, кто точно примет, не задаст лишних вопросов и не позволит ему провалиться в свою боль в одиночестве. Юнги, как и ожидалось, принял Чимина без промедлений и лишних расспросов, молча выслушал всю историю до мельчайших деталей, которую поведал ему Пак дрожащим голосом и сияющими тяжёлым блеском глазами. Тот рассказал всё от начала и до самого конца, лишь периодически глотая воду из прозрачного стакана, предоставленного Юнги, и вбирая в лёгкие всё новые и новые порции воздуха в промежутках и коротких паузах между потоком слов и колебаниями эмоций: рассказал как загнал себя в ловушку собственных надежд, как пытался быть для Чонгука тем, кто сможет удержать того рядом, как в итоге оказался лишь побочным эпизодом в чужой жизни, и как в один момент осознал, что к огромному сожалению, все обещания, которые он получил от Чонгука, не стоили ровным счётом ничего. Юнги тогда молча выслушал, а затем без лишних раздумий предложил Паку остаться у него столько, сколько будет нужно и Чимин не отказался. Теперь он ночует у Юнги и в какой-то степени чувствует себя в безопасности. Но даже здесь, в другой квартире, в другой обстановке, среди спокойствия и тишины, он не может спрятаться от главного — от собственных, губительных чувств, которые никуда не исчезли и роились под кожей, как кусачие мушки.

***

Чимин находит Юнги во внутреннем дворе университета, где тот сидит на траве, прислонившись спиной к дереву, лениво курит сигарету, выпуская в воздух колечками дым и слушает музыку в наушниках. Солнце греет плечи, вокруг раздаются смех и голоса студентов, но Чимину всё это кажется далёким и размытым, будто он смотрит на мир через запотевшее стекло. Он садится рядом и молча смотрит перед собой. Юнги вытаскивает один наушник, скользит по нему внимательным взглядом и первым нарушает тишину: — Что-то случилось, Мини? — Мне нужно заехать домой. — Ты же говорил, что не хочешь туда возвращаться. — Юнги прищуривается. — Не хочу. — Чимин сжимает пальцы. — Но мне нужно забрать ещё кое-какие вещи, без которых мне не обойтись. Я не взял документы, и нужна ещё одежда… Я не могу ходить в одной и той же рубашке вечно. — Думаешь, я бы тебя выгнал, если бы ты пропах по́том или вовсе остался без одежды, на время стирки? — шутливо выпаливает Юнги. — Ты сходишь со мной? — Конечно. — Юнги смотрит на него так, будто ответ не очевиден, — Ты боишься, что он будет там? — Чимин молча кивает в ответ. — Хорошо, без проблем. Не переживай, сходим вместе. — Спасибо. — Да брось. — Юнги затушил сигарету и поднялся с места. — Давай уже, пока я не передумал.

***

Лифт остановился и с приглушённым звуком двери разъехались в стороны. Чимин сжал зубы и шагнул наружу, чувствуя, как напряжение сковывает мышцы. Юнги вышел следом за другом, сунув руки в карманы и молча скользнул взглядом по нему, обратив внимание, как Пак ссутулился и заметно сжался, словно желая стать невидимым. На лестничной площадке было тихо, воздух казался застоявшимся, а сердце Чимина забилось так часто, как выпавший из рук попрыгунчик, хаотично отбивавший ритм, ударяясь о плоскую поверхность, как только он увидел знакомую дверь. Брюнет старался не смотреть в её сторону, ведь казалось, что за ней кто-то есть и что стоит лишь задержать шаг — как дверь тут же откроется и он снова встретится с глазами, в которых когда-то находил покой, а теперь, наверное, увидит только пустоту. Чимин сглотнул и ускорил шаг, спешно направляясь к своей квартире. Юнги молча следовал рядом, позволяя Чимину справляться со своими мыслями и волнением. Руки ощутимо дрожали, когда Чимин вытащил ключи из кармана и вставил их в замочную скважину. Замок щёлкнул и он, как маленький смерч, нервно оборачиваясь вокруг себя, быстро втолкнул Юнги внутрь, спешно перешагивая порог и сам за считанные секунды оказался внутри, плотно прикрыв за ними дверь. Только тогда Чимин позволил себе шумно выдохнуть, словно вынырнул из-под толщи холодной воды. Спиной тут же прислонился к прохладной деревянной поверхности и прикрыл глаза, чувствуя, как остатки накатившей тревоги покидают тело. Юнги во все глаза наблюдал за происходящим и беспокойно обратился к другу: — Ты точно в порядке? Чимин открыл глаза и кивнул, хотя сам не был в этом уверен. — Уже да. В квартире тоже было тихо. Запах дома, в котором Пак не так давно успел освоиться, пробирался в лёгкие, но он уже не казался таким уютным, как прежде. Чимин не был здесь с того самого дня, когда его жизнь разделилась на до и после, и теперь всё здесь ощущалось чужим, почти что стерильным, хоть и припорошено тонким слоем пыли. — Ладно, давай соберём твои вещи и уберёмся отсюда. Я же вижу, что тебе не комфортно. Думаешь, тебе следует вернуться в общагу или поискать новую квартиру? — сказал Юнги, переводя разговор в практическое русло. Чимин замер на мгновение, и где-то под грудиной моментально всё стянулось тугой петлёй. Действительно. Он же не может всё время ночевать у друзей и обременять их своим присутствием и кислой миной лица. Это резонный вопрос, на самом то деле. Но в данную минуту Пак ещё не готов мыслить так глобально. Если ничего не решит с квартирой, тогда подаст заявку на комнату в университетскую общагу, как было с самого первого дня его поступления, и если судьба и деканат будут у нему благосклонны, то возможно даже повезёт вернуться в одну комнату к Тэхёну. Не желая сейчас об этом размышлять, брюнет лишь легонько кивнул Юнги и глубоко вдохнув, направился в свою спальню. Юнги, решив, что Чимину его помощь особо не нужна, в противном случае тот бы несомненно о ней попросил, — вышел на балкон, прислоняясь к холодному парапету, щёлкнул зажигалкой и подкурил губительную, никотиновую палочку, глубоко вдыхая отравляющий лёгкие дым. Ветер весело разносил дымок по воздуху и Мин молча наблюдал за растекающимися сизыми ленточками сигаретного дыма, не особо силясь размышлять и влезать в чужие драмы. Но Чимин, его друг и, пусть не кровный, но младший брат, — попросил быть рядом, а это значит, что Юнги будет. Всегда. Столько, сколько понадобится. Юнги отвёл взгляд от голубого неба, заляпанного белыми, как сахарная вата, облаками и развернулся спиной к улице, поясницей упираясь в перила, собираясь докурить во всё той же тишине, разбавляемой лишь пением птиц и отдаленным гудением автомобильных двигателей, но, неожиданно краем глаза замечает движение чужих рук. Невысокая перегородка, разделяющая два соседних балкона, совершенно не скрывает мужской силуэт: широкие плечи, растрёпанные тёмные волосы, напряжённые до белизны пальцы, сжимающие тонкую сигарету. Юнги понимает сразу, кто тот человек и точно знает, что ему лучше промолчать и просто сделать вид, что он никого не видит, и что сам Юнги вообще прозрачный и его здесь нет, но не успевает. — Где он? — Голос Чонгука прозвучал низко и сдавленно, словно тому тяжело дышать или он долго пребывал в молчании. Юнги медленно выдыхает дым и поворачивается боком, оказываясь лицом к лицу с Чонгуком, тут же скрещивая руки на груди. — Не думаю, что он хочет, чтобы ты знал. — Я должен знать. Эм... Юнги, верно?.. — Чонгук делает шаг ближе к перегородке и, кажется, его тело начинает дрожать от напряжения. Он выглядит ужасно: тёмные круги под глазами, измождённый вид, сжавшиеся в тонкую линию губы. — Мне нужно с ним поговорить. Юнги молчит несколько секунд и с силой тушит сигарету о парапет, чувствуя, как волна злости подкатывает к горлу, а затем вдыхает и решает, что просто отмолчаться у него не выйдет. — Серьёзно? Позвони или напиши ему. — Он не отвечает и думаю, ты об этом знаешь. — Чон сжимает зубы так сильно, что на скулах заметно проступают напряжённые жилы, — Я знаю, что виноват, что причинил ему боль, но он не даёт мне даже шанса хоть как-то загладить вину и всё исправить. Он не ночует дома, трубку не берёт, а сообщения игнорирует. Чимин меня наказывает таким образом, я понимаю, и это справедливо, но я... не могу без него. Юнги хмыкает и даже не собирается хоть как-то сочувствовать Чону, лишь добавляет сухое полено в его пылающий костёр: — А он без тебя очень даже может. — Чонгук прикрывает глаза и опускает голову ниже, потому что боль в его взгляде и так слишком очевидна, а слова парня, хоть и правдивы, но слишком остры, чтобы ими можно было не пораниться ещё сильнее. Мужчина выглядит сейчас так, словно на него давит весь мир, наступая ногой на горло, но Юнги всё равно не собирается смягчаться, — Чимину сейчас больно, не меньше, чем тебе, а то и больше. И он действительно не хочет тебя видеть. Может, тебе стоит уважать его решение? — это всё, что Юнги считает нужным ему ещё сказать. И, на самом деле, Мин сейчас впервые в жизни видит в чьих-то глазах такое очевидное отчаяние, безысходность и страх. Да, Мин Юнги не умеет быть мягким и ласковым котом, во всяком случае не с теми, кто так безжалостно причинил зло его близкому человеку. Каждый получает то, на что заслужил, и эта борьба — не его битва. Потому парень выкидывает окурок в пепельницу, который всё это время был сжат в его руке и, не говоря больше ни слова, уходит обратно в квартиру, закрывая за собой балконную дверь и глубоко вздыхает. В груди неприятно покалывает от недосказанных слов, но он решает их проглотить. Лучше пусть будет так. Чимин стоит в центре комнаты, спиной к Юнги и аккуратно складывает одежду в небольшую спортивную сумку, но напряжение в его плечах выдаёт тревогу с первой секунды, как Мин оказался снова в стенах квартиры. — Ты сейчас с ним говорил? Ну конечно. Он всё слышал. Юнги кладёт телефон на стол и берёт бутылку воды, делая пару глотков. — Говорил. — И что он сказал? — Чимин резко поднимает голову и поворачивается к Юнги, и, как бы не пытался скрыть, всё же с видимой пеленой боли в глазах смотрит на старшего друга. — Спросил, где ты. Сказал, что хочет поговорить. Чимин замолкает и чувствует, как пульс пробивает тонкие вены, разгоняя по ним в миг закипевшую кровь; его губы сжимаются в тонкую линию и парень опускает взгляд, чувствуя, как в глазах начинает пощипывать, а затем быстро застёгивает сумку дрожащими пальцами, хватая ту за ремешок. — Я собрал вещи. Уходим отсюда. — Мини. Ты уверен, что точно не хочешь с ним поговорить? Юнги смотрит прямо в глаза другу, ожидая ответа, но в его взгляде проскальзывает сомнение. И, нет, он не сомневается в словах Чимина — он сомневается в том, что сам Чимин до конца понимает, что с ним происходит. Пак всегда умел держать лицо перед кем угодно, находить выход из самой заковыристой ситуации, отсекать лишнее и говорить уверенным голосом даже тогда, когда под рёбрами всё стягивало так, что дышать было трудно, но Юнги знает друга слишком давно, чтобы не замечать сейчас обратное: вся эта видимая собранность — лишь попытка удержать себя в собственноручно установленных рамках, чтобы не сорваться с обрыва вниз и не распасться на части прямо на глазах у посторонних людей. Юнги мог бы сейчас сказать ему, что убегать — не всегда выход, что от собственных чувств скрыться не получится, даже если сменить квартиру, район или вообще город, что боль, которую он переживает, пряча ту внутри, не пропадёт и не раствориться только потому, что он закрыл за собой дверь. Но... всё же Юнги не будет произносить ни одного из этих очевидных слов, ведь это не его стиль, да и не его право лезть в душу тогда, когда его не просят и когда человек так усердно цепляется за остатки контроля, стараясь удержать баланс на дрейфующей лодке посреди штормового океана. Поэтому он лишь коротко смотрит на Пака, задерживая взгляд чуть дольше и отпускает внутрь себя мысль о том, что возможно таки, некоторые вещи и вправду нужно пройти в одиночку, даже если это больно, потому что никто не сможет спасти себя от себя самого. — Да. — Голос Чимина твёрдый, но едва заметная дрожь в пальцах выдаёт его настоящие чувства. Хорошо. Ладно. Это было предсказуемо. Поэтому Юнги принимает ответ и ничего не говоря, просто берёт сумку Чимина и направляется к входной двери. Чимин следует за ним тихими шагами, попутно поворачивая голову к балкону и тут же резко снова устремляясь к выходу с квартиры, прикрывает на секунду глаза и глубоко вдыхает, словно готовится к чему-то тяжёлому. Как только парни выходят за порог, Чимин замирает и, как в сказке о Снежной королеве, покрывается слоем ледяной корки. Чонгук стоит у двери своей квартиры, и Чимин уверен, что мужчина намеренно ждал их. Чон выглядит напряжённым, со сжавшимися в кулаки пальцами, глаза тёмные, как бездонные колодцы, наполненные отчаянием. — Чимин… Чимин напрягается ещё сильнее, а Юнги, чувствуя этот невидимый сгусток из растерянности и раздражения, граничащих с гневом, делает шаг ближе к другу, заслоняя того собой, как щит. — Нам пора, — тихо, но твёрдо говорит Чимин, обращаясь к Юнги. — Подожди, пожалуйста. — Голос Чонгука почти срывается на хрип и он не знает, как успеть за несколько секунд сказать всё, что разрывает его изнутри. Чимин не отвечает ничего, глазами смотря куда-то сквозь Чонгука, как сквозь пустое место. — Чимин-а, прошу… — Идём.— Юнги кладёт руку Чимину на плечо и слегка направляет того к лифту. Чимин же медленно моргает, будто выныривает из глубины своих эмоций и делает неуверенный шаг вперёд, проходя мимо. Чонгук сбивает собственное дыхание, ловя призрачный, еле слышимый аромат Пака, когда тот проходит мимо него, и почти впадает в транс от того, насколько сильно хочет вдохнуть поглубже, словно этот запах является спасительным эликсиром. У Чона буквально темнеет в глазах, а по телу проходит дрожь, но он не двигается, сдерживая своё отчаянье железной цепью. И когда Юнги бросает на него тяжёлый взгляд, Чонгук так же остаётся стоять, хоть в груди всё сжимается до размера песчинки. Он теряет его.

***

Чонгук не помнит, как оказался здесь. Он просто шёл, почти бежал, ведомый единственной мыслью: он должен его увидеть. Распахнув дверь факультета, Гук тут же ловит на себе любопытные взгляды студентов. Он не был в этом месте очень давно, лишь несколько раз наведывался к другу по личным делам. Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, тут же находит нужную дверь, благодаря тёмно-зелёной табличке с нужными инициалами, и даже не стучит, смело и без предварительной договоренности врывается в дверь кабинета Намджуна. Намджун вскидывает голову от деревянной поверхности стола, на котором разложены бумаги и конспекты студентов, и непонимающе всматривается в лицо бесстыдника, посмевшего так нагло его побеспокоить, даже не постучавшись. — Чонгук? Что ты здесь делаешь? — опешивает мужчина, совершенно не ожидая увидеть на пороге своего кабинета взволнованного друга, который, на первый взгляд, пробежал марафон, не меньше. Чонгук закрывает за собой дверь и подходит ближе к столу, сжимая от нервов пальцы в кулаки. — Мне нужно с ним поговорить. Намджун не сразу отвечает, но определённо понимает, о ком идёт речь. Он смотрит на друга пристальным, прожигающим взглядом, будто пытается за короткое время просчитать последствия этой глупой идеи, взбредшей в голову одному обезумевшему, влюблённому мужчине в самом расцвете сил, на перёд. — Чонгук, это не самая лучшая идея. Я думаю, что здесь, в университете, не лучшее место для… — Я не могу больше ждать, — перебивает Чон. В груди всё горит и жжётся, паника периодически сменяется отчаянием, и мужчина больше не в состоянии терпеть этот обжигающий зуд под кожей, — Он не отвечает на звонки и сообщения, не приходит домой. Я не знаю, где он, а здесь единственное место, где я точно могу его найти и поговорить. Помоги мне, Намджун. Намджун молчит и смотрит на Чона несколько долгих секунд, прежде чем откидывается всем телом в кресло и тяжело вздыхает. — Ты понимаешь, что он может не захотеть тебя видеть и как может отреагировать на твоё появление? Гук, мне не нужны цирковые представления на весь университет, а зрителей здесь более, чем достаточно. Это может плохо кончится не только для меня, но и для Пака. Чонгук резко отворачивается, упираясь руками в стол. Он знает. Чёрт возьми, он это знает. Но мысль, что Чимин просто вычеркнул его из жизни… невыносима. — Пожалуйста, — его голос срывается. Намджун проходиться ладонью по лицу, стирая с него усталость и тяжело вздыхает, явно не в восторге от этой идеи, но всё же встаёт с кресла, понимая, что Чонгук не успокоится и может натворить дел, от которых последствия будут хуже, чем после урагана Катрин. — Подожди здесь.

***

Чимин сидел за последней партой в аудитории, бездумно глядя в окно. Голос преподавателя казался тихим фоном, который парень едва улавливал и всё, что происходило вокруг, ощущалось каким-то далёким и размытым, как капля краски в мутной воде. Когда дверь в аудиторию тихо открылась, он даже не обратил на это внимания, всё так же витая в облаках своих мыслей и смотрел в одну точку на прозрачном стекле. Только когда в помещении повисла небольшая пауза, он нехотя повернул голову и скользнул взглядом по Ким Намджуну, который, как скала, ровной статью стоял у входа. Вид его был вполне покойный, но с каким-то непонятным напряжением в глазах. — Пак Чимин, выйди, будь добр, на минуту. В глазах Чимина мелькнуло удивление. Он ведь сдал преподавателю проект и долгов по предмету за ним не числилось. Что вдруг могло так срочно понадобиться от него, да ещё и во время пары? В голосе господина Кима не было слышно ни строгости, ни непринуждённости, но всё же ощущалась какая-то серьёзность, которую сложно было проигнорировать. Преподаватель кивнул, позволяя выйти с кабинета и Чимин, молча поднявшись, чувствуя на себе взгляды студентов, прошёл к двери. Как только он вышел, Намджун закрыл её, отрезая их двоих от тех, кто находился в аудитории вместе с Паком. — Что-то случилось, господин Ким? — спросил Чимин, всматриваясь в лицо мужчины с лёгкой тревогой. Намджун ненадолго задержал взгляд на парне, будто решая, что сказать, а главное — в какой форме лучше преподнести. — Просто пойдём со мной. Это не надолго.— Мужчина тяжело выдохнул, но объяснять всё прямо здесь не стал. Он понимал: стоит сказать лишнее, лишь словом обмолвиться, кто именно хочет с ним встретиться и где — и Чимин может просто развернуться, уйти, и тогда разговор между ним и Чоном закончится, не успев даже начаться. И да, Намджун так же понимает, что данный метод был сомнительным, не совсем нечестным по отношению к ничего не подозревающему парню, словно он ведёт того в ловушку к ожидающему охотнику с холодным оружием в руках. Но Джун больше не мог наблюдать за тем, как его друг разваливается на глазах. И так же ясно понимал, что какой-никакой окончательный разговор всё же должен случиться. Им обоим, и Чимину, и Чонгуку нужно было расставить точки, перестать тянуть эту мучительную для двоих паузу, в которой каждый задыхается по-своему. Чимин не имел причин отказываться идти с преподавателем, поэтому лишь коротко кивнул, соглашаясь: — Ладно. Чимин шёл за Намджуном, чувствуя, как в груди нарастает странное беспокойство, хотя повода вроде бы и не было. Они подошли к кабинету и мужчина, лишь на секунду задержавшись в движении, тут же толкнул дверь вперёд, пропуская брюнета внутрь первым, и только после того, как парень вошёл, сам шагнул в кабинет следом, но как только Чимин переступил порог, то мгновенно замер на месте, кажется теряя почву под ногами. У широкого окна, спиной к нему, стоял никто иной, как Чонгук. Его силуэт болезненным отпечатком врезался в зрачки, от чего Паку захотелось непременно закрыть веки. В мгновение всё, что было вокруг — померкло и стало лишь тёмным фоном, в центре которого можно было различить только крепкую спину и широкие плечи того, кого Чимин увидеть здесь ну никак не ожидал. Как только звук закрывшейся двери, щёлкнувшей замко́м, донёсся до ушей, призрачная, черная дымка, окутавшая Пака секунды назад, тут же растворилась, возвращая взору ясность, Чонгук резко обернулся и их взгляды неизбежно встретились. Чимин почувствовал, как лёгкие в груди сдавило тисками и дыхание замедлилось, почти исчезло, лишая жизненно важные органы необходимого кислорода. Он не был готов так скоро встретится с тем, кто разбил его сердце и вырвал из тела душу. Чимин не был готов ни говорить с Чоном, ни слушать его. От глаз, правда, не скрылось и то, что сам Чонгук не был похож на того, к которому Пак привык. Мужчина выглядел так, словно его раздавили асфальтоукладчиком: тусклый взгляд, тёмные круги под глазами и дрожащие пальцы, теребящие нижнюю пуговицу у края рубашки. Чимин знал, что выглядит так же. — Что. Ты. Здесь. Делаешь? — С отчётливыми паузами после каждого слова прошипел Чимин; его голос звучал тихо, но достаточно твёрдо, чтобы можно было уловить степень его раздражения и гнева от этой встречи и от того, что парня явно застали врасплох. — Чимин… — Чонгук сдавленно сглотнул. — Господин Ким?.. — Чимин резко обернулся к преподавателю. Намджун молчал, только вздохнул, заметно шевеля грудной клеткой, и, так же молча, развернувшись лицом к двери, вышел из кабинета, оставляя двоих наедине. Чимин, проследив за тем, как Ким покинул кабинет, опустил голову вниз, сжимая пальцы в кулаки и провёл языком по сухим губам, затем глубоко вдохнул и снова, повернувшись всем корпусом к мужчине, посмотрел на Чонгука взглядом, полным презрения и поглотившей до кончиков пальцев на ногах обиды. Что ж, раз он уже здесь, пусть что-нибудь скажет. — Говори быстро, Чонгук, зачем ты пришёл? У тебя есть две минуты. — Я пришёл за тобой. К тебе. Прости меня пожалуйста. Я не могу без тебя... Мне без тебя так плохо, Чимин... — Чонгук смотрел на парня перед собой и чувствовал, как в горле образовывается удушающий комок, который невозможно проглотить. Ему хотелось выдохнуть, но грудная клетка будто заклинила. Перед ним стоял Чимин, но уже не тот яркий, живой и тёплый мальчик, которого он ещё совсем недавно обнимал, прижимая к себе, целовал и вдыхал аромат его тела, а человек, в глазах которого не осталось ни света, ни веры. Каждый раз, когда брюнет отводил взгляд или поджимал свои пухлые губы, Чон ловил себя на мысли, что это именно он забрал у Чимина всё, что когда-то сам же и разжёг, и, чёрт возьми, как же невыносимо горько смотреть на результат собственных поступков и понимать, что боль, которая сейчас отражена на лице парня, — его рук дело. Чонгук видел, как у Чимина напрягалась челюсть, как мелкая дрожь пробежала по пальцам, и от этого внутри, от горла до желудка, проваливался тяжёлый камень, опускаясь всё глубже и придавливая органы в болезненном спазме. Мужчина так хотел его беречь, так хотел любить, ласкать и быть всегда рядом, но теперь вместо близости — дистанция, вместо доверия — пустота, вместо тепла — ледяная осторожность, будто Пак стоит рядом с хищником, который в любой момент может снова укусить. Чонгук ненавидел себя за это. Ненавидел до тошноты. Потому что перед ним стоял не просто обиженный человек, а тот, в ком мужчина однажды нашёл смысл, тот, на кого теперь не имеет права даже смотреть слишком долго. Эта тишина убивала. Чонгук, не имея сил больше находиться на расстоянии, шагнул вперёд, но тут же остановился, словно врезался в невидимую стену, как только услышал звук чиминового голоса: — Ты серьезно? Тебе плохо? Думаешь, мне легко? — Чимин усмехнулся как-то слишком устало, а Чонгук замер, словно его ударили кулаком в грудь, — Ты думаешь, что один тонешь в этом? Как бы не так... Но между нами всё кончено, как бы смешно это не звучало. Ведь мы и были друг другу никем. Не так ли? Чимин с горечью выплюнул то, что так долго не мог озвучить даже самому себе. Его голос предательски задрожал, а тело словно прошибло ознобом. Чонгук качнул головой и провёл рукой по лицу, пытаясь удержать дыхание. Как ему суметь подобрать нужные слова? Как достучаться до сердца, которое сейчас не билось в унисон с его собственным? — Я знаю, — Голос Чона сорвался. — Чимин, я знаю. — Он сделал ещё один осторожный шаг, подбираясь ближе, но слишком боясь спугнуть, поэтому пытался не напирать. — Ты не был для меня "никем", даже не смей так думать. Потому что ты мой. Мой родной! Для меня ты больше, чем самый глубокий океан, ярче, чем утреннее солнце, красивее, чем библейские ангелы на небесах. Только рядом с тобой я на самом деле был честен, был самим собой. Сам с собой я смог быть честным, смотря в твои глаза и вдыхая твой запах, понимаешь? Благодаря тебе я понял, что до этого вовсе не жил. Да, я запутался в какой-то момент, да, не смог вовремя расставить приоритеты, затянул эту двойную жизнь до предела своих собственных возможностей, ошибочно полагая, что должен в первую очередь позаботиться о материальной составляющей, прежде чем... — Мужчина оборвал себя на полуслове, запнувшись и опустил глаза на деревянное покрытие пола, не имея ни сил, ни желания договаривать эту фразу, но вдохнув поглубже, продолжил, — ...не сразу понял, как должен был поступить... — А сейчас знаешь? — Чимин резко перебил Чона и тут же сдавленно усмехнулся, не давая тому возможности договорить, потому что в какой-то степени стало даже смешно от того, что всё, что он сейчас слышал, звучало, как нелепое оправдание. А Паку не нужны оправдания. Он не маленький, чтобы его утешали и вливали в уши всякий бред. Больше он на эти уловки не купится. Чонгук резко поднял глаза, всматриваясь в шоколадные бездны напротив. — Знаю. — В голосе не было сомнений, только боль. — Я знаю только одно: мне не нужен никто, кроме тебя. Но... Если ты скажешь, что я тебе больше не нужен… я уйду и больше тебя не потревожу. — Чон замолчал, вглядываясь в темноту глаз Пака и чуть помедлил, надеясь распознать хоть какие-нибудь мало мальски ответные эмоции на его лице, прежде чем снова продолжил, — Но если есть хоть крошечный шанс, что ты можешь меня простить… скажи мне об этом сейчас. Чимин закрыл глаза на какой-то короткий миг, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы сердце сорвалось на бешеный ритм и ударило в горло, перекрыв дыхание. Тишина в кабинете распространилась стремительно, заполняя собой каждый сантиметр воздуха, но внутри самого парня в этот момент всё превращалось в хаотичный разлёт острых осколков, которые разрывали его на две несоизмеримые части, каждая из которых требовала своего, вела в противоположные стороны, не оставляя шанса выбрать что-то одно без того, чтобы не потерять что-то другое. Одна его часть, самая рациональная, порождённая здравым смыслом, — пыталась удержать на ровных ногах, навалившись на грудь тяжёлым грузом, от которого перехватывало дыхание. Эта часть вторила снова и снова, что всё то, что хоть как-то связано с Чонгуком — обречено заранее на провал, потому что между ними слишком многое стоит неподвижной стеной: возраст, социальные роли, привычные уклады и то, как мир видит таких, как Пак, и таких, как Чонгук, и что мужчины, которые всю жизнь считали себя гетеро, не превращаются внезапно в тех, кто может без колебаний шагнуть в новую реальность и удержать её на плечах так же уверенно, как обещают подобное в агонии любви. Эта рациональная часть говорила тихо, но уверенно, что если Чимин снова протянет руку навстречу, то неизбежно упадёт в ту же пропасть, из которой и так с трудом удается выбраться, что доверие уже однажды рухнуло и второго шанса может не существовать, как бы красиво Чон ни говорил, как бы искренне ни светились сейчас его глаза. Эта часть Пака требовала отступить немедленно, оставить всё позади, переступить через собственные желания и дать себе шанс на жизнь без постоянного страха, что его снова предадут, снова ранят или снова не там расставят приоритеты. Но была и другая сторона — слабая, отчаянная, живая и настоящая, как открытая ладонь, тянущаяся к теплу, даже если знает, что может обжечься до костей. Эта часть парня рвалась к мужчине с такой силой, что Чимин чувствовал, как дрожь проходит по позвоночнику, будто кто-то изнутри стучит в бубен, отбивая ритм прямо в грудную клетку, требуя приблизиться, вдохнуть любимый запах, почувствовать, как теплые, сильные руки убирают с его лица пряди волос, как касаются его ладоней, как произносят его имя тихим шёпотом в самое ухо, тем тоном, который способен успокоить любой страх. Эта чёртова часть Чимина умоляла его просто сделать шаг, позволить себе ещё хоть чуть-чуть тепла, позволить себе снова оказаться в тех руках, где было спокойно, мягко, уютно, где всё происходило само собой. Она знала, что Чонгук может быть ошибкой, огромной, болезненной и опасной, но знала и другое: рядом с этим мужчиной Чимин впервые в жизни чувствовал себя не утешением для других, не красивой картинкой, а действительно чем-то важным, необходимым и по-настоящему значимым. Противоречиво? Да! Но от этого чувства невозможно было отгородиться, невозможно было стереть его из крови и из дыхания. И теперь обе эти части сталкивались внутри, без возможности примириться — одна требовала отвернуться и уйти, пока ещё возможно уйти с гордо поднятой головой, а вторая требовала шагнуть вперёд, подойти ближе, взять за руку и принять эту боль, риск, эту беспощадную любовь, которая способна спасти и разрушить одновременно. И Чимин стоял посреди этих двух бездн, чувствуя, как земля под ногами становится тонкой, как лист бумаги, и как любое решение — остаться или уйти — будет стоить ему в любом из вариантов слишком дорого. Чимин поднял голову и посмотрел прямо в глаза Чонгука. Он понимал, что сейчас тот стои́т перед ним открытый, с огромными глазами, наполненными страхом, но этого всё равно было недостаточно. Парень тяжело выдохнул и тихо произнёс: — Я не знаю, что тебе сказать, Чонгук. Я не могу сейчас... — Пак не договорил и тут же опустил голову вниз, пряча взгляд, не имея больше сил стоять ровно и держать тон. Чонгук понимал, что эта встреча была слишком неожиданной и тяжелой эмоционально для них обоих, потому не хотел больше давить на Чимина, давая ему больше времени для принятия окончательного решения. Он сжал руки в кулаки и вглядываясь в темную макушку парня, тихо произнес: — Тогда я буду ждать. Столько, сколько тебе нужно. Чимин прикрыл глаза, позволяя боли окончательно разорвать его изнутри. Кто говорил, что он не маленький ребёнок и его не нужно утешать? Это не правда. Сейчас Чимину очень хотелось плакать. Ноги подрагивали он нервного переутомления, плечи опустились, а в груди щемило так, что казалось, горячая кровь перестала циркулировать по венам, вместо этого превращая красную жидкость в колючие осколки льда, что царапают до боли. А Чонгук смотрел на него, не имея сил отвести взгляд от хрупкого, но сильного человека, будто от этого зависела его жизнь. Его руки дрожали от того, как невозможно сильно хотелось парня обнять и зарыться носом в копну его мягких волос. В глазах Чона блестело что-то бездонное, разрывающее в клочья, не дающее ровно дышать. — Можно… можно я тебя обниму? — Всё же не смог удержаться от этого чувства Чонгук. Голос мужчины прозвучал очень тихо, почти умоляюще. Чимин уже не был в состоянии что либо отвечать или вовсе шевелиться. Он просто смотрел в одну точку у себя под ногами, а Чонгук ждал несколько секунд, которые растянулись вечностью. Как удержать себя сейчас и не нарушить это хрупкое равновесие, что образовалось между ними, как не испортить окончательно этот, и без того болезненный момент и не сделать ещё хуже? Но разве может Чонгук позволить себе молча смотреть на то, как его хрупкий, любимый мальчик медленно рассыпается на части прямо у него на глазах? Будь что будет. Чонгуку невыносимо больно от того, что Чимин так сильно страдает по его вине. Он сторожно, боясь спугнуть, делает шаг вперёд и видит, что Чимин не отстраняется, так и стои́т, застывши, с опущенной вниз головой. Ещё пол шага и словно выстрел в голову, обжигающий импульс от ушей до колен проходит по телу в момент, когда Чонгук, дрожащими руками обхватывает парня и прижимает к себе, мгновенно ощущая тонкую дрожь Чимина под своими ладонями. Сначала руки ложатся на его лопатки нерешительно, но не чувствуя сопротивления, лишь участившиеся, неглубокие вдохи, обнимает крепче. Чонгук хочет попытаться собрать своё счастье в лице Чимина - по крупицам, хочет извиниться перед ним каждым прикосновением. Он обязательно сделает это, если только тот ему позволит. А Чимин застыл на месте, в крепкой хватке горячих рук, не жив, не мёртв, чувствуя, как его сердце бешено колотиться в груди. Ноги становятся ватными и хочется навалиться на мужчину всем телом, позволив себе на короткий миг эту слабость. Чонгук зарывается носом в его волосы, и вдыхает, вдыхает, вдыхает на всю глубину лёгких этот пьянящий аромат, но не успев насытиться, выдыхает и почти неслышно шепчет: — Прости меня, родной. Прости пожалуйста. Чимин закрывает глаза, почувствовав, как предательски в уголках скапливается влага. Он тоже скучает. Скучает так сильно, что больно дышать. Но не позволяет себе поднять руки и дотронуться, обнять в ответ и впечатать мужчину в себя так тесно, чтоб ни одна молекула воздуха между ними не просочилась. Чёрт. Как же он устал... Чонгук осторожно проводит ладонью по его спине, поглаживая то одну лопатку, то медленно переходит на другую, не осмеливаясь сильнее нарушить границы. Этого уже более чем достаточно. Чонгук уже счастлив, что Чимин позволил к нему прикоснуться. — Я… могу забрать тебя после занятий? — Его голос дрожит и лёгкая паника всё никак не отступает, — Чтобы мы поговорили нормально, без чужих глаз. — Чимин медлит с ответом, находясь где-то на границе между реальностью и сном, но сам того не осознавая, кивает, растворяясь в тепле чонгуковых рук. Чон замирает, сам себе не веря, что это только что произошло и Чимин пошел на встречу, даруя ему своё согласие, позволяя увидеться снова. Отстраняется медленно, неохотно, а Чимин чувствует, как в груди что-то тесно сжимается. — Я буду ждать тебя возле ворот. Чонгук смотрит на него так, словно держит в руках нечто бесценное, хрупкое и боится уронить. Чимин глубоко вдыхает, прежде чем ответить: — Хорошо.

***

Чонгук, как и обещал, стоял у ворот, не сводя взгляда с выхода. Его сердце бешено колотилось в груди, ладони вспотели, а в голове крутилась юлой лишь одна мысль о том, не передумает ли Чимин, придет ли, как и обещал. Ещё несколько бесконечных минут Чон просверливал дыру в заборе, пока на горизонте не появился знакомый силуэт в хаосе из разрбредшихся во все стороны, шумных студентов. Чимин вышел из-за ворот и осмотрелся по сторонам, взглядом сразу натыкаясь на Чонгука. Плохо это, или хорошо, но он уже дал согласие на эту встречу, так что небыло смысла сбегать и прятать голову в песок, как испуганный страус. Поправив лямку сумки, закинутой через плечо, Пак уверенным шагом двинулся через дорогу к машине, о крыло которой стоял, опершись ягодицами, Чонгук. Мужчина гулко сглотнул, когда парень подошёл ближе. — Куда пойдём? — Вот так сразу и в лоб отчеканил Чимин ровным голосом, но Чонгук заметил, как он сжал пальцы на ремне сумки, всё же, видимо нервничая и неумело это пытаясь скрыть. — В любое место, куда ты захочешь. Чимин на секунду задержал взгляд на нём. — В любое? — Да. Только скажи. Чон смотрел на него так, словно готов был идти хоть на край света, если только Чимин этого попросит. Вообще без проблем. Даже на коленях готов преодолеть любую дистанцию, если Пак того захочет. Чимин задумался и перевёл взгляд на другую сторону улицы, на мягкий свет зажигающихся фонарей вдоль бордюров: — Тогда… — он посмотрел на Чонгука, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тоску. — Пошли просто… прогуляемся, выпьем кофе. Чимин неожиданно для самого себя предлагает это и Чонгук удивлённо на него смотрит, но через мгновение кивает. Они идут в сторону небольшой кофейни через дорогу от университета, их шаги в унисон отдаются в вечерней тишине. Чонгук открывает перед Паком дверь и они попадают в небольшое помещение, по стилю напоминающее нечто в стиле ретро, с чёрно-белыми полами, уложенными квадратиками глянцевой плитки на манер шахматной доски, полосатые обои в серо-голубую полоску украшали стены, от чего, глядя на всё это изобилие цветов и геометрических фигур и линий одновременно, казалось, можно было получить эпилептический припадок, так сильно эти квадраты и полосы резали сетчатку глаз. Не больше десятка ярко красных столиков, с такими же красными стульями, завершали этот убийственный, дизайнерский экшн. Но не смотря на всю пёстрость антуража, внутри было уютно от витавшего в воздухе аромата свежемолотого кофе, негромких разговоров нескольких студентов и тёплого света подвесных, куполообразных ламп. Чимин заказывает латте, Чонгук — чёрный кофе без сахара. Оба молчат, пока бариста готовит их заказы. Внутри кафе решили не оставаться, так как Чимину стало слишком душно и парень тихо сказал об этом Чонгуку, не задерживаясь дольше нужного у его фигуры, нависшей над барной стойкой, сразу направился на выход. Когда оба вышли снова на улицу с бумажными стаканчиками в руках, Чонгук остановился и бросил короткий взгляд на Чимина: — Если ты не против, я хотел бы показать тебе одно место. — Что за место? — Поехали, сам увидишь. Чонгук немного нервничает, всё же не хотелось бы получить отказ, ведь это место, куда он хочет отвезти Пака, очень много для него значит, и Чон просто хотел бы показать его Чимину. Он смотрит парню в глаза и ловит момент, когда тот переступает с ноги на ногу и сильнее сжимает бумажный стаканчик в руке, но всё же кивает, соглашаясь на его предложение. Гук, не теряя времени, разворачивается и направляется к своей машине, припаркованной рядом, а Чимин не сразу идёт за ним, немного замявшись, но в итоге делает шаг вперёд и приблизившись к авто, садится на пассажирское сиденье. — Это далеко? — спрашивает он, когда Чонгук заводит двигатель. — Нет, минут двадцать. Ехали они в тишине, время от времени обмениваясь короткими взглядами. Чимин не задавал вопросов, а Чонгук не решался что-либо говорить, так как видно было, что парень напряжён, а Чону очень не хотелось того смущать или волновать ненароком. Мужчина следил за дорогой, петляя по улицам города и лишь изредка украдкой поглядывал в сторону Чимина, любуясь его острым профилем, точечными скулами и носиком кнопкой, о который так хотелось потереться кончиком своего. Проехав так ещё несколько перекрестков, Чонгук свернул в неширокий переулок между двух старых многоэтажных домов и припарковал машину недалеко от входа в один из подъездов, заглушая двигатель. Он вскинул взгляд на старый, но всё ещё жилой дом и посмотрел на Чимина, который огляделся по сторонам и слегка нахмурился. — И что здесь? — не понимая, что они делают в этом старом районе, спросил Пак Чонгука. Чонгук молча выходит первым из машины и делает рукой знак следовать за ним. Оба мужчины заходят в старый подъезд и поднимаются по лестнице, минуя несколько этажей. На стенах виднеется облезлая краска, поручни кое-где погнуты и припорошены пылью. Они поднимаются на самый верх не менее семи этажей, пока Чимин, тяжело дыша не понимает, что впереди больше пролётов не видно. Чонгук останавливаться перед небольшой деревянной дверью, ведущей никуда иначе, как на крышу, толкает её рукой, и перед Чимином открывается неожиданная картина: в нескольких метрах перед ним весь город простирается внизу, утопая в мягком свете уличных фонарей. Парень оглядывается по сторонам и взгляд цепляется за старую оранжерею в дальнем углу крыши, когда-то, возможно, тёплое место, где выращивали живые растения, а теперь лишь выцветшая коробка из стекла и металла, заросшая слоями сухих стеблей. На деревянных стеллажах под одной из стен, стоят банки с выгоревшими, неразборчивыми этикетками, на полу расставлены тут и там пыльные коробки и несколько старых, деревянных ящиков. Пол покрыт видимым слоем пыли и осыпавшихся листьев, воздух будто застыл в неподвижности, а над головой тянутся тонкие провисающие жгуты, напоминающие сеть старых проводов; они сплетены в сложный, спутанный узел и по ним свисают высохшие ветки плюща, перепутавшиеся между собой в гербарий, который не развеять даже сильным ветром. Всё пространство кажется остановившимся во времени и абсолютно безжизненным, где не существует ни живого цвета, ни движения воздуха, одна лишь тишина, где память держится за остатки формы, давно утратив смысл. — Что это за место? — тихо спрашивает Чимин. — Я жил здесь в детстве. В этом доме. Когда мне было плохо по какой-то причине или я прогуливал уроки, то всегда приходил сюда. Это было моим убежищем. Тогда здесь всё было зелено и пахло свежестью. Чимин переводит взгляд на Чонгука, на секунду затаив дыхание. — Почему ты привёл меня сюда? Чонгук медленно поднимает голову и встречается с парнем взглядом. — Потому что ты — единственный, с кем я хочу этим поделиться. На самом деле я не был здесь лет пятнадцать, и захотел придти сюда с тобой. Чонгук оглядывается по сторонам, шагами расчищая небольшой участок среди старых ящиков и выцветших горшков, в которых когда-то росли цветы. Он находит деревянный ящик, более или менее целый и чистый на первый взгляд, переворачивает его на бок, не запыленной стороной вверх и жестом предлагает Чимину сесть. Сам же опускается напротив, на такой же с виду ящик, вытянув и скрестив ноги перед собой. Чимин осторожно ставит свой стаканчик с уже явно остывшим кофе рядом, сцепляет пальцы в замок и поднимает взгляд на Чонгука, ожидая, сам не знает чего. Чонгук смотрит на него, сжав губы в тонкую линию и в груди что-то ощутимо сжимается оттого, как близко сидит Чимин, но при этом всё ещё так далеко. Гук глубоко вдыхает: — Я знаю, что ты ненавидишь меня. — Я не ненав... — Чимин моргает, качает головой из стороны в сторону в протестном жесте, но прежде чем успевает договорить, Чонгук продолжает: — Или, по крайней мере, хочешь ненавидеть. И я понимаю, почему. — Ненависть — это слишком сильное чувство, Чонгук. Я не ненавижу тебя. Но, я не хочу говорить об этом. — Я понимаю. Но... мне нужно сказать. Поэтому прошу тебя хотя бы выслушать меня. — В голосе Чонгука звучит столько искренности и отчаяния, что Чимин всё-таки переводит на него взгляд, — Я всё испортил, причинил тебе боль, которой ты не заслуживаешь. Я сожалею. — Чонгук наклоняется вперёд, пытаясь поймать чиминов взгляд. — Но не о нас. Никогда не о нас. Я сожалею, что сделал тебе больно. И никогда не пожалею о том, что люблю тебя. Чимин моргает часто, его дыхание перехватывает, ладошки мгновенно покрываются тонкой плёнкой выступившего пота, а глаза вспыхивают эмоциями, которые он, кажется, больше не может скрывать. — Ты больше не можешь говорить мне такие вещи, Чонгук. Не после всего. Чонгук прикрывает глаза, опуская голову. Да, это было честно. Даже слишком. Чиминов ответ резанул по сердцу острым клинком, точно не хуже удара в солнечное сплетение, но Чонгук не отвёл взгляда. Он понимал, что после всего, что он сделал, иначе быть и не могло. Чонгук заслужил каждое слово, каждый миллиметр расстояния между ними, и всё же, осознавать справедливость происходящего было мучительно. В груди что-то болезненно сжалось, словно плотный узел затянули ещё туже, но мужчина не позволил себе даже вдохнуть громче, чтобы это было заметно. Он не имел права требовать положительных ответов, тепла, доверия… ничего из этого. И так получил от Чимина больше, чем рассчитывал ещё вчера, но одновременно с этим внутри поднималось то упрямое, обжигающее чувство, которое невозможно вытравить логикой. Чимин стал для него не «привычкой», не «прихотью», не спасением от самого себя, а само́й возможностью дышать. И потерять это оказалось так просто и быстро… Чонгук просто не мог снова, не после того, как понял, что чувствует на самом деле, не после того, как впервые за многие годы перестал жить на автопилоте и увидел в ком-то смысл, который нельзя подменить ничем. Мужчина выдохнул почти незаметно. Если боль — это цена, то он готов платить. Если нужно ждать — то будет столько, сколько нужно. Если Чимину требуется время, тишина и пространство… он даст их. Потому что это справедливо, это правильно и честно по отношению к Чимину, но отступить совсем — значит признать, что всё было ошибкой, а Чон точно знал: ошибкой было только то, что он понял всё слишком поздно. — Я знаю, знаю... — Тогда зачем мы здесь? — Чимин тяжело дышал, сцепив пальцы. Ему тоже было очень не просто слышать то, что говорил Чонгук, но он не должен расклеиваться и позволять кому бы то ни было играть с собственными чувствами, — Ты хочешь, чтобы я снова поверил тебе? Чтобы снова позволил себе… — он осекается, не в силах договорить. Чонгук поднимает на него глаза. В них читается столько боли, что Чимин непроизвольно задерживает дыхание. — Я хочу, чтобы ты понял. — Понял что? — Что я не могу без тебя, что я действительно люблю только тебя. Ты нужен мне... так сильно нужен, мой хороший. — И как, по-твоему, всё должно быть дальше? — Голос Чимина звучит глухо, но в нём таится целая буря эмоций. — Я не хочу даже в квартиру к себе возвращаться, потому что… — он замолкает, быстро моргая, словно пытаясь удержать чувства, срывающиеся с поводка, — Потому что не хочу пересекаться с твоей женой, смотреть ей в глаза. Как? Как ты это видишь, Чонгук? Снова будешь сбегать тайком от неё ко мне? Нет уж, спасибо. С меня хватит! Чонгук чувствует, как сердце набирает бешеный ритм и дыхание сбивается с такта. Он смотрит прямо в глаза Чимина: — Она подала на развод. И больше там не живёт. Тебе больше не придется с ней видеться. Голова Чимина чуть дёргается, словно он не был готов услышать нечто подобное. Губы разжимаются, но слов нет, они просто не выходят изо рта. — Это… ты... — Чимин тихо выдыхает несколько несвязных слов, не в силах договорить. Чонгук сглатывает сухо, сжимая руки на коленях. — Она и так услышала всю правду в тот вечер, стоя на пороге твоей квартиры, а вернувшись в нашу, я ещё миллион раз подтвердил ей это, глядя прямо в глаза. — Чимин отворачивается, закрывая лицо руками, и становится видно, как его плечи чуть подрагивают. Чонгук хочет коснуться его, хочет стереть эту боль, но боится. — Чимин… Это был мой выбор. Болезненный для неё, но самый честный из всех возможных для меня. И... не смотря на всю ту боль, которую каждый из нас испытал в той или иной степени, и продолжает испытывать сейчас — я бы выбрал тебя снова и снова, и ещё сотни раз после. Всегда. — Замолчи, — тот резко вскидывает голову. — Просто… Помолчи секунду. — Парень судорожно вдыхает порцию воздуха, выпрямляется, отводя ладони от лица и снова смотрит на Чонгука, — Ты правда это сделал? Ты так сказал? — Да. — Коротко и максимально честно подтверждает Чонгук. — Господи. Я хочу верить тебе, верить в правдивость твоих чувств и... наверное, верю. — Чонгук смотрит брюнету в глаза и задерживает дыхание, не смея перебивать. — Я люблю тебя, Чонгук. Я тоже. Очень. — продолжает Чимин, и эти слова обрушиваются на Чонгука, как лавина, заставляя его сердце сжаться в судороге, а низ живота стянуть резким спазмом. — Но я боюсь, что однажды ты передумаешь, что проснёшься однажды утром и решишь, что ошибся, вспомнишь, как вам было с Сохён, и… — Нет, — Чонгук резко двигается ближе, больше не в силах держать себя в упряжке, хватая Чимина за руки. — Никогда. — Чимин вздрагивает от силы его голоса и от того, насколько твёрдо мужчина это произнёс. — Я не ошибаюсь сейчас, Чимин, — продолжает Чонгук, пристально глядя в его глаза. — Я ошибался раньше, когда пытался быть тем, кем меня хотели видеть, когда загонял себя в жизнь, которая была не моей. Теперь я знаю, кто я и знаю, кто мне нужен. Я больше не в чём не сомневаюсь. — Он делает паузу, вбирая в себя каждую эмоцию Чимина, каждый оттенок его чувств. — Теперь очередь за тобой, — Чонгук ещё крепче сжимает его пальцы, — Я сделал свой выбор. Теперь я прошу тебя сделать твой. Выбери меня, Чимин. Не потому что я прошу, а потому что ты тоже этого хочешь. Потому что любишь меня. Тишина, такая вязкая, как густой сироп, висит между ними несколько секунд. Чимин прикрывает глаза и делает медленный вдох, сжимая пальцы Чона в ответ. Он не может без него. Не хочет. Чимин понимает это внезапно и необратимо, как будто всё это время пытался убежать от неизбежного, закрывал глаза на очевидное, но сейчас, когда Чонгук сидит перед ним, такой открытый, искренний и уверенный в своём выборе, в нём, Чимине… У Пака больше нет сил ничего отрицать. Он размыкает губы и чувствует, как сердце срывается на бешеный ритм, разгоняя горячую кровь по венам. — Я выбираю тебя, Чонгук. Я хочу быть с тобой и научиться доверять. Помоги мне. Чонгук реагирует мгновенно. Ещё секунду назад он сидел напротив, а теперь оказывается совсем рядом, впечатываясь в Чимина всем телом, крепкими руками обнимая так сильно, будто боится, что тот сейчас снова раствориться, как призрачная дымка и исчезнет. — Господи… — срывается с губ сорванным, хриплым выдохом, прежде чем Чонгук находит пухлые губы и сминает их своими, жадно хватая и проталкивая язык между сомкнутых зубов. И Чимин тонет. Губы Чонгука настойчивые, тёплые, требовательные. Он целует так, словно ждал этого целую вечность, вкладывая в этот поцелуй всю тоску и любовь, которые копились в нём долгими днями разлуки. Чимин отвечает так же жадно, горячо, цепляясь за шею пальцами, утопая в его теле, в его дыхании. Чонгук вжимается ещё сильнее, скользит ладонями по спине, по шее, запутывается пальцами в волосах, притягивая парня ещё ближе, пока между ними не остаётся и миллиметра свободного пространства. Поцелуи становятся всё глубже, жаднее, дыхание у обоих сбивается, а губы начинает приятно покалывать, но ни один из них не думает останавливаться. Чонгук откровенно стонет Паку в губы, чуть прикусывает нижнюю и тут же зализывает, лаская языком. Чимин замирает и чувствует, как приятная дрожь пробегает по позвоночнику. — Ты мой, Чимин, только мой. Я никому не позволю тебя у меня отобрать. Чонгук шепчет эти слова прямо в губы и Чимин чувствует, как внизу живота всё стягивается тугим узлом от нахлынувшего жара. Он хватает Чонгука за шею, снова притягивая к себе и шепчет тому в губы, обдавая Чона потоком горячего дыхания: — Да. Твой. Их рты снова встречаются в резком, жадном захвате губ друг друга, и это кажется таким мучительно-горьким, дико сладким порывом, будто не просто поцелуй, а отчаяние, тоска, любовь и всё, что разрывает изнутри, смешанное в один общий коктейль. Чонгук целует парня так, словно жаждет впитать того в себя, пропитаться ним до последней молекулы, будто боится, что это в последний раз. Его пальцы скользят по лицу Чимина, проходятся невесомо по выступающим скулам и ускользают в волосы, чуть сжимая у корней. Чимин не отталкивает его, не сопротивляется, наоборот, только крепче хватается за Чонгука, отвечая с такой же безудержной страстью. — Ты только мой, — снова повторяет Чонгук, прежде чем опять целовать, уже медленнее, но глубже. Чимин не отвечает словами, только прижимается плотнее, позволив Чонгуку забрать его всего. Их дыхание становится сбивчивым, тела требуют большего, несомненно возбуждаясь от нахлынувших чувств и живой, такой необходимой ласки. Чонгук касается его с нежностью, от которой разум сводит с ума, и в каждом его движении чувствуется нарастающая жажда. Мужчина проводит руками по спине Чимина, по его бокам, бёдрам, снова изучая каждый изгиб, чувствуя кожей, запоминая эмоции. — Посмотри на меня, — шепчет Чон. Чимин послушно открывает глаза. В темноте помещения, под приглушённым светом ночного города, его взгляд встречается со взглядом Чонгука, наполненным не только страстью, но и чистой, как родниковая вода, любовью. И этого достаточно. Чон касается его кожи на щеках губами, оставляя дорожки горячих поцелуев от шеи к ключицам, а Чимин сжимает пальцы на его плечах, позволив себе раствориться в этом моменте. Ночь скрывает их, но не глушит их сбитое дыхание, не прячет их эмоции. То, что сейчас происходит, не просто близость. Это финальное доказательство их чувств. Сейчас Чимин для Чонгука, как самая яркая, самая недостижимая мечта, которая вдруг стала реальностью. Такой отзывчивый, такой жадный, требующий любви и ласки, горящий в его руках. Чонгук проводит пальцами по его щеке, затем бережно приподнимает его подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Я больше никому тебя не отдам, слышишь? — его голос твёрдый, пропитанный страстью и отчаянной решимостью. — Никогда не позволю себе снова тебя потерять. Чимин замирает, впитывая каждое слово, каждую вибрацию. Он верит. Чувствует правду не только в словах, но и в горячем, прерывистом дыхании Чонгука, в том, как его пальцы дрожат от переполняющих эмоций. И он больше не может себя сдерживать. Требовательными пальцами зарывается в густые волосы Чона, сжимая их так, что тот издаёт низкий, срывающийся стон. Глаза Чимина вспыхивают хищным огнём. — Покажи мне всё, что ты чувствуешь, здесь и сейчас, — голос Чимина низкий, пропитанный предвкушением и безумием желания. — Всё, что накопил в себе за эти дни. Я хочу сгореть в этом пламени вместе с тобой. Чонгук моментально теряет над собой контроль. В следующий момент он уже обхватывает Чимина за талию, поднимая того с ящика на ноги, притягивает к себе так резко, что их тела звучно сталкиваются, шурша одеждой. Пальцы скользят по линии позвоночника, проходят ниже и крепко сжимают бёдра, заставляя Чимина задыхаться от огня, растекающегося по телу. Чон резко разворачивает Чимина к себе спиной и пальцами уверенно обхватывают талию, плотно прижимая парня к себе. Второй рукой он поднимается выше, скользит по груди, ощущая, как учащённо вздымается чиминова грудь. Чонгук медленными шагами подталкивает его к стене, а Пак тяжело дыша, ладонью упирается в холодную поверхность стены, второй рукой на ощупь тянется назад и цепляется за Чонгука, сжимая его бедро, притягивая ближе к своим ягодицам. Чонгук тут же отвечает, прижимаясь сильнее, его бёдра плотно прилегают к упругим половинкам Чимина, заставляя того отчётливо ощутить его твердеющую плоть, скрытую под тканью брюк. Чонгук непроизвольно толкается бёдрами вперёд, желая показать, насколько сильно он сейчас возбужден. Его дыхание касается шеи Чимина, обжигая кожу жаром и пуская табун мурашек от ушей до пяток, а следом лёгкий, но жадный укус, заставляющий Чимина зашипеть от удовольствия. Пальцы Чонгука скользят под тонкую ткань футболки, исследуют горячую кожу живота, затем поднимаются выше к груди, цепляясь кончиками пальцев за вздыбившиеся соски. Он жадно гладит их, ощущая, как под его ладонями подрагивает Чимин, как его тело просит большего. Чонгук сжимает его бедро одной рукой, ещё сильнее прижимая к себе, чтобы тот полностью чувствовал каждую частичку его желания. Пак судорожно вдыхает, когда горячая ладонь с силой ложится на его поясницу, заставляя парня ещё больше прогнуться, плотнее прижаться, ощутить на себе всё безумие, что накопилось между ними. — Чимин... Мой родной... — срывается с губ Чонгука низким, наполненным страстью голосом. Чон жадно ведёт руками по его рёбрам, ощущая, как напрягаются мышцы под пальцами. Ладони опускаются ниже, к животу, пальцы задерживаются на выступающих тазобедренных косточках, ощущая горячую кожу даже сквозь ткань. Дыхание Чимина сбивается, когда Чонгук тянет за край его штанов, позволяя своим пальцам скользнуть вниз под бельё. Брюнет выгибается навстречу, прерывисто выдыхая его имя, и Чонгук почти теряет контроль. Он жадно целует чувствительную кожу на шее, оставляя после себя обжигающие следы, пока пальцы смело продолжают свой путь, обхватывая влажный и твердый член Чимина ладонью, наказывая и одновременно лаская. С губ Чимина срывает громкий стон. — Не сдерживайся, пожалуйста, — шепчет Чон, срывая голос на хрип, а себя и Чимина с тормозов, — Я хочу слышать тебя. — Чон чувствует, как дыхание Чимина становится всё глубже, как его тело поддаётся ласке, каждому прикосновению отдаваясь без остатка. — Ещё… — просит он, и голос звучит, как мольба, как приказ. Чимин не может сопротивляться. Не хочет. Он стонет громче от получаемой ласки. Чонгук вытягивает руку из его штанов и расстёгивает молнию, хватая обеими руками за края пояса и рывком стягивает их вниз под ягодицы, оголяя горячую, трепещущую от ожидания кожу. Гук жадно оглаживает её, чувствуя, как под ладонями дрожит Чимин. — Я хочу тебя, — сипло шепчет он, прижимаясь губами к разгорячённой коже на тонкой шее Пака, — Всего, без остатка. Хочу обладать тобой, пропитаться тобой, хочу зависеть от тебя и забрать себе. Чимин судорожно вдыхает, едва не теряя равновесие от нарастающего напряжения. Он чувствует каждое прикосновение, каждое движение Чонгука и жаждет ещё. — Тогда возьми, — голос звучит низко, с придыханием. — Покажи мне всё, что ты чувствуешь, любовь моя. Чимин выглядел слишком порочно, слишком соблазнительно, заставляя Чонгука сгорать заживо от желания. Волосы парня растрёпаны, тонкие пряди прилипают к вспотевшей коже, щеки раскраснелись, а губы приоткрыты в сбившемся дыхании, сияя влажным блеском. Веки тяжело опущены, а в затуманенном взгляде смешались страсть, покорность и жажда. Чонгук чувствовал, как внутри него всё сжимается в болезненной потребности обладать им. Сердце гулко стучало в ушах, дыхание сбилось, а руки дрожали от напряжения, но он жадно ловил каждый стон, каждый резкий вздох Чимина. Чонгук разворачивает его к себе, пальцы едва ощутимо пробегаются по коже, разгоняя кусачие мурашки. Их губы сталкиваются в жадном поцелуе и Чонгук дышит тяжело, грудь судорожно вздымается, а руки властно хватают в безудержной ласке тело Чимина. Он спускается пальцами ниже к лобку, чувствуя, как Чимин выгибается ему навстречу, снова ловя в капкан своих пальцев истекающий член парня, его горячая плоть отзывается на каждое прикосновение. Чонгук разрывает поцелуй, но не отстраняется. Он медленно опускается перед брюнетом на колени, пальцами одной руки обхватывая бёдро, заставляя Пака задержать дыхание. Чимин судорожно вдыхает, его подрагивающие пальцы зарываются в волосы Чона, сжимая их в отчаянном порыве. Второй рукой скользит вдоль стены, вцепляясь в холодную поверхность, чтобы не потерять равновесие. Чонгук чувствует, как Чимин дрожит, как напряжены его мышцы, как с его губ срываются короткие, едва слышные звуки. Ему нравится это, нравится знать, что он единственный, кто может довести Чимина до такого состояния. Мужчина поднимает голову, ловит взгляд Чимина снизу вверх и в его глазах не остаётся ничего, кроме чистого, обжигающего желания. Чонгук ведёт руками по его бёдрам, чувствуя, как они подрагивают под пальцами, затем медленно скользит вверх, оглаживая каждый сантиметр, и, не теряя этого голодного взгляда, обхватывает горячими губами его напряжённую, сочащуюся головку, обжигая нежной, но требовательной лаской. Чимин всхлипывает, откидывая голову назад, а его ногти царапают кожу Чонгука на затылке. Парень не может сдержать порыва. Он сжимает пальцы в волосах Чона, направляя его, толкаясь бёдрами вперёд, и Чонгук не отстраняется, наоборот, поддаётся, позволяя своему мальчику взять контроль. Его пальцы крепче сжимаются на упругих бёдрах, фиксируя, чувствуя, как мышцы ощутимо напрягаются под ладонями. Чимин не сдерживает звонкий стон, запрокидывая голову назад, пальцы дрожат, а ногти беспощадно впиваются в кожу. Чонгук погружает его член глубже в рот, очерчивая языком каждую вздутую венку. — Боже, что ты творишь со мной... — Чимин срывается на сильный стон, его голос дрожит от удовольствия, заполняя собой пустое пространство вокруг. Чонгук поднимает на него взгляд, в глазах отражается лишь тёмное, пленящее желание. Он облизывает губы, на лице играет ухмылка, в которой столько голода, что Чимина пронзает дрожь. — Ты чувствуешь, мой хороший? — хрипло спрашивает Чонгук, сжимая пальцы сильнее, удерживая Чимина в своей власти. — Чувствуешь, как мне нравится брать тебя? И я не собираюсь сдерживаться, не собираюсь быть нежным. Не сейчас. Позволишь мне? Чимин закрывает глаза, не в силах ничего связного ответить, и на секунду его душа покидает тело. Чон понимает всё без слов и снова наклоняется ближе к паху, дыханием обжигает влажную кожу на члене Чимина. Его хватка становится ещё увереннее, движения — настойчивее. Он берёт парня именно так, как хочет, как Чимин его попросил. Чонгук скользит ладонью по пояснице Чимина, спускаясь ниже под ягодицы, проводит пальцами по ложбинке, слегка раздвигая две половинки и еле ощутимо прикасается к сжатому колечку мышц. Движения неторопливые, но заставляющие Чимина затаить дыхание. Чимин не может сдержать рваный вдох, его пальцы сильнее сжимаются в волосах Чонгука от того, как каждое прикосновение сводит с ума, тянет за собой всё глубже в эту бездну ощущений. Он выгибается навстречу, давая понять, что хочет большего, что готов. — Ты так откликаешься на меня… Чимин, — голос низкий, проникающий прямо под кожу, заставляющий всё внутри сжиматься от ожидания. Чимин срывается на тихий, протяжный стон, закрывая глаза. Чон обильно смачивает пальцы слюной и возвращает их к сжатому отверстию, смазывая неторопливо, одним проникает медленно внутрь и двигается осторожно. Его рука движется размеренно, подготавливая, разогревая, растягивая плотные мышцы. Мужчина щедро использует свою слюну. Не лучшее решение, но в данный момент они имеют только это. Чимин дрожит, выгибается и ловит ртом воздух, жадно впитывая каждый новый всплеск удовольствия. — Расслабься, родной, — сипло шепчет Гук, обхватывая Чимина крепче, погружаясь в ощущение их близости, в накалённый воздух между ними. — Позволь мне почувствовать тебя и не навредить. Чимина одномоментно накрывает волна сладко-болезненного напряжения, растекающегося по всему телу. Тепло собирается внизу живота, заставляя его дрожать от предвкушения. — Чонгук... — его голос срывается, дыхание задерживается в глотке, а мир вокруг исчезает. Парня накрывает бьющим по телу оргазмом так неожиданно и резко, так мощно и сладко. Тело содрогается в экстазе, когда он бурно кончает прямо в горячий чонов рот. Чонгук жадно принимает его горячую, сладковатую сперму, не отстраняясь ни на миллиметр, а лишь сильнее прижимая член Чимина языком, не позволяя ему ускользнуть, продлевая тем самым удовольствие. Чон медленно отстраняется, не теряя зрительного контакта, его тёмные глаза сверкают и в них читается не меньше, чем одержимость, голод, неприкрытая любовь. Он медленно облизывает губы, запоминая вкус, оставленный Чимином, и сипло выдыхает: — Мой самый сладкий мальчик… Чонгук проводит ладонями по его бёдрам и поднимается на ноги, прижимаясь всем телом и впиваясь в губы Пака новым, ещё более жадным поцелуем, давая понять, что это ещё не конец. Мужчина расстёгивает пуговицу и молнию своих брюк, одним рывком вниз снимая те до колен и выпуская из плена плотной ткани свой болезненно изнывающий член. Он крепко обхватывает Чимина за талию, легко поднимая того на руки, заставляя обвить ногами свои бёдра. Их взгляды не отрываются друг от друга. Чонгук сильнее прижимает Чимина к себе, ладонями оглаживает его спину, спускаясь вниз, к округлым ягодицам. Пальцы сжимаются на мягкой плоти, разводя половинки. Чимин цепляется за крепкие плечи, горячо дыша в шею Гука, а затем чувствует, как Чонгук упирается влажной, липкой от естественной смазки головкой к его входу и не останавливаясь, медленно, туго и слегка больно, но входит в него сначала на половину и замирает внутри, даёт немного времени им обоим привыкнуть к ощущениям тесноты и наполненности, а затем толкается глубже и входит сразу на всю длину. Губы Чимина раскрываются в беззвучном вскрике, тело выгибается навстречу и жар накрывает их с головой, переплетая в одно целое. Чонгук замирает на мгновение, давая Чимину ещё немного времени привыкнуть к размеру, сдерживая дрожь от переполняющих ощущений, а затем начинает медленно двигаться, наслаждаясь каждым мгновением близости. Чон шепчет парню прямо в губы, ласково, обволакивающе: — Расслабься, сладкий мой, вдыхай глубже… Ты идеальный для меня, моя прелесть. — Его голос низкий, чуть сиплый, полный нежности и желания. Чон гладит Чимина по спине, успокаивая, проходит пальцами вдоль позвоночника и ловит кончиками его дрожь, его учащённое дыхание. — Ты такой красивый… Такой тёплый, мой Чимин. Я хочу чувствовать тебя, хочу, чтобы ты знал, как сильно я тебя люблю. — Он двигается глубже, периодически замирая на короткие мгновения. Хочет ещё больше почувствовать, — Мой идеальный… мой родной… ты создан для меня… — Чонгук целует брюнета в висок и всё шепчет и шепчет, проводя ладонью по изгибам тела. Чимин дрожит во власти крепких рук, пальцами сжимая чужие плечи до красных отметин, ногтями царапая и оставляя красные полосы на коже, но ни одного из них сейчас это не беспокоит; оба задыхаются от чувств, от тесноты и наполненности, от обжигающего пламени, что накрывает их с головой, превращая в тлеющие угольки. — Чонгук… — голос Чимина срывается на стон, глаза затуманены пеленой страсти, а чувственные губы слегка приоткрыты. — Боже… я… я твой… всегда твой… — Ноги сильнее сжимают талию Чонгука и он, насколько возможно, подается навстречу каждому толчку, впитывает в себя всю его любовь, всю страсть, — Никогда… не отпускай меня… — Ловит губы Чонгука в отчаянном поцелуе, жадно, глубоко, чувствуя, как дыхание сплетается в один вихрь. — Мне нужен только ты… только ты, Чонгук… Не отпускай меня... Темп ускоряется, движения становятся прерывистыми, наполненными первобытным желанием. Изначальная боль отступила полностью, уступая место чистому удовольствию, и Чимин теряет себя во времени и пространстве — есть только этот момент, только они двое, горящие в одном огне. И когда накрывает новая волна предоргазма, Чимин не сдерживается, громкий, откровенный стон срывается с губ, а тело выгибается в последнем порыве и он кончает второй раз, пачкая их животы своим горячим семенем, расслабляясь и полностью падая в крепкие объятия Чонгука. Чонгук тоже теряет над собой контроль, прижимая обмякшее тело Чимина ближе, зарываясь лицом в шею. Последние движения, дрожь, глухой стон — и Чон растворяется в этом моменте, в Чимине, в их общем безумии. Несколько мгновений они просто дышат, не размыкая рук и Чонгук не спешит отпускать от себя свой комочек счастья. Сердца наконец-то колотятся в унисон, их тела горячи от пережитого. Чонгук мягко целует Чимина в висок, пальцами выводя узоры на его спине. — Я люблю тебя, — шепчет он. Чимин улыбается сквозь усталость: — И я тебя… всегда.