Одна стена на двоих

Глава 7

Утро в квартире Чонгука выдалось тихим, почти сонным. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался мягкий свет, играя на обнаженных телах. Чимин первым чуть пошевелился, распахивая глаза, и первое, что он почувствовал — тепло рядом. Чонгук спал, расслабленный, с рукой, неосознанно сжимающей бедро Чимина. Чимин улыбнулся, осторожно касаясь пальцами темных прядей на затылке Чонгука. Неужели это правда? Он провел языком по губам, все еще помня вкус прошедшей ночи, и ощущение Чонгука внутри себя заставило его сердце пропустить удар. — Ты уже не спишь? — голос Чона прозвучал хрипло, пропитанный утренней теплотой. — Почти проснулся. — выдохнул Пак, прижимаясь к Чонгуку ближе. Тот улыбнулся, лениво поглаживая его спину: — Хочешь позавтракать? — предложил мужчина, поцеловав парня в висок. Чимин кивнул, соглашаясь на предложение. Они нехотя выбрались из постели, наскоро натянув на себя одежду, и направились на кухню. Чонгук поставил вариться кофе, а Чимин присел на табурет, наблюдая за ним. — Что будет дальше, Чонгук? — вдруг спросил Чимин, перебирая пальцами край своей футболки. Чонгук задержался на мгновение, прежде чем ответить, потому что внутри всё закручивается в безжалостный вихрь, разрывая его на клочья. Все дороги, по которым Чонгук бродил последние недели, сводятся в одну точку: вопрос «что дальше?». И этот логичный вопрос обнажает не просто сложившуюся ситуацию, а его самого. Чон слишком долго тащил на себе тяжесть двойной жизни, слишком долго жёг себя на огне скрытых желаний, заставляя совесть и страх истончаться до прозрачности. Внутри давно идёт изнуряющее противостояние между глубоко укоренённой привычкой жить правильно и всепоглощающей тягой туда, где бьётся настоящий, живой импульс его сердца. Чонгук устал. Устал врать, устал раскалывать себя на две половины, устал надеяться, что всё само успокоится. Но рядом с Чимином, в этом тёплом, тихом утре, где ещё слышится отголосок ночной близости — он вдруг ясно понимает, что больше не может позволить себе нерешительность. Он держит в руках слишком хрупкое счастье, чтобы вновь спрятать его под тяжёлым одеялом обязательств. Чонгук знает: если продолжит цепляться за удобную ложь, потеряет самого ценного человека в своей жизни, которого только что приобрёл, того, кого уже позволил себе полюбить. И это осознание пронзает холодом, да только не от одной лишь угрозы разоблачения его лжи женой, а всепоглощающим страхом жизни без Чимина. Гук понимает, что пора перестать бояться собственной правды, пора выпрямиться, назвать вещи своими именами и взять ответственность за последствия. Ему нет оправдания, но честность должна стать единственным способом перестать тонуть и наконец выбрать того, кто стал его настоящим ритмом и успокоением. — Я хочу быть только с тобой, Чимин. Но я не могу решить все одним моментом. Мне нужно выбрать подходящее время, чтобы рассказать всё Сохён и чтобы тебя это никак не коснулось. — Мужчина провел рукой по лицу, тяжело выдыхая. — Я знаю. Я не давлю на тебя, просто… мне важно услышать... Чонгук видит в глазах Чимина тень усталости и болезненной грусти. Он ненавидит себя за это. Презирает за то, что вынуждает этого светлого, яркого и до дрожи любимого человека ощущать этот горький вкус печали от ситуации, в которую Чонгук их всех втянул. Он встаёт с места и подходит к парню, положив ладони ему на плечи, мягко поглаживая в успокаивающем жесте. — Я с тобой, мой родной. Только с тобой, Чимин. — Чонгук наклоняется и нежно целует парня в висок, прикасается к горячей коже губами и прикрывает на секунду глаза от ощущения тепла, что сиесекундно разливается по венам. — Прошу, поверь мне, и дай ещё немного времени, чтобы решить вопрос с Сохён. Я знаю, что ты устал, мой хороший, и мне очень плохо от того, что я вынуждаю тебя чувствовать неуверенность. Я, блять, чувствую себя куском дерьма из-за этого. Но я не могу просто выставить её за порог. Это так не делается. Мне нужно будет решить много вопросов с этим, прежде чем... Позволишь мне всё сделать правильно? Чонгук не успевает договорить, а Чимин ничего не успевает уловить из сказанного Чонгуком и ответить ему, потому что в следующий момент их мир рушится от громкого, яростного стука в дверь. Чимин напрягается и резко выпрямляется на табурете: — Это… она?.. Чонгук бросает взгляд в сторону прихожей, прислушиваясь, а потом качает головой. — Нет. Это не ко мне. Это в твою квартиру. Чимин моргает, осознавая, что его телефон лежит дома, а он должен был встретиться с Тэхёном и Хосоком. — Черт… — он вскакивает, нервно кусая губу. — Я забыл. Это мои друзья. Они, наверное, с ума сходят, что я не отвечаю. — Пойдем, откроем. — Чонгук легонько касается его руки. Чимин нервно кивает и они вместе выходят в прихожую. Настойчивый и громкий стук повторяется, Чимин глубоко вдыхает, кладет ладонь на ручку двери и открывает, осторожно выглядывая в подъезд. Чон остается внутри, наблюдая за ним с порога и провожая парня молчаливым взглядом. Чимин делает шаг на лестничную площадку и, как ни в чем не бывало, неспешно идёт к своей квартире. — Э-э… Чимин? Он резко замирает и глядит на то, как ошарашенно на него уставились Тэхён и Хосок. Их взгляды метнулись от друга к двери Чонгука, откуда тот только что вышел. — Мы что, ошиблись дверью? — Тэхён сморщил нос, явно пытаясь сообразить, что происходит. — Ты… переехал? — Хосок выглядел не менее удивленным. — Чего?! Нет, конечно, — Чимин заставил себя усмехнуться и быстро направился к своей квартире. Тэхён переглянулся с Хосоком, прежде чем кивнуть на соседнюю дверь. — Тогда какого черта ты выходишь из чужой квартиры? — Я… Эм… — Чимин поспешно вставил ключ в замочную скважину и распахнул свою дверь. — Долго объяснять! Давайте зайдем? — Ага. Давай-давай. Нам очень интересно послушать. Парни вошли внутрь и Хосок тут же прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Ладно, выкладывай. Ты что, замутил с женой соседа? Чимин поперхнулся и едва не споткнулся на ровном месте. — С кем?! — Он округлил глаза. — Ну а что? Ты выходишь из их квартиры на рассвете, весь такой… — Тэхён обвел его красноречивым взглядом, — ...довольный. — Нет, конечно! — Чимин внутренне запаниковал. — Хмм… — Хосок задумчиво потер подбородок. — А может, не с женой, а с её мужем? — Чего?! С ума сошел что ли? — Ого, да ты покраснел. — Я не краснел! — Чимин быстро отвернулся. — Короче!.. И всё это было бы до тупого смешно, если бы не было так "вовремя". Чимин на самом деле очень любит своих друзей, они для него почти как семья, та самая опора, которая всегда поможет удержать баланс и получить поддержку. Их компания всегда была достаточно шумная, где-то неуклюже назойливая, но неизменно самая верная. Парни умеют и поддеть, умеют вывести на чистую воду, умеют подколоть так, что у любого другого бы терпение лопнуло, но не у Чимина. Он привык к их юмору, сам шутит с ними первым, умеет задирать их без пощады, потому что между ними нет ничего токсичного, только настоящая дружеская близость. Но сегодня — не тот день. Сегодня их фирменные шуточки бьют по больному, и дело не в том, что ребята переходят границы, нет. Просто Чимин слишком глубоко внутри этой тайны, слишком пропитан чувствами к Чонгуку, которые невозможно вписать в формат «посмеялись и забыли». Он едва держит лицо, едва удерживает дыхание, чтобы не выдать себя в первую секунду. Чимин и так балансирует на грани между счастьем, которое почти разрывает грудную клетку, и страхом, который хлещет холодной волной от одной мысли, что кто-то узнает их тайну раньше времени. Пак не может позволить сейчас друзьям даже случайно коснуться того, что происходит в его личной жизни, ведь это не просто «личное», а это всё, что у него сейчас есть. И это касается не только самого Чимина, а ещё и Чонгука, Сохён. В этой непростой ситуации существует разорванная ткань морали, которую парень и сам пока не знает, как удержать в руках. Он не имеет права распахнуть дверь в это событие, даже перед самыми близкими. Просто сейчас нужно удержать дистанцию, хотя бы до того момента, когда мир вокруг перестанет так опасно шататься под ногами. Хосок усмехнулся: — Ты просто мастер ухода от неудобных тем, Мини. — Давай так, мы оставим тебя в покое, если ты пойдешь с нами гулять, — подмигнул Тэхён. — Дайте мне минут двадцать, приму душ и переоденусь. — Мы подождем, — заявил Хосок и развалился на диване, подкладывая под голову маленькую декоративную подушку. — Да-да, не торопись, интриган, — Тэхён ухмыльнулся и картинно поиграл бровями. — У нас куча времени, чтобы обсудить твое утреннее приключение. Чимин закатил глаза и ретировался в ванную, надеясь, что за это время друзья успеют забыть свои вопросы и усмирят любопытство. Он захлопнул за собой дверь и тут же прислонился к ней спиной, прикрывая глаза. Сердце колотилось так, словно он только что избежал неминуемой катастрофы. Черт…. Пак медленно выдохнул, пытаясь собраться с мыслями, открыл глаза и взглянул на свое отражение в зеркале: на щеках пестрит ярким розовым румянец, лёгкая припухлость на губах, красные отметины на шее… Взгляд неосознанно скользнул ниже, туда, где кожа на груди и бедрах все еще хранила следы прошедшей ночи. Тело мгновенно вспыхнуло от воспоминаний и он с силой встряхнул головой: соберись, тряпка. Не время расклеиваться! Пак избавил себя от одежды в несколько быстрых движений и включил душ, становясь под струи. Поток теплой воды обрушился на плечи, но даже он не мог смыть те флэшбэки и фантомные ощущения от воспоминаний о том, что происходило между ним и Чонгуком минувшей ночью, а главное — он не хотел от этого избавляться. Да, в этот момент своей жизни парень остаётся один на один со своей правдой, но такой до боли настоящей, земной, пусть и несовершенной. Брюнет ясно понимает, что всё вокруг него сейчас слишком хрупко, зыбко, противоречиво, и всё же единственное, чего он хочет, — снова оказаться рядом с Чонгуком, согреваться в тепле его рук, быть в его мире, где тепло кожи, ровное дыхание и крепкие объятия дают ощущение принадлежности, которое невозможно ни придумать, ни выпросить, ни заменить чем-то другим. Его тянет к Чону так же естественно, как тянется к свету тот, кто долго блуждал в тени. Чимин понимает, что ждать будет нелегко, что эта отсрочка щемит изнутри, растягивает нервы в тонкую струну и делает каждый час разлуки почти мучительным. Но в то же время осознаёт, что Чонгуку нужно это время, чтобы распутать всё, что тот сам же узлом и завязал; нужно время, чтобы подобрать слова, определить действия и решения, которые не превратят жизнь Сохён в пепел из-за его собственной ошибки. Во всяком случае постараться сделать всё настолько менее болезненно, насколько это возможно. А это вообще возможно? Чимин не закрывает глаза на то, что произошло, не пытается оправдать ни Чонгука, ни себя, потому что оправданиям здесь не место, здесь есть только люди, их слабости, их чувства и их последствия. Он понимает цену случившемуся, несоизмеримую ни с чем цену чужой боли, и именно поэтому не требует от Чонгука резких и быстрых решений. Чимин позволяет себе верить. Верить в то, что Чонгук говорит правду, что его действия по отношению к самому Чимину последуют за словами, что выбор Чона уже сделан, просто ещё недооформлен. И эта вера не наивная, не глупая, не слепая и не удобная. Она именно та, что родилась не просто из слов, а из честности, которую они двое открыли друг в друге, из той внутренней ясности, что приходит, когда понимаешь, что связь, возникшая между вами, не укладывается ни во временные рамки, ни в условности, ни в страхи. Чимин принимает случившееся, а это значит, что теперь он может лишь довериться мужчине, которого сам для себя уже признал своим. Довериться и не мешать, дать Чонгуку возможность и время сделать то, что тому предстоит сделать: поставить точку там, где она давно назрела и открыть для себя возможность жить честно. И Чимин будет ждать ровно столько, сколько понадобится. Он вздохнул и уткнулся лбом в прохладную плитку, выныривая из задумчивости.

***

Чонгук сидел в гостиной, рассеянно уставившись в экран телевизора. Картинка мелькала перед глазами, но он ничего не видел и не слышал. Мысли были только о Чимине. С того момента, как он закрыл за ним дверь, мужчину не покидало это странное ощущение… То ли пустоты, то ли острой, тянущей тоски. Чон знал, что увидит его снова, но все равно внутри что-то свербило и не позволяло свободно дышать. На улице уже сгущались сумерки, когда он услышал, как щёлкнул замок входной двери. Чонгук машинально выпрямился, проводя ладонями по лицу, стараясь стереть с себя все, что выдавало его нестабильное состояние. Звук шагов раздался совсем поблизости, а затем Гук услышал знакомый голос: — Я дома. — Привет, — отозвался он, не отрывая взгляда от экрана. Сохён появилась в дверном проёме и выглядела немного уставшей, но все такой же безупречной: аккуратно уложенные волосы, строгий брючный костюм, и запах... от нее пахло чем-то дорогим и холодным. — Ты что, весь день дома провел? — с легкой улыбкой спросила она, подходя ближе. — Утром сходил в спортзал, а после был дома. Сохён присела рядом на диван и склонила голову мужу на плечо. — Я так устала… — почти простонала она, прижимаясь к нему. Чонгук сжал губы, не зная, что должен сказать. Раньше в такие моменты он легко бы обнял ее, поцеловал в макушку, спросил бы, как прошел день. Но теперь это казалось фальшивым и невозможным. Ее ладонь легла Чону на грудь, пальцы нежно прошлись по ткани футболки, очерчивая рельеф. Девушка медленно повернулась к нему и, не дожидаясь первого шага от мужа, потянулась за поцелуем. И хрен знает как и почему, но он позволил. Не мог же вот так просто взять и оттолкнуть её, или сразу в лоб признанием швырнуть о своей измене и том, что ничего не испытывает к ней, кроме удушающего чувства долга. Сухо, без особого энтузиазма ответил на этот поцелуй, но Сохён этого, кажется, даже не заметила. Ее губы были мягкие, движения знакомые… но внутри у Чонгука не было ни-че-го. Никакого тепла, никакого желания, только мысль о том, что это неправильно. Сохён отстранилась от мужчины и присела на край дивана, вытянув ноги и разминая плечи. — Я закажу ужин, хорошо? — спросила она, потянувшись за телефоном. — Да, закажи что-нибудь на свой вкус, — коротко ответил Чонгук, поднимаясь с места. — Я пойду в душ. Девушка кивнула, уже прокручивая в голове варианты блюд, а Чонгук ушел в ванную, давая себе ещё немного времени побыть в тишине и спокойствии, прежде чем он кинет бомбу и окажется в эпицентре взрыва. Сохён, сделав заказ к ужину из своего любимого ресторанчика, лениво потянулась, расслабляя тело и направилась в спальню, окончательно желая стряхнуть с плеч напряжение прошедшего дня. В комнате было полутемно, только мягкий свет торшера разгонял наступившие сумерки. Она с легкостью сбросила пиджак и аккуратно повесила его в шкаф, затем расстегнула блузку, позволяя ткани медленно соскользнуть с плеч, следом избавилась от узких брюк. Оставшись в нижнем белье, легко провела ладонями по телу, наслаждаясь ощущением свободы. Длинный день отступил, оставив после себя лёгкую усталость, но вместе с ней в теле загоралась другая потребность. Она соскучилась по ласке от своего мужчины и её тело неистово требовало внимания. Когда она расстегнула застежку бюстгальтера и позволила ему упасть на кровать, губы тронула легкая, игривая улыбка. Взгляд скользнул в сторону ванной, откуда уже доносился приглушенный шум воды и мысли о муже стали более четкими и плотными. Они не виделись сутки, сексом не занимались ещё дольше, но сейчас, когда он был всего в нескольких шагах, желание сблизиться стало для Сохён почти осязаемым. Сняв последние элементы одежды, девушка провела рукой по плоскому животу и тонко простонав в предвкушении, направилась в ванную. Теплый пар обволакивал пространство, запотевшие стекла скрывали точёную и крепкую фигуру Чонгука, сквозь мутное стекло она видела очертания его тела, движения его рук и то, как вода стекала по сильной спине и широким плечам. Сохён прикусила губу, ощущая, как ее желание оказаться в объятиях мужа только растет. Осторожно открыв дверцу душевой кабины, она шагнула внутрь и горячая вода тут же коснулась ее кожи, вызывая приятную дрожь. Двинувшись вперёд, не колеблясь, она встала за его спиной и обвила руками чонгуков торс, прижимаясь всем телом к его влажной, горячей спине. Чон вздрогнул от этого прикосновения и тело прошибло неприятной, холодной дрожью, и вовсе не потому, что он не ожидал её здесь. Гук услышал её шаги еще раньше, чем она оказалась с ним в одной кабине, почувствовал движение воздуха, ещё когда она только открывала дверь. Его пробрало до костей, потому что от этого прикосновения стало мучительно дискомфортно. Сейчас всё ощущалось не так, как раньше, не так, как бывает между двумя влюблёнными даже после самой недолгой разлуки, когда жажда друг по другу вырывается наружу и превращается в пламя. Сейчас Чон чувствовал её так, словно нечто постороннее коснулось его кожи, словно этот контакт был неправильным и чуждым. По факту, теперь так оно и было. Чон закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки, потому что его тело полностью отказывалось реагировать на жену так, как это было раньше и как ей того нужно. Сохён скользнула ладонями по его груди, очертила пальцами обтянутые кожей рёбра и смело повела руки вниз, задержавшись раскрытыми ладонями у низа живота. Влажные волосы прилипли к её коже, капли воды стекали по шее и плечам, и если бы не тот факт, что внутри у Чонгука поселился совершенно другой, невыносимо сейчас нужный, до дрожи желанный человек, от мысли о котором трепетное тепло тягучей патокой растекается по венам, то можно было бы сказать, что девушка выглядит до безумия сексуально. — Я скучала по тебе, — ее голос был низким, почти мурлыкающим. Чонгук глубоко вдохнул. Все внутри сжималось от отвращения к самому себе. Он должен был хотеть ее, ведь она была его женой. И еще пару недель назад, наверное, он бы ответил ей так же. Но теперь все изменилось и каждое прикосновение, каждый поцелуй вспоминались ему не с ней. Теперь его кожа помнила руки другого человека, в голове звучал другой голос, а в лёгкие хотелось до дрожи вдыхать аромат не её тела. Чонгук сжал кулаки, вдыхая горячий пар и буквально силой заставил себя не отстраниться от неё грубо. Сохён медленно проводила пальцами по его животу, касаясь чуть ниже пупка, словно невзначай проверяя, насколько он откликнется на её действия. Дыхание девушки горячим облаком касалось его спины, губы почти касались влажной кожи и конечно же Чонгук понимал, чего она хочет. Раньше он бы ответил ей без колебаний, но сейчас он не мог этого сделать. Не хотел. Гук с трудом сглотнул скопившуюся слюну и развернулся к ней лицом, приподнял подбородок кончиками пальцев и мягко коснулся большим её щеки. Гук смотрит в её глаза и понимает, что скажи он любое неправильно подобранное слово сейчас и всё, что было для Сохён привычной жизнью — рухнет прямо на этот кафель и разобьётся в дребезги прям посреди горячего пара и той телесной близости, которую она ждёт, но которую Чон больше не способен ей дать. Он из последних сил удерживает себя от того, чтобы не отстраниться резче, чем нужно, потому что, конечно же, она этого не заслуживает, ни этой холодности, ни той правды, которую он обязан открыть в самой уродливой её форме. И в то же время мужчина понимает, что правда всё равно неизбежно прорвётся наружу, потому что он уже принял решение, внутри себя он уже единолично вышел из этих отношений. Именно поэтому он сейчас так осторожен, пытаясь удержаться на грани между необходимостью сказать правду прямо здесь и сейчас и способностью донести её по-человечески, подготовив для для этого необходимую почву. Он знает, что через пару недель для них обоих по-настоящему всё изменится, как только он решит несколько вопросов, касающихся общей недвижимости и юридических моментов, с этим связанных. Чонгук больше не может откладывать то, что должен был сделать уже давно. Он понимает, что ещё несколько недель молчания уже ничего не решат и не изменят, перед окончательным разрушением уже не сделают хуже. Но он должен прийти с этим разговором к жене не с виной и паникой, а с честностью взрослого человека, который готов отвечать за свои поступки, хотя и понимает, что материальная часть вопроса (в пользу Сохён) который так или иначе возникнет в итоге, мало чем сможет помочь ей принять ту правду, которую он вынужден будет ей открыть. Истина от этого не изменится, просто Чонгук хочет о ней сказать в момент, когда всё для их дальнейшего проживания по-отдельности будет готово и когда Сохён, как Чонгук надеется, сможет его услышать. — Прости, я немного устал. Сегодня много занимался в зале. Сохён медленно отстранилась, чувствуя, как неприятно в один момент внутри всё стягивается жгучим узлом от того, что он снова её отвергает. Чонгук видел, как её глаза тут же потемнели от разочарования, но был бессилен что-то сделать из того, чего от него сейчас ожидают. — Устал? — переспросила она, склонив голову. Чонгук кивнул, а Сохён внимательно всмотрелась в его лицо, пытаясь прочитать что-то ещё между строк. Пауза между ними затягивалась от того, что Чонгук, видимо, вовсе не спешил с ответом, и она, стоя почти так же вплотную, резко взяла мужа за руку, но тут же нахмурилась. Ее взгляд скользнул по его запястью и по красным, отчётливо вырисовавшимся следам на коже. — Это ещё что такое? Чонгук на долю секунды застыл. Проклятье. В голове лихорадочно замелькали варианты того, что же он может ответить. — Поцарапался, — быстро соврал он первое, что пришло в голову, поспешно убирая руку. — Гантелями в зале. — Гантелями? — в голосе девушки прозвучали сомнение и раздражение. — Ну да. Металлические края. Я невнимательно схватился. — В последнее время ты слишком невнимательный, Гук. Ты изменился, — произнесла она тихо, в упор глядя ему в глаза. — Твой взгляд, твои привычки... Ты стал каким-то... холодным. — Просто устал и всё. — Выдавил из себя Чонгук и сжал челюсти. Он понимал, что всё, что он сейчас говорит и делает — выглядит слишком нелепо и слишком глупо, но в данный момент это единственное, на что он способен. Немного времени на решение юридических вопросов — и больше никому из них не придётся возиться в этом дерьме, которое сам Чонгук и развёл. — Нет, не всё, — резко возразила она. — Я не дура, Чонгук. Что с тобой происходит? Если это всё от усталости, если у тебя какие-то проблемы на работе — тогда возьми отпуск, отдохни и приди в чувства. Меня совершенно не устраивает такое твоё состояние и поведение. Мы почти не разговариваем, никуда не ходим, не занимаемся сексом, вообще не бываем рядом. Ты даже не целуешь меня. Если причина во мне, то так и скажи. В воздухе повисло напряженное молчание. Чонгук почувствовал, как раздражение вперемешку с чувством стыда поднимается в нем волной цунами. Он не хотел этого разговора сейчас. Ему нужно ещё несколько недель, чтобы всё подготовить для неё и для той правды, которую она думает, что хочет услышать. Чонгук провёл ладонями по лицу, шумно выдыхая, и не смотря на нарастающее напряжение, не пытаясь сгладить ничего, всё же отступил назад, выходя из кабины душа. — Я пойду. Сохён стояла почти не двигаясь и смотрела, как он заворачивается в полотенце, повернувшись спиной и не бросая на нее даже взгляда. Где-то глубоко внутри неё жгучей кислотой разъедала обида. Но она не будет устраивать истерику и добиваться его внимания, жуя сопли. Лучше сходит завтра на шоппинг и избавит его счёт от кругленькой суммы.

***

Чонгук продолжает вариться в этом безумном котле следующие несколько дней: дом, Сохён, Чимин, его квартира и снова дом. Работа, быт, Чимин, Чимин, Чимин. Всё его существование превратилось в бесконечный цикл, из которого, казалось, нет выхода. Его разрывало на части от хаоса, царившего как внутри, так и снаружи. Юридическая сторона вопроса по разделу имущества, точнее подготовка документов к нему и параллельная подготовка документов на расторжение брака, изрядно затянулись, так как Чон решил заняться этим самостоятельно, но не учёл того, что помимо личных вопросов и дел, у него есть ещё и работа, и обязанности перед клиентами. Он всё чаще стал задерживаться в офисе, а Сохён, казалось, уже успела привыкнуть к его ненормированному графику, к поздним возвращениям и к усталому молчанию. Но правда теперь была не только в том, что его затянули работа и решение личных вопросов, теперь он на ежедневной основе не мог отказать себе в том, чтобы по возвращении с работы — входить не в ту дверь, за которой ждала Сохён, а туда, где он сам хотел быть и где среди всего этого пиздеца мог ощутить, хоть и не надолго, чувство комфорта, лёгкости и умиротворяющего спокойствия в любимых, шоколадного цвета глазах Чимина, в его яркой улыбке и в горячем теле под ним. Каждый вечер, прежде чем переступить порог своей квартиры, где всё внутри давно стало чужим, безвкусным и лишённым смысла, Чонгук неизменно сворачивал к двери Чимина, к единственному месту, где его нервная система переставала жить в режиме аварийного сигнала, он рефлекторно шёл туда, где тело приходило в состояние покоя, не сдавленного ощущением долга, не изъеденного усталостью, не пропитанного виной. Гук входил в квартиру Чимина и у него будто расправлялись внутренние крылья, расширялась грудная клетка, уходило ощущение удушья, которое без конца преследовало его дома. Эти несколько часов были для обоих необходимостью и единственной возможностью не умереть морально. Чонгук позволял себе раствориться рядом с Чимином буквально: отпускать напряжение в мышцах, переставать держать спину прямой, контролировать взгляд и дыхание. А Чимин смотрел на него так, как, казалось, не смотрел никто до этого. Столько теплоты во взгляде, яркого смеха, мягких прикосновений, сладких, как клубничный джем поцелуев, что Чонгук невольно влюблялся с каждой проведённой минутой рядом — всё сильнее и неотвратимее. Между ними была тихая, глубокая, человеческая близость, которая не требовала играть роли или что-то друг другу доказывать. Поэтому Чонгук задерживался с ним столько, сколько было возможным, иногда даже чуть дольше, чем мог себе позволить, потому что Чимин тихим шёпотом просил не уходить. В его взгляде чувствовалась такая искренняя потребность, что у Чона ломался весь его внутренний каркас, и тогда он сам боялся уйти и оставить свой комочек счастья одного, ведь Чонгук и сам находил в нём свой собственный покой. В такие моменты Чимин засыпал на его груди и был таким горячим, доверчивым и открытым, что хотелось впитать его в себя и не отпускать ни на минуту. Брюнет вцеплялся тонкими пальцами в кожу или ткань рубашки, словно инстинктивно пытаясь удержать мужчину рядом ещё хоть ненадолго, и каждый раз, когда Чонгук чувствовал этот отчаянный захват тонких пальцев на себе, внутри него всё рушилось: Гук понимал, что ранит этого человека просто фактом того, что должен встать и уйти. И всё равно вставал и уходил, потому что пока ещё не мог остаться на совсем. Уходил тихонько, осторожно, с болью внутри, от которой жгло и выворачивало наизнанку, но которую не смел показывать. Медленно наклонялся и целовал Чимина в лоб, касаясь нежно пальцами его теплой, розовой щеки, и поправляя одеяло — уходил туда, куда вовсе не хотелось, но туда, где его так же ждут, как и прежде и где всё ещё называют мужем. Сохён страдала и Чон видел это в каждом её молчании и действии, в каждом вопросе и каждой провальной попытке приблизиться. Её обида распирала пространство их квартиры так же, как его собственное отвращение к роли, которую он продолжал играть, распирало его изнутри. И именно это делало всё ещё тяжелее, ведь Чонгуку небыло за что ненавидеть её или презирать. Девушка не виновата в том, что Гук прожил столько лет не своей жизнью в паре с ней, не заслуживала презрения или демонстративной холодности. И поэтому он был мягким и осторожным с ней настолько, насколько мог, хотя внутри уже вовсе не оставалось места для неё. Но ответственность всё же никуда не делась и именно она сейчас держала мужчину в этом состоянии раздрая. Обычная ответственность за женщину, с которой он прожил почти десятилетие, за её финансовую безопасность и за то, чтобы в попытке освободить себя, он не раздавил её полностью. От того не мог и Чимину отдать себя полностью, пока не закончит всё бумажные дела до конца. И от этого всего Чонгук буквально сходил с ума. Он знал и понимал, как сильно Чимин ждёт его, видел, как тот верит, и именно поэтому спешил, насколько было возможно. В один из таких вечеров, обдумывая свои последние шаги, Чону пришла в голову идея: на несколько дней убрать Сохён с линии огня, чтобы не держать её под боком, пока он заканчивает последние приготовления к разводу и чтобы хоть на сотую долю выдохнуть, сосредоточиться и сделать всё правильно и окончательно. Впервые за всё это время у Чонгука появилось ощущение, что он действительно близок к выходу из этого адского круга. Но за него всё решает случай...

***

В этот вечер Чонгук был вынужден вернуться с работы именно домой, не заходя к Чимину даже на несколько минут. Квартира сияла тёплым светом, наполняясь смехом, разговорами и лёгким звоном бокалов. Воздух был пропитан тонкими ароматами духов, праздничного ужина и дорогого алкоголя. В центре внимания сегодня как раз таки и была Сохён, виновница торжества. Она выглядела безупречно: струящееся чёрное платье, подчёркивающее тонкий изгиб талии, лёгкие локоны, небрежно падающие на обнажённые плечи, губы, окрашенные в глубокий винный оттенок. Девушка улыбалась широко и ярко, от неё исходило тепло и уверенность хозяйки вечера и просто женщины, которая знает себе цену, несмотря даже на ту холодность, что сейчас царила между ней и Чонгуком. Чон наблюдал за ней, лениво помешивая лёд в своём бокале, хотя мысленно находился не здесь. Он не был чужаком в этой обстановке и совсем недавно, возможно, сам чувствовал бы себя частью этой картинки, но сейчас смотрел на жену со стороны, как сквозь толстое стекло, отделяющее его от всей этой иллюзии. — Эй, Чонгук, ты с нами вообще? Совсем притих, – голос Джина выдернул его из мыслей. Чонгук встряхнулся и перевёл взгляд на друзей. Джин с лёгкой ухмылкой наблюдал за ним, рядом с ним сидела Миён, изящно держащая бокал с вином. Намджун, устроившийся по соседству, лениво растянулся в кресле. — Конечно, с вами. О чём речь? – Чонгук изобразил расслабленную улыбку. — Просто много работы, вот и задумался. Всё в порядке. Джин понимающе кивнул, но по его взгляду было ясно, что он не купился на это оправдание. За столом продолжался разговор. Подруги Сохён оживлённо обсуждали последние новости, Миён что-то тихо шептала Джину, который изредка усмехался, а Намджун бросал на Чонгука внимательные взгляды, явно считывая его состояние. После того откровенного разговора они больше не обсуждали личную жизнь Чонгука, хотя Намджун и не оставлял попытки несколько раз в телефонном режиме всё же прописочить друга и наставить на путь истинный, поторопить того с решением вопроса и не затягивать себе удавку на шее ещё туже, чем уже есть. Чонгук лишь отмалчивался и уверял друга, что всё под контролем, не желая больше ничего обсуждать. Вечер продолжался, разговоры друзей за столом глухо растворялись в тихой музыке, что фоном струилась из колонок. Сохён вдруг хлопнула в ладоши, привлекая внимание гостей. — Ну что, я готова принимать подарки! – её глаза сверкнули ожиданием, а улыбка украсила яркие губы. Гости принялись дарить ей небольшие презенты, девушка мило благодарила каждого, пока Чонгук не поднялся с дивана. — И от меня тоже есть кое-что. — Он протянул ей небольшую коробочку и Сохён с любопытством разорвала упаковку, доставая оттуда конверт. На секунду её лицо отразило замешательство, но стоило ей прочитать содержимое, как её губы расплылись в широкой улыбке. — Ты серьёзно?! – она воскликнула, подняв на него сияющий взгляд. – Ты подарил мне поездку на острова?! — Ты давно об этом мечтала. — Боже, Гуки, я так счастлива! – она подошла к нему, крепко стиснув руки на шее и чмокнула в губы. Чонгук ответил на поцелуй машинально и сразу на полшага отстранился, — Когда мы вылетаем? Он выдержал короткую паузу, прежде чем спокойно ответить: — Ты вылетаешь через неделю. — Я? - Сохён нахмурилась. — Я не могу, Сохён, у меня работа. Я подумал, что возможно ты возьмёшь с собой Миён. Вы же давно хотели устроить девичник? Настроение в комнате изменилось, как по щелчку пальцев. Лёгкость улетучилась, уступая место напряжённой тишине и кажется, даже воздух стал ощутимо наэлектризовываться. Миён осторожно посмотрела на подругу, явно не зная, как реагировать, а Сохён замерла и пальцами медленно сжала билеты. Она попыталась улыбнуться, но в глазах мелькнула тень разочарования: — Понятно. Спасибо за подарок, милый. Чонгук видел, как её пальцы сжимаются чуть сильнее, как уголки губ дрогнули, прежде чем она снова натянула на лицо вежливую улыбку. Конечно, она не станет устраивать сцену при гостях, но Чонгук знал, что этот разговор ещё не окончен. Намджун перевёл взгляд с одной на другого, будто ощущая ту незримую бурю, что собиралась в воздухе. — Ну, зато девичник будет знатный. – попытался Ким разрядить обстановку. Сохён ухватилась за слова и тут же кивнула: — Да, ты прав, Намджун. Ладно, спасибо, Чонгук. Это правда потрясающий подарок. Но Чонгук знал, что это не благодарность. Это было обещание того, что позже она потребует объяснений. Гостиная снова наполнялась смехом и звонким звуком бокалов, которые раз за разом соприкасались в тостах. Сохён сияла и казалось, её лицо всё равно светилось радостью, а лёгкое шёлковое платье мягко струилось по фигуре, подчёркивая её женственность. Чонгук смотрел на неё и понимал: она красива, чертовски красива. Но внутри себя он ощущал лишь пустоту. Джин рассказывал очередную шутку и все вокруг смеялись от души. Намджун, улыбаясь, наливал себе ещё вина, а Миён оживлённо обсуждала с подругами предстоящие планы на поездку. Чонгук поддакивал, поддерживал разговор, даже улыбался в нужных местах. Он играл свою роль идеально и ничего лишнего заметить было невозможно. Сохён села рядом с мужем, прижимаясь к нему плечом, её пальцы легонько скользнули по его запястью. — Я счастлива, Чонгук, — шепнула она, заглядывая в его глаза с надеждой. Гук кивнул, выдавливая улыбку. — Я рад, что тебе нравится, — ответил он, зная, что её счастье всего лишь иллюзия. Время неумолимо двигалось к завершению вечера. Один за другим гости начали собираться. Джин и Миён ушли первыми, потом разошлись подруги Сохён, а следом и Намджун, бросив Чонгуку внимательный взгляд, будто понимая, что у него в голове творится хаос. Когда дверь за последним гостем закрылась, в квартире стало тихо и Сохён медленно повернулась к мужу. Чонгук ожидал, что девушка сейчас начнет разговор о его подарке, но та лишь придвинулась ближе и её взгляд, как по щелчку пальцев стал более томным, а улыбка более чувственной. — Наконец-то мы остались вдвоём и теперь ты полностью принадлежишь только мне, — прошептала она, прижимаясь теснее. И тут Чонгук понял, что в этот раз она не намерена отступать от задуманного. В комнате царил приглушённый полумрак, воздух был пропитан запахом вина и дорогих духов Сохён. Чонгук вообще не хотел не о чем говорить и тем более ничего не хотел делать с Сохён, о чём та понятно намекала, и изо всех сил пытался отступить, не давая ни повода, ни возможности затеять эту игру, в которой Чонгук участвовать не планировал и не хотел. Он прошёлся ладонью по её плечу, мягко погладив и развернувшись, отступил на шаг и молча прошёл в гостиную. Сев на широкий диван, Гук откинулся на спинку, прикладывась к мягкой мебели лопатками и прикрыл глаза, позволяя усталости на миг взять над ним верх. Он чувствовал себя зверем, загнанным в ловушку, только вот кого в том винить, если ты сам и есть тот глупый охотник, который подвёл себя к опасной черте и оказался в капкане, что нещадно схлопнулся вокруг плоти и теперь рвёт её ткани, дробя кости. В висках глухо стучало, а мысли разбегались в разные стороны. Сохён стояла на месте, там, где оставил её муж минуту ранее, и не спешила убирать со стола или заниматься уборкой после вечеринки. У девушки были совершенно другие планы, от которых в этот раз она точно была не намерена отступать и желала взять то, что по праву брачного договора, как минимум, принадлежит ей, и по её взгляду можно было понять, что это явно не касалось бытовых моментов. Взгляд её был цепким, наполненным чем-то бо́льшим, чем просто алкогольное опьянение. Медленно, почти хищно, она прошла вслед за Чоном в гостиную, подошла к краю дивана и села рядом с мужем, скользнув пальцами по его напряжённому плечу. — Ты как всегда такой молчаливый, — её голос был тонким, игривым, чуть более высоким, чем обычно. Сохён провела пальцем вдоль его скулы, заставляя мужчину открыть глаза и обратить на себя внимание, — Но я знаю, как вернуть тебе настроение. Чонгук не двигался и смотрел куда-то сквозь. Внутри него бушевал целый шторм из вины, отвращения к себе, а поверх всего этого — ничтожная пустота. Сохён улыбнулась, принимая молчание за согласие, ведь другую реакцию на себя от мужа она уже и не помнит, и, не отрывая от него глаз, плавно перекинула одну ногу через его бёдра, усаживаясь сверху. Её губы чуть дрожали от явного возбуждения и нехватки ласки и внимания, а руки уверенно начали расстёгивать пуговицы на его рубашке. — Ты ведь не можешь снова отвергнуть меня, правда, милый? Я так соскучилась по тебе, — она выдохнула это прямо в его губы, прежде чем жадно в них впиться. Боже… как же больно. Эта боль такая плотная, давящая на рёбра, как если бы в грудной клетке кто-то медленно проворачивал ржавый лом. Чонгук прикрывает глаза, но это не от удовольствия. Он лишь позволяет её губам касаться своих, но внутри в этот момент что-то рушится настолько отчаянно, что даже воздух становится невозможно вдыхать. Чон чувствует вкус её поцелуя, но он до невозможного горький, ощущает теплоту её дыхания, но это не расслабляет, а душит, слышит этот тихий, наполненный ожиданием вздох — и всё это вместе лишь режет грудину от боли и ненависти к себе ещё глубже. Гук проваливается в ту яму, которую сам же и выкопал, и теперь вынужден падать, царапаясь о стенки до крови. Сохён двигается ближе, прижимаясь бёдрами, проводит пальцами по краю рубашки, касаясь обнажённой груди и кожа реагирует болезненным, электрическим всполохом отвращения к самому себе. Чонгук словно закованный по рукам и ногам, сидит и даёт этому случаться, но не потому что хочет, а потому что знает, что достиг в этой чертовой катастрофе границы, за которой он сломался окончательно и уже не может встать и сделать тысячу шагов назад, прочь из этого места, как можно дальше от этой женщины, туда, где в нескольких метрах за смежной стеной его ждёт комочек счастья, в объятиях которого он только и смог найти свой комфорт и душевное равновесие. Сердце бьётся слишком сильно, пульс гудит в висках, как включённый на максимум прожектор. Сохён стягивает полностью с него рубашку, проводит губами по ключице и Чонгук чувствует каждое касание, как ожог в тех местах, где ещё вчера его целовал Чимин. Девушка выгибается под его пальцами, которыми он еле как к ней прикасается, и ожидает, что он вот-вот сорвётся и прижмёт её так, как раньше, как мужчина, который её любит, но в груди у Чона всё только холодеет и в этот момент он понимает, что сейчас предаёт не только себя, но и того, ради кого он вообще ещё держится на ногах. Мысль о Чимине — мягкая, тёплая, правильная — вспыхивает так резко, что сжигает вокруг последний кислород. Чон видит перед собой его лицо, чуть дрожащие ресницы и слышит тихий голос, которым тот просит не уходить. Воздух вырывается из лёгких короткими рывками, грудь стягивает в болезненном спазме так, что Чон едва может вдохнуть. Сохён перед ним почти обнажённая, несомненно красивая, с неподдельным желанием в глазах, хватает его руки в свои и прислоняет крупные ладони к тонкой талии, двигая по своей коже, и Чонгук и это позволяет, но только телом. Душа же отстраняется и покидает его тело так резко, что становится физически плохо. Гук ненавидит себя, проклинает себя и то, что сейчас происходит. Ненавидит то, что позволил сейчас Сохён думать, что он по-прежнему её мужчина. Ненавидит то, что делает сейчас с Чимином, даже если парень не знает и не увидит этого. Ненавидит собственное сердце, которое не принадлежит больше Сохён ни одним атомом, но в которое он собственноручно вставляет ржавые иглы, ненавидит себя за то, что нарушает слово, данное Чимину, его солнцу и его луне. Девушка тянется ниже, и Чонгук чувствует, как её губы почти касаются его груди и Гук вдыхает глубоко и закрывает глаза, но всё так же не от удовольствия, а от набирающей обороты паники. Внутри всё кричит, рвётся наружу, он хочет остановить её, хочет сказать правду, но вместо этого из груди вырывается только тяжёлый, хриплый вдох. Чонгук не чувствует Сохён ни единой клеточкой тела, чувствует только то, что предаёт Чимина, предаёт себя и этот кровавый разрыв внутри становится невыносимым. Сохён опускается на колени, пальцами касаясь ремня на его брюках, плавным движением тянет за край, подаваясь ближе и прижимаясь губами к его животу. Чуть сильнее тянет ткань вниз, чтобы больше оголить его бёдра, но чувствует сопротивление. Но девушка не отступает от задуманного и ещё недолго провозившись, дёрнув рывком, всё же достигает цели, потянув ткань брюк чуть ниже, а Чонгук почти не шевелится, чувствуя только пустоту и холодный, липкий ком в груди. Она, поднявшись на ноги, снова уселась сверху на Гуковы бёдра, рукой скользнула под себя и обхватив его член маленькой ладошкой, направила ствол в себя. Чон внутренне напрягся и дрогнул, его буквально прострелило сквозь позвоночник жгучими импульсами, а под закрытыми ве́ками было так темно и пусто, потому что мысленно он был не здесь, но мужская физиология сработала на отлично, тело машинально откликнулось и член налился кровью, обретая нужную форму и твёрдость. Ни капли желания, только самое мерзкое отвращение к самому себе. Сохён застонала, когда опустилась на него полностью и выгнулась дугой, упираясь ладонями в его грудь. Движения были сначала медленными, тягучими, девушка смаковала этот момент, наконец-то получив то, в чём ей так долго отказывали, прикусывала губы и её дыхание становилось рваным. Но Чонгук в этот момент был где-то далеко. Он оставался безучастным, не считая того, что физиология сработала и Сохён смогла почти беспрепятственно использовать его член. Она ускорила темп, её стоны становились всё громче, тело сжималось вокруг него, но для мужчины это был просто физический контакт. Только тяжёлое чувство неизбежности и отчаяния разъедало изнутри. Сохён задрожала, наклоняясь к нему ближе, пока её оргазм накатывал волнами. Девушка почти вскрикнула, зарываясь пальцами в его волосы, а потом обмякла, тяжело дыша и прижимаясь своей оголённой грудью к его обнажённому торсу. Чонгук не чувствовал ничего, кроме того, что хочет выброситься в окно. Ему было так гадко и мерзко от себя и от того, что только что произошло, что он даже не кончил. Одним резким движением он поднял Сохён с себя, сажая ту на край дивана, в одно движение натянул брюки, накинул рубашку и вышел на балкон. Требовалась срочная порция воздуха и желательно стакан яда, но в руках была лишь пачка сигарет, а в груди разодраное в клочья сердце.

***

Чонгук стоял на балконе, вцепившись руками в холодный поручень и дрожал так, словно в нём сломалась система, отвечавшая за подачу тепла. Но дрожь была не от холода, она рождалась где-то между сердцем и позвоночником, поднимаясь к горлу вязкой волной, похожей на ток, который проходит через тело при касании к оголённому проводу. Мужчина курил слишком быстро, втягивая дым так глубоко, желая заполнить пустоту внутри чем угодно, лишь бы не слышать звуки собственного сердца, разбивающегося в дребезги о рёбра изнутри. Дым проникал в лёгкие тяжёлым слоем, но даже он не избавлял от удушья, что стискивало горло. Хотелось шагнуть вперёд и сигануть вниз, в эту бездну под балконом, просто чтобы прекратить гул боли, который стал невыносимым, но сильнее этого отчаянного импульса было другое — разрывающее, кипящее желание оказаться рядом с тем, кто был единственным смыслом во всём этом хаосе, с тем, кто в последнее время стал для него не просто человеком, а местом, куда возвращается душа, когда тело перестаёт держать удар. И эта мысль была настолько болезненной, что у Чонгука прострелило виски. Какой же он придурок. Идиот. Осознание того, что всё случившееся стало крайней точкой, что Гук больше не может и не хочет находиться рядом с Сохён ни минуты — ударило в грудь и пустило ток по коже. Её присутствие, её голос, даже тень её прикосновения — всё стало для него физически невыносимым. Чонгук больше не хотел оправдываться перед собой, не хотел искать причин, почему настолько всё затянул: документы о расторжении брака, сроки, аккуратность — всё это рухнуло в одну секунду. Блять. Какой же чёртов придурок! Чонгук больше не в состоянии возвращаться в эту квартиру ни под каким предлогом: ни как её собственник, ни как муж. Он не муж. Он был кем угодно — лжецом, трусом, слабым человеком, загнанным в углы собственной вины и чувства долга, — но не мужем, если только партнёром. И сейчас, захлёбываясь этой горькой волной ненависти к себе, Чон понял, что единственный путь — вернуться внутрь и сказать Сохён правду, как она есть: поздно, жёстко, некрасиво, но единственно верно. Пускай это разрушит их жизни прямо здесь и сейчас — они всё равно разрушены. Заделав последний затяг горького дыма, Гук затушил сигарету в пепельнице и шагнул к стеклянной двери, но остановился так резко, словно ударившись о невидимую стену. Он почувствовал на себе взгляд, от которого сердце проваливается в пустоту, поднял глаза — и мир в этот момент перестал существовать. На соседнем балконе, за тонкой перегородкой, в шаге от него, стоял Чимин. Лицо парня было бледное, губы дрожали, а дыхание было сбито, что чётко было видно по резко вздымающейся грудной клетке. Тонкие пальцы вцепились в холодные перила до белизны костяшек и по тому, как едва заметно тряслись его плечи, было ясно: брюнет еле держится на ногах. В шоколадных глазах, казалось, не было ни злости, ни упрёка — там не было ничего, лишь чернеющая опустошенность. Чонгук замер, потому что понял в этот момент, что Чимин слышал всё, каждый звук, каждое движение, каждую секунду той сцены, которую он сам хотел бы стереть из собственной памяти и с кожи. Прекрасно слышал стоны, движения мебели, дыхание и всю ту мерзость, что происходила за стеной. У Чонгука перехватило горло, когда он попытался что-то сказать, позвать парня по имени, но из груди вырвался лишь глухой, надломленный выдох. В этот момент Чонгук понял, что потерял не просто шанс быть с тем, кого выбрало его сердце, потерял не просто доверие — он потерял человека. И мир под ногами накренился так сильно, что Чон схватился рукой за балконную дверь, иначе бы рухнул на бетонный пол. Продолжал молча смотреть на лицо Чимина и осознавал, что именно он стал причиной этой пустоты, он сам лишил яркого света эти прекрасные глаза. А Чимин смотрел на него в ответ, даже не моргая. Чонгук хотел шагнуть к нему, но ноги не слушались, хотел сказать «прости», но язык онемел, хотел вернуть время хотя бы на час назад, но знал, что это невозможно. И лишь один факт висел в воздухе между ними тяжёлой, разрушающей истиной: Чонгук собственнолично причинил боль человеку, которого любит сильнее всего, которого хотел защитить больше всех на свете, кого обещал сам себе беречь, но разрушил всё это собственными руками. Чимин моргнул, медленно втягивая прохладный воздух в лёгкие, но не двинулся с места. Он смотрел на мужчину напротив так, будто видел его впервые в жизни. Или в последний раз. — Чимин... — голос Чонгука наконец-то сорвался с охрипшего горла и он резко прикусил губу, отводя взгляд. Попытался осторожно сделать шаг вперёд, намереваясь подойти хоть на немножечко ближе, но Чимин тут же отступил назад. — Не приближайся, — голос парня дрожал, но в нём звучала сталь, что своим холодом полоснула Чона чётко по середине груди. — Чимин, пожалуйста. Позволь мне всё объяснить, — мужчина наконец заговорил, но Пак лишь покачал головой, сдавленно усмехнувшись. — Не надо, — прошептал он, — просто... не надо. Чонгук видел, как сотрясаются его плечи, как он еле сдерживает себя, чтобы не расплакаться прямо здесь: — Я... — Ты что? — Чимин резко вскинул на него взгляд, — Ты не хотел этого? Это произошло случайно? Ты не виноват? Так какого хрена это тогда произошло? — Чонгуку действительно нечего было на это сказать. Он не мог за свой поступок ничем оправдаться. Чимин глубоко вдохнул и провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него боль, но это не помогло, — Знаешь... я ведь с самого начала знал, что ты не мой. Знал, что ты женат. Но ты... я, как идиот, понадеялся и поверил тебе. — Чонгук шагнул ближе, но Чимин только отшатнулся. — Не подходи ко мне. Я не хочу даже видеть тебя сейчас. Не подходи, Чонгук. В голосе Чимина было столько боли, что она не просто звучала, а резала воздух, дробила пространство между ними на острые, режущие осколки. Чонгук чувствовал эту боль так ясно, что она буквально проходила через его собственные рёбра и медленно, но методично продавливала ему грудную клетку, ломая каждую опору, на которой ещё держалась его способность стоять на ногах. В глазах парня виднелось не просто разочарование — это был хруст доверия, тот самый звук, который человек слышит лишь раз в жизни, потому что дальше уже нечему ломаться. Гук смотрел на Чимина и видел, как тот в реальном времени теряет в него веру, и не просто веру в «них», а в самого Чонгука, как человека. Внутри закипало отчаяние, смешанное с настолько чистой ненавистью к себе, что мужчине казалось, что эта ненависть разъедает его внутренности кислотой, ведь нет в этой истории никого белее виновнее, чем он сам. Никто не подталкивал Чона к этой пропасти, он сам туда шагнул и потянул за собой того, кто сейчас перед ним стоит и теряет уверенность, приобретая в замен ей лишь чувство глубокой боли, обиды, унижения, разочарования и печали, сопровождаемые чувством утраты доверия к миру, к людям, к самому Чонгуку и, возможно, даже к себе. Чон видел, как у Чимина дрожат губы, как хрупко подрагивает подбородок, как глаза блестят от боли, что становится невыносимой, и в этот момент понял, что достиг того уровня мерзости, когда мужчины перестают быть мужчинами, оставаясь просто тенью, оболочкой, набором органов, работающих по инерции. Перед ним стоял человек, которого он хотел защитить от всего мира, но именно его он и уничтожил первым. Чимин, не имея ни малейшего желания больше находиться рядом, в одном видимом пространстве с тем, кто вырвал его сердце из грудной клетки живьём и швырнул прямо под ноги, развернулся, не сказав больше ни слова и зашёл в квартиру, захлопнув за собой балконную дверь, а Чонгук остался стоять, всё ещё сжимая в пальцах измятую пачку сигарет. Впервые за долгое время понял, что на самом деле он полностью и безвозвратно потерян. Мир вокруг становится размытым, словно его затягивает в водоворот из хаоса, боли и бессилия. Чонгук не знает уже, что правильно, а что — нет. Он просто больше не может находиться ни в своем теле, ни в этом пространстве и времени. Потому, распахнув внутрь балконную дверь, мужчина врывается в свою квартиру, едва соображая, куда направляется. Его сердце колотится так яростно, что заглушает все окружающие, внешние звуки. Он проходит мимо Сохён, даже не глядя на неё, пока та стоит у зеркала в прихожей, приводя себя в порядок после секса. Девушка поправляет волосы, проводит пальцами по губам, стирая размазанную помаду. Заметив мужа, она морщится в непонимании, обращаясь к нему: — Чонгук, что случилось? Ты куда? — голос звучит недоумённо, но в нём проскальзывает нотка беспокойства. Чонгук останавливается на секунду, просто замирает и где-то в глубине себя понимает, что сейчас должен что-то сказать, что-то объяснить. Но он не может. Он молча выходит за дверь квартиры, захлопывая её за собой и оказывается в глухом и холодном пространстве лестничной площадки. Несколько уверенных шагов и он стоит перед дверью Чимина, чувствуя, что сердце внутри вот-вот разорвётся. Тянется по инерции к ручке, нажимая вниз и та поддаётся, щёлкая, ведь дверь в квартиру Чимина оказывается открыта. Он ждал Чона этим вечером. Блять! Его яркий, теплый, светлый, самый ненаглядный мальчик, конечно же ждал своего предателя. Эта мысль прошивает Чонгука насквозь. Он входит внутрь квартиры, тяжело дыша, в груди бушует ураган, но ему плевать. Чонгук не хочет больше ни о чём думать. — Какого чёрта, Чонгук? — Чимин стоит в проходе прихожей, его голос ледяной и напряжённый, словно натянутая до предела струна. — Я сказал тебе уже, чтобы ты не подходил. Глаза парня горят болью и гневом, его руки дрожат, хоть он и пытается казаться спокойным. Чонгук закрывает за собой дверь и делает уверенный шаг вперёд. — Пожалуйста, послушай, Чимин... — Я не хочу тебя видеть! Не хочу тебя слышать! Хватит. В этом нет никакого смысла. Его изначально не было! Пак горько усмехается и в голосе появляется такая срывистая, до хруста оголённая боль, что становится ясно, что это та самая внутренняя трещина, которая проходит не по поверхности, а разламывает человека вдоль всего его основания. Он смотрит на Чонгука так, словно с него сдирают кожу, и Гук видит, что эта боль не про измену как факт, не про чужие руки или чужие губы, а действительно про разрушенную веру, про сломанную надежду, про то хрупкое, что Чимин боялся даже трогать, пока оно было живым. Каждое слово Чимина отдается в квартире тяжёлым, звонким эхом, разрезая пространство острыми иглами, впивающимися под кожу, в его дыхании слышна рваная пустота, а плечи вздрагивают от отчаянной попытки не разойтись по швам, не застонать, как избитый щенок, не выдать то самое мучительное «почему», которое так глупо рвётся наружу. Чонгук видит, как у Чимина подрагивают пальцы, видит в глазах тот тяжелый блеск, который появляется у людей, когда они внезапно сталкиваются с собственной наивностью лицом к лицу, когда осознают, что поверили не тому, выбрали не того, отдали самое ценное другому человеку, а получили взамен нож под ребро. Чонгук смотрит на парня и видит в его глазах только разрушенные мечты и сердце от этого сжимается в судороге. — Ты всё слышал, так ведь? — спрашивает Чонгук и голос его дрожит. Чимин смеётся коротко и вымученно. — Слышал? — он качает головой. — Я чувствовал, как ты трахаешь её, Чонгук. Чувствовал, как ты... — Он резко обрывает себя, сжимая челюсти. Взгляд наполнен такой болью, что Чонгук её едва выдерживает. — Я... — Чонгук пытается что-то сказать, но слова снова не выходят и не строятся в предложения. Чимин резко вскидывает голову, взгляд блестит и мечет искры, но парень просто не в силах больше сдерживать всю ту боль, что своим холодом охватила все внутренние органы. Он срывается с тормозов и вскрикивает, не желая больше ни думать, ни анализировать своё поведение или эмоции: — Что ты, Чонгук? Ты не хотел? Ты сделал это по ошибке? По привычке? Из жалости к ней? — он усмехается. — Или, может, из любви? — Ты знаешь, что нет. Господи, Чимин, пожалуйста, ты же знаешь, что это не так. Чимина, как умалишённого, охватывает приступ хохота. Этот мужчина сейчас шутит? Издевается над ним? Чёрта с два! — Знаю?! — он подходит ближе, с силой толкая Чонгука в грудь. — Ты понятия не имеешь, каково это — сидеть там, за этой грёбаной стеной, и слышать, как ты с ней... Как ты её... Парень замолкает, тяжело дыша, потому что ему не хватает сил, чтобы закончить эту фразу. Мерзко, до тошноты. Чонгук смотрит на него и не двигается. Он хотел бы сказать что-то, что поможет исправить всё, что заткнёт эту зияющую рану, которую он собственноручно нанес тому, кого ранить хотел в самую последнюю очередь. Но таких слов просто не существует. Ни одно слово не сможет оправдать или изменить случившееся. — Знаешь, в твоём поступке конечно есть справедливость. Ты поступил со мной так же, как мы оба поступили с ней. Ты трахал меня за её спиной, за всё той же стеной, а я принимал это и думал, что расплата пройдёт мимо? Что меня не шибанёт бумерангом? Какой же я наивный дурак, что поверил тебе. Я ненавижу тебя, Чонгук, — Чимин шипит всё это еле слышно, но в его голосе слышится штормовая сирена. Чонгук делает шаг и оказывается прямо перед ним. — А я люблю тебя. Такой оглушительный удар в голову и грудь, что Чимин задыхается. Его губы дрожат, но он смотрит на мужчину с таким отчаянием, что Чонгук чувствует, как его собственное сердце раскалывается на две части, разрывая плоть. — Это не правда. А если правда, то слишком поздно, Чонгук, — шепчет он. — Слишком поздно. У Чонгука сводит челюсть так сильно, что ноют корни зубов. Пальцы сжимаются в кулаки до боли, до хруста, просто чтобы удержаться от движения, которое рвётся наружу, которое тянет к Чимину тело и буквально хочется шагнуть вперёд, прижать его к себе, закрыть руками и спрятать от всего, чему так несправедливо позволил случится. Всё в Чоне сейчас кричит об этом, каждая мышца, каждый нерв, но он удерживает себя потому, что понимает: стоит прикоснуться, и он сорвётся и не сможет отпустить не под каким предлогом. Чонгук дрожит изнутри от невозможности что-то сделать. Его тянет к этому человеку так сильно, что сердце расширяется и упирается в грудную клетку, пытаясь вырваться наружу. Он так сильно хочет прижать Чимина к себе, впиться в его плечи, согреться его теплом и сам дать ему хоть крупицу того, что так глупо и бессовестно отобрал, вернуть ровно столько своего тепла, чтобы тот не смел падать и терять веру. Чонгук готов прямо сейчас опустился на колени и обездвижить подгибающиеся от волнения ноги брюнета, окольцевав их своими руками и прижаться лбом к его животу в отчаянии, если бы это хоть на секунду удержало того рядом. Но между ними клубится эта отвратительная реальность и Чимин весь сейчас — сплошная боль, голая и открытая, и Чонгук чувствует её телом, словно к его собственной коже прижимают раскалённый металл. Он хочет подойти, но понимает, что не имеет права, и от этого отчаяние упирается в живот тяжёлым комом, поднимаясь вверх к горлу и перехватывая дыхание. Как же ему хочется закутать Чимина собой, прижать так крепко, чтобы никакая боль больше не смогла бы в нём шевельнуться. Хочется дышать его воздухом, чувствовать его руки, слышать его тихий голос у края уха. Хочется вернуть всё назад, переписать каждый шаг, каждую секунду, лишь бы этот человек не смотрел на него так. Но, видимо, это больше невозможно и от осознания этой невозможности Чонгука буквально выворачивает изнутри. Тишину, что повисла между ними глухим, космическим вакуумом, разрывает резкий, громкий звук. Входная дверь медленно открывается, поскрипывая и Чонгук чувствует, как холодный воздух впивается в его позвоночник. Чимин замирает и в его глазах в одну секунду переливается бездна эмоций. Чон, выныривая из ступора, поворачивает голову назад и видит перед собой тонкий силуэт Сохён. Девушка стоит в дверном проёме с бледным, как кусок мела, лицом, её глаза расширяются, а непонимающий взгляд хаотично мечется между ним и Чимином. — Что... — её голос едва слышен, но практически сразу звучит немного громче, — Чонгук? Что здесь происходит?! Она ловит ртом воздух, словно ей не хватает дыхания, а Чонгук чувствует, как его лёгкие сжимает тисками. Он делает шаг вперёд и единственное, что сейчас обретает смысл — говорить правду. От того мужчина, не думая больше ни о чем ни единой секунды, делает то, что нужно было сделать с самого начала: — Ты всё слышала. — Что? Что именно я должна была слышать? — Сохён непонимающе моргает. — Ты всё слышала, Сохён. — повторяет он. — Нет... — она сглатывает и покачивает головой, медленно пятясь назад. — Нет, ты... ты просто… Ты с ума сошел? — голос её дрожит и девушка вдруг хрипло и нервно смеётся, — Ты шутишь, да? Это розыгрыш? Это какая-то чертовщина?! — Она смотрит на Чимина и когда приходит осознание того, что она в действительности слышала и к кому те слова были адресованы, в её взгляде появляется ярко выраженное омерзение. — Ты сейчас серьёзно?! — Сохён вновь переводит взгляд на Чонгука, и её лицо искажается в гримасе разочарования и горечи, словно на язык попали капли поднявшегося к горлу желудочного содержимого. — Ты и он? Ты и парень? Этот парень? Мужчина? Взбрендил что ли совсем, Чонгук? Ты заработался до такой степени, что изменил мне с парнем? Ты трахался с кем-то за моей спиной?! — её голос срывается, трещит и надрывается. — И даже не с бабой?! Чонгук стискивает зубы, но добивает дальше: — Я люблю его. Прости, но это действительно так. — Ты… что? — Словно мир в её голове рушится в одно мгновение. — Ты не можешь быть… ты не можешь быть таким! Ты что, совсем ненормальный! — девушка снова срывается на смех. — Ты же мужик, Чонгук! Какого хрена происходит?! — она снова диким животным взглядом впивается в Чимина, пытаясь осмыслить происходящее. — Ты меня променял на него?! На парня?! — её губы дрожат, а в глазах появляются слёзы. — Это он тебя затащил в это, да? Да. Да, конечно. Он тебя соблазнил, он тебя развратил! Ты же не такой, Чонгук! Ты же мой муж! Чимин делает резкий шаг вперёд, не выдерживая скопившегося напряжения в пространстве и не желая слышать ничего из того, что пытается сказать жена Чонгука и чем хочет его оскорбить, но Чонгук поднимает руку, не давая ему встревать. — Нет. — Нет? Что значит нет? Ты забыл, что мы женаты? — Сохён вскидывает на него взгляд и дико усмехается. — Ты мой муж и ты мне изменял! С мужиком! — По её щекам катятся слёзы, но Чонгук молчит, а она вдруг срывается на крик, — Ты разрушил нашу семью! — резко бросается к Чонгуку, сжимая руки в кулаки и с размаху бьёт того по груди, по плечам, толкает и хаотично сыпет удары туда, куда может дотянуться. — Ты тварь! Ты мерзавец! Как ты мог?! — Но Чонгук позволяет ей это. Стоит на месте и позволяет, потому что знает — она имеет на это право. Чонгук это заслужил, и даже больше. Но Сохён вдруг останавливается и вскидывает голову, переводя блестящие от слёз глаза на Чимина. — А ты! Кем ты являешься, малолетняя шлюха?! Ты думал, что подставив свой блядский, дырявый зад, сможешь его у меня забрать?! Ты что, решил, что можешь вот так просто прийти в нашу жизнь, поселиться за стенкой, мило поулыбаться, притворяясь ангелом и украсть то, что принадлежит мне?! Сохён дёргается вперёд и хочет броситься к нему, но Чонгук перехватывает её запястья и с силой удерживает девушку на месте, не давая ей и малейшей возможности опрометчиво совершить задуманное: — Это было моё решение, Сохён. Не трогай его. — А, его нельзя?! — она пытается вырваться из крепкой хватки, тело буквально бьёт дрожь и девушка впивается с силой ногтями в руки Чонгука, царапая до красных отметин кожу, почти прорывая острыми полумесяцами плоть, — Его нельзя, да?! А меня можно было вот так, да, Чонгук?! — она снова дёргается, пытаясь вырваться, взгляд направлен сейчас только на Чимина и девушка не удерживается от того, чтобы выплеснуть всю скопившуюся сейчас внутри себя боль, буквально брызгая слюной парню в лицо, словно окропляя ядом, — Ты, маленький кусок дерьма, уничтожил всё! Ты, сломал нашу жизнь! Чонгук вдыхает шумно и не говоря больше ни слова, разворачивает женщину и тащит к выходу из чужой квартиры. Она кричит. Он молчит. А Чимин стоит, сжав руки в кулаки и кое как вбирает в лёгкие кислород частыми вдохами, силясь успокоить разорванное в клочья нутро и сердце. Сейчас его жизненно важный мышечный орган буквально разрывается на ошмётки. В висках пульсирует звуком отбойного молотка и парень смотрит, как Чонгук выводит свою женщину за дверь, и в этот момент всё внутри него рушится окончательно. Он делает шаг назад и закрывает за ними дверь на замок и, фигурально, закрывает дверь в свою душу, цепляя на петли тяжёлый амбарный замо́к, ключ от которого он непременно выбросит у мусор.

***

Чонгук буквально силой заталкивает Сохён в проём двери в их квартиру и закрывает ту за ними, тут же отпуская девушку и проводя рукой по лицу, смеживая веки так сильно, что в проявляющейся темноте появляются разноцветные мушки. Сохён стоит перед ним молча и тяжело дыша, её руки всё ещё дрожат, а на лице гримаса боли и красные щёки, на которых серыми полосками подсыхают дорожки размазавшейся туши в перемешку с солью слёз. Чонгук смотрит на неё, на её лицо, искажённое злостью, на губы, пересохшие от криков и слёз, на глаза, наполненные болью предательства. Проклятье. Никто из них двоих — ни Чимин, ни Сохён — не заслуживают того, во что превратил их жизни Чонгук. Он единственный, кто должен страдать и получить по заслугам за каждый свой выбор, за каждое принятое решение, за всю ту боль и отчаяние, до которого он довёл всех троих — Чон Чонгук, единственный предатель, который не заслуживает ни грамма понимания и прощения за произошедшее. — Как ты мог?! — голос Сохён уже не был таким громким, как минутами ранее, но он бил в самое сердце. — Как ты мог так меня предать? Чонгук… что это было?! — Чонгук молчит в ответ, ещё не находя подходящих слов, чтобы хотябы попытаться не оправдать себя, а объяснить, как так вышло, но ничего связного и вразумительного сейчас в голову не идёт, но девушка не намерена отступать и давать тому возможность просто смотреть в ответ, ничего не выражая, кроме импульсов растерянности, продолжая добиваться ответа на свой вопрос, — Скажи хоть что-то! — она судорожно вцепляется в его рубашку, сжимая в кулаки ткань и смотрит в чёрные, как бездны, глаза в поисках хоть капли раскаяния. — Ты всегда был таким, Чонгук? Тебе всегда нравились мужчины и ты просто использовал меня всё это время, как прикрытие?! Всё, что у нас было — это просто ложь?! Столько лет, Чонгук! Ты уничтожил столько лет! Как ты посмел так нагло врать и использовать нашу семью, прикрывая свою порочность? Слова о его «порочности» больно царапают изнутри, оставляя ощущение, словно в грудную клетку вдавили ладонь и резко провернули кисть. Никакие обвинения в измене не ранят так сильно, как это одно слово, будто плевок в самое уязвимое место. Внутри неприятно всколыхнулась та часть Чонгука, которая сейчас и есть самая честная, самая настоящая, которую он до конца ещё даже и сам не успел понять, а её уже так легко, так безапелляционно назвали грехом и пороком. Чон никогда раньше не испытывал интереса или влечения к мужчинам в этом смысле, никогда не смотрел в ту сторону и уж точно не искал ничего подобного, не выбирал это, не планировал, не пытался примерить на себя что-то новое. Он просто… почувствовал. Сам ещё не успел до конца осознать, почему его сердце откликнулось именно на Чимина, почему всё внутри перевернулось на сто восемьдесят градусов и вдруг дышать стало иначе, легче, когда рядом оказался этот человек. И сейчас, когда Сохён произносит всё это, Гук острее, чем когда-либо, понимает: нет, он ни о чём не жалеет. Даже с пониманием того, что оказался в самой глубокой яме, в которую только мог себя загнать, даже признавая, что причинил ей боль — Чонгук не считает свои чувства к Чимину пороком. Для него они стали единственной точкой в пространстве, где он наконец-то смог дышать полной грудью, тем самым бескрайним озером свободы и тепла, в котором с превеликим удовольствием хотелось бы утонуть. Мужчина понимает чувства Сохён, её злость, ярость, то, что она имеет полное право думать именно так, как она думает, ведь никто иной, как он сам запустил этот процесс, сам довёл женщину до той степени боли, когда любое слово превращается в удар ножом. Чонгук искренне понимает её ярость и не пытается отнять у неё это чувство, потому что именно он стал его причиной. И всё равно это режет по-живому, и, даже не потому что она ошибается, нет. Потому, что он впервые в жизни позволил себе быть живым и настоящим, не выверенным и сложенным, как пазл, удобно сотканный под чьи-то ожидания… и это назвали пороком. Чонгук опускает взгляд, потому что в горле встаёт непроходимый, горький ком. Он не будет ни оправдываться, ни спорить, потому что даже эта соль, рассыпанная на открытую рану, не меняет главного: его чувства — не позор. Они реальны. Они его. И от того человека, который в нём их пробудил, Чонгук не отвернётся никогда. Даже если Чимин больше не подпустит его на пушечный выстрел, даже если Чонгук больше никогда не получит возможности услышать тонкие вибрации его голоса, даже тогда, когда сам будет стоять по горло в собственной вине, без права на помилование и прощение. Чонгук понимает, что это несправедливо по отношению к Сохён, понимает, что сделал ей больно так, как она ни в коем случае не заслуживает, но мужчина никому не позволит считать свои чувства к Чимину грязью или изъяном. Для него сама мысль о Паке стала чем-то вроде пространства, в котором жить переставало быть тяжёлой обязанностью. Он человек, а значит имеет право чувствовать, просто его право оказалось несовместимо с чужими ожиданиями, и теперь расплачиваться придётся всем. Чонгук медленно поднял руку и осторожно убрал её пальцы со своей рубашки. — Я не хотел причинить тебе боль намеренно, Сохён. — Но ты причинил! — Девушка опустила руки, отводя взгляд и разрывая зрительный контакт. Её плечи поникли и в этот момент Чонгук понял, что она сломлена, но собрать по частям её разбитое сердце он, к сожалению, не способен. — С кем угодно, Чонгук… С КЕМ УГОДНО! Но ты выбрал его, ты выбрал какого-то парня. — Голос её откровенно дрожал, но уже, видимо, не от злости. Теперь это была ничем не прикрытая боль от осознания, что она потеряла не просто мужа, а она никогда его не имела. — Скажи мне честно, ты когда-нибудь любил меня по настоящему? Хотя бы немного? Хотя бы в начале? Чонгук хотел бы сказать «да», что были моменты, когда он действительно был счастлив рядом с ней, когда её улыбка имела для него значение и что были дни, много дней, когда он был с ней по-настоящему спокоен, но сейчас он не мог произнести этого вслух, не мог сделать ей ещё больнее, зная, что той любви, которую она подразумевает, той единственной и правильной, о которой она говорит, которую вкладывает в само это слово, он, вероятно, не испытывал к ней с самого начала. Поэтому он просто молчал. Сохён закрыла глаза и горько рассмеялась: — Я поняла. Девушка тут же развернулась и не сказав больше ни слова, медленно пошла в сторону спальни. Чонгук смотрел ей в спину, ощущая, как внутри всё обрывается окончательно. Он понимал, что должен бы пройти за ней, попытаться ещё раз поговорить, сказать обо всём мягче, извиниться ещё сотню раз, побыть рядом и хотя бы попробовать успокоить, но сил на это не было, как не было и смысла. Здесь и сейчас ставилась точка в их общей десятилетней истории, хоть и слишком длинной, чтобы забыть, но слишком пустой, чтобы дальше за неё держаться. Дышать в этом доме стало невозможно, поэтому, не медля ни секунды, Чонгук подошёл к вешалке и сняв куртку, взял с тумбочки ключи, чтобы, нарушая шагами тишину, которая поглотила всё пространство вокруг, направиться к выходу. — Ты ведь больше не останешься здесь, я права? — голос Сохён был тихим, почти безжизненным, когда девушка вынырнула из темноты спальни, стоя на порожке и неуверенно держась за косяк, разделяющий комнату с прихожей. Чонгук на мгновение застыл, но так и не повернул головы. Он знал, что если встретит её взгляд, то окончательно развалится. Он уже чувствовал, как внутри всё трещит под собственным весом, поэтому просто смотрел перед собой: — Мне нужно… — выдохнул он, пытаясь подобрать правильное слово, но в горле стояла каменная тяжесть. — Иди. Сохён тоже больше не хотела смотреть на него. Чонгук открыл дверь и исчез в тусклом свете подъезда, а тишина, оставшаяся в квартире, рухнула ему на спину тяжёлой плитой, окончательно добивая, ведь там не осталось больше ничего из того, что хотелось бы попробовать сохранить или попытаться не потерять.