Истребитель крыльев (Ты умрёшь в моих глазах)

Утро. Дом семьи Со.

Будильник на тумбочке Феликса надрывался уже в третий раз. Солнечный луч нагло пробивался сквозь щель в шторах, высвечивая пылинки в воздухе и старую, потертую лапу Мистера Ламы, торчащую из-под подушки. — Ликс! Если ты не выйдешь через пять минут, я уеду на твоём велике, а ты пойдешь пешком! — зычный голос Чанбина донесся с первого этажа вместе с запахом жареного бекона. Феликс застонал, натягивая одеяло на голову. Первый день в университете. Место, где нужно быть взрослым, серьезным и... трезвым? Нет, просто проснувшимся. Он лениво выпутался из кокона одеяла. Волосы стояли дыбом, на щеке остался след от складки подушки. Феликс побрел к зеркалу, разглядывая свои веснушки. Мама Со всегда говорила, что это поцелуи солнца, но сегодня они казались ему просто лишним поводом для того, чтобы выглядеть как школьник-переросток. — Так, джинсы или брюки? — пробормотал он, зависая перед шкафом. — Если надену брюки, Чанбин будет ржать. Если джинсы — буду выглядеть как все. В итоге выбор пал на оверсайз-свитер песочного цвета и свободные джинсы. В этом он чувствовал себя хоть немного защищенным. Запихнув в рюкзак планшет для рисования и — после короткого колебания — Мистера Ламу (просто чтобы был рядом, для спокойствия), он спустился вниз. Чанбин уже стоял в дверях, жуя тост на ходу и активно проверяя что-то в телефоне. — Наконец-то! Принцесса соизволила спуститься. Ты зубы чистил или просто надышал на щетку? Погнали, мы уже опаздываем на регистрацию! — Бин-и, успокойся, универ никуда не убежит, — Феликс схватил яблоко со стола, пытаясь на ходу застегнуть кеды. На улице было свежо. По дороге к кампусу Чанбин без умолка болтал о новом оборудовании в студиях, о том, каких крутых преподов им обещали, и о том, что после пар они обязательно должны зайти в то кафе за углом. Феликс слушал вполуха. У него внутри было странное затишье — то самое, которое бывает перед большой бурей. Когда они вошли в здание университета, Чанбин сразу влился в толпу, раздавая «пять» знакомым ребятам. Феликс же чувствовал себя так, будто его выкинули в открытый космос без скафандра. Они дошли до расписания. — Так, у меня звук в левом крыле, у тебя «Введение в композицию» в главном зале. Встретимся на ланче! — Чанбин хлопнул его по плечу и растворился в толпе, оставив Феликса один на один с огромным коридором. Феликс глубоко вздохнул, поправил лямку рюкзака и направился к аудитории. Он шел, рассматривая картины на стенах, думая параллельно о предстоящем дне. Ли осторожно толкнул тяжёлую дубовую дверь. Внутри уже было полно народу, но гул стоял какой-то сдержанный, академический. Студенты факультета Изящных Искусств вообще отличались от шумных технарей или звукарей Чанбина — здесь каждый будто пытался выглядеть как ожившая инсталляция. Он начал глазами искать свободное место. Его взгляд невольно зацепился за парня, сидевшего чуть поодаль от всех. Тот сидел, оперевшись подбородком на ладонь, и с таким видом листал альбом на столе, будто вокруг него были не люди, а скучные декорации. Чёрный пиджак, идеально уложенные волосы и аура абсолютного, непоколебимого превосходства. Феликс потянул лямку рюкзака и двинулся вверх по рядам, стараясь не привлекать внимания. Но, как назло, в проходе кто-то выставил длинный тубус. Феликс запнулся, равновесие предательски качнулось, и он, взмахнув руками, налетел прямо на стол того самого «черного принца». Рюкзак с грохотом приземлился на край столешницы, едва не сбив стакан с карандашами. — Ой! Прости, пожалуйста, я… я нечаянно, — Феликс тут же выпрямился, чувствуя, как уши начинают гореть. Он потянулся за рюкзаком, но его пальцы замерли в паре сантиметров от ткани. Парень медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза были холодными и узкими, как у кота, которого оторвали от созерцания вечности ради какой-то ерунды. Он не закричал. Он просто посмотрел на Феликса так, будто тот был грязным пятном на чистом холсте. — Ты закончил свой перформанс? — голос был низким и бархатным, но в нём сквозила такая насмешка, что Феликсу захотелось провалиться сквозь пол. — Я просто споткнулся, — буркнул Феликс, наконец хватая свой рюкзак. — С кем не бывает. Хёнджин окинул его взглядом с ног до головы. Задержался на веснушках, на слишком мягком свитере, а потом перевёл взгляд на рюкзак, из расстёгнутой молнии которого предательски высунулось пушистое ухо Мистера Ламы. Уголок губ Хёнджина дернулся в едва заметной, ядовитой усмешке. — Понятно. Очередной «одарённый» ребёнок, который перепутал художественную академию с подготовительной группой. — Что? — Феликс нахмурился. — При чём тут группа? — При том, «солнышко», — Хёнджин закрыл свой альбом с резким хлопком, — что здесь учат искусству, а не тому, как правильно обнимать мягкие игрушки. Смотри под ноги в следующий раз. Или попроси воспитателя водить тебя за ручку, чтобы ты не разбился о реальность. По аудитории пролетел смешок. Феликс почувствовал, как к горлу подступает ком обиды, смешанный с неожиданной злостью. Он хотел что-то ответить — что-то острое, саркастичное, — но слова застряли. Он просто развернулся и быстро зашагал на самый верхний ряд, подальше от этого ледяного взгляда. Усевшись на место, он со всей силы запихнул ухо Ламы обратно в рюкзак. Руки немного дрожали. «Какой же придурок», — подумал он, утыкаясь носом в чистую тетрадь. — «Красивый, но просто невыносимый придурок». Он не заметил, как Хёнджин внизу на мгновение обернулся и посмотрел ему вслед. В глазах Хвана на секунду промелькнуло странное замешательство — он на мгновение почувствовал что-то… необычное. Слишком чистый запах, будто воздух после грозы, который на мгновение перебил запах масляных красок. Но он лишь тряхнул головой и снова открыл альбом. Феликс с силой опустился на деревянное сиденье, которое отозвалось коротким скрипом. Он старался смотреть прямо перед собой — на огромную меловую доску, на пустую кафедру, на чей-то затылок впереди — куда угодно, только не вниз, туда, где сидел этот... Хван. «Детский сад? Серьезно?» — Феликс нервно крутил в пальцах стилус. — «Я готовился к этому поступлению два года. Я ночами не спал, вырисовывая тени на натюрмортах, а он судит меня по одной заминке и старой игрушке?» Он почувствовал, как к горлу подступает знакомое жжение. Это была не просто злость, это было чувство несправедливости, которое всегда ранило его сильнее всего. Феликс глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. В аудитории пахло старым деревом, пылью и чем-то неуловимо химическим — видимо, кто-то из студентов уже принес с собой свежезаправленные маркеры или растворитель. Он открыл заметки на планшете, но вместо того чтобы записывать тему лекции (которая ещё не началась), он начал хаотично чертить линии. — Прикинь, какой индюк, — раздался тихий шепот справа. Феликс вздрогнул и повернул голову. Рядом с ним сидел парень с каштановыми волосами, и с сочувствием смотрел на него, подпирая щеку рукой. — Это Хван Хёнджин, — шепнул он, заметив его недоумение. — Местная «легенда». Его работы висят в главном холле, и он об этом знает. Красив как бог, характер как у кактуса. Не бери в голову, он так со всеми новичками общается. Считает, что если ты не выглядишь как модель с обложки Vogue и не источаешь пафос, то тебе тут не место. — Заметно, — тихо ответил Феликс, и ему стало капельку легче. Значит, дело не в нем. Просто Хёнджин — это такое стихийное бедствие, которое нужно переждать. — Я Сынмин, кстати, — он протянул руку. — Дизайн интерьеров. — Феликс. Иллюстрация. — О, ну удачи тебе. Хван тоже на ИЗО, так что вы будете видеться... часто. Феликс почувствовал, как сердце сделало неприятный кувырок. «Часто» — это было последнее слово, которое он хотел сейчас услышать. В этот момент дверь аудитории снова открылась, и вошел преподаватель. Гул мгновенно стих. Феликс заставил себя сосредоточиться на словах профессора о «силе визуального высказывания» и «цветовом коде души», но его взгляд всё равно, словно намагниченный, соскальзывал вниз. Хёнджин сидел идеально ровно. Его затылок казался таким же неприступным, как и всё остальное. Он не оборачивался, не шептался, даже не шевелился. Он был воплощением дисциплины. Феликс почувствовал, как рука сама собой потянулась к рюкзаку. Он нащупал сквозь ткань мягкое пушистое тельце Ламы. Это было его маленькое убежище. Его якорь. «Ничего», — подумал он, наконец делая первую пометку в планшете. — «Я просто буду его игнорировать. Его не существует. Он просто очень красивая, но очень холодная статуя в углу зала». Но глубоко внутри Феликс понимал: игнорировать Хван Хёнджина будет так же сложно, как пытаться не замечать луну в ясную ночь. Профессор Пак, сухопарый мужчина в очках с такой толстой оправой, что его глаза казались огромными, как у совы, неторопливо подошёл к трибуне. Он не стал представляться — его имя и так горело на главном экране проектора. Вместо этого он молча обвёл взглядом аудиторию, и Феликсу показалось, что этот взгляд просвечивает каждого насквозь, как рентген. — Искусство, — начал профессор низким, вибрирующим голосом, — это не то, что вы видите. Это то, что вы заставляете видеть других. Он нажал на пульт, и на экране появилось изображение абсолютно белого холста с едва заметной серой точкой в углу. — В этом году, — продолжил Пак, — мы с вами будем заниматься деконструкцией вашей личности. Если вы пришли сюда, чтобы рисовать красивые портретики своих собачек или закаты, двери открыты — вы ошиблись адресом. Моя задача на этот семестр — вытряхнуть из вас всё лишнее. Мы будем изучать теорию света, психологию формы и, самое главное, — ваш собственный визуальный язык. Сынмин рядом с Феликсом едва слышно хмыкнул и что-то быстро набрал в телефоне. Феликс краем глаза увидел сообщение в его мессенджере: «Старик Пак в своём репертуаре. Опять обещает вытряхнуть из нас душу. Пятый год одно и то же». Феликс невольно улыбнулся, но тут же спрятал улыбку, когда профессор снова заговорил: — Вашим итоговым проектом за семестр станет «Автопортрет без лица». Вы должны будете передать свою сущность через предметы, свет и окружение, не используя черты своего облика. И начнём мы подготовку к этому... прямо сегодня. В аудитории пронёсся тихий вздох. Слишком рано для таких сложных задач. — А теперь — планы на ближайшие месяцы, — голос профессора стал более сухим. — Каждую среду — натурные зарисовки. Каждый понедельник — разбор ваших «грязных» черновиков. Я требую от вас минимум сто скетчей в неделю. Не приносите мне меньше — я даже не открою ваш альбом. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сто скетчей? Он любил рисовать, но это звучало как марафон на выживание. Он быстро записывал ключевые даты в планшет: просмотры, коллоквиумы, поездка на пленэр в октябре... — Обратите внимание, — Пак указал на Хёнджина, сидевшего впереди. Феликс невольно напрягся. — Некоторые из вас уже имеют опыт выставок. Но в этом зале все равны. Господин Хван, я надеюсь, в этом году ваши работы будут менее... стерильными. В них много техники, но я всё ещё не чувствую в них жизни. Феликс увидел, как спина Хёнджина натянулась ещё сильнее. Тот даже не шелохнулся, но аура раздражения, исходящая от него, стала почти осязаемой. «Ого», — подумал Феликс. — «Значит, даже «Золотому мальчику» достаётся». — На сегодня мы закончим чуть раньше, — профессор Пак закрыл ноутбук. — У вас есть час до следующей пары. Настоятельно рекомендую потратить его на то, чтобы купить качественные материалы. Дешёвая акварель — это неуважение к самому себе. Свободны. Аудитория мгновенно наполнилась звуками: хлопаньем крышек ноутбуков, шуршанием курток и скрипом отодвигаемых стульев. Сынмин потянулся, закинув руки за голову. — Ну что, Ликс, добро пожаловать в ад. Пойдём, покажу, где тут самый нормальный кофе, пока нас не затоптали старшекурсники. — Да, — Феликс начал собирать вещи, стараясь не смотреть вниз, где Хёнджин неторопливо убирал свой альбом в дорогую кожаную папку. — Кофе — это именно то, что мне сейчас нужно. Когда они спускались по лестнице, Феликс снова оказался в опасной близости от Хёнджина. Тот как раз выходил в проход. На мгновение их взгляды встретились — всего на долю секунды. Хёнджин смотрел холодно, но в глубине его глаз Феликс заметил что-то странное... какое-то мимолётное любопытство, которое тут же сменилось привычной маской безразличия. Хван прошёл мимо, обдав Феликса тонким ароматом дорогого парфюма с нотками сандала и чего-то металлического. — Идём, — Сынмин потянул его за рукав. — Не стой в зоне поражения, а то превратишься в ледяную статую. Кафе «У холста», расположенное всего в паре минут от главного входа в университет, было забито до отказа. Воздух здесь был плотным от аромата свежеобжаренных зерен и запаха свежей выпечки. Сынмин, ловко лавируя между столиками, умудрился занять место у окна — небольшой круглый столик, на котором едва хватало места для двух чашек. — Садись, пока не отобрали, — Сынмин кинул свой рюкзак на свободный стул и устало выдохнул. — Первый день, а я уже чувствую себя так, будто отработал смену на заводе. Старик Пак умеет нагнать жути. Феликс приземлился напротив, аккуратно поставив свой рюкзак на колени. Он всё ещё ощущал тот холодный взгляд Хёнджина, застрявший где-то между лопатками. — Он всегда такой? — тихо спросил Феликс, имея в виду профессора, но Сынмин понял его по-своему. — Пак? О да. Он считает, что если ты не страдаешь над холстом, то ты не художник. Но если ты про Хвана, — Сынмин прищурился, дожидаясь, пока бариста поставит перед ними две чашки американо, — то с ним всё ещё сложнее. Сынмин сделал глоток, довольно зажмурился и подался чуть вперед, понизив голос. — Слушай, Ликс. Держись от него подальше. И дело не только в том, что он самовлюбленный придурок. Про его семью в городе такие легенды ходят — волосы дыбом. Феликс замер с чашкой у губ. — Какие легенды? — Ну, официально они — «элита». Благотворители, логистические гиганты, меценаты. Но люди болтают, что отец Хёнджина — человек, с которым лучше не пересекаться даже в светлом переулке. Говорят, у них какая-то закрытая организация. Типа системы безопасности, но на максималках. Отец Хвана помешан на дисциплине и «чистке города». Кого они там чистят — вопрос открытый, но поговаривают, что у них руки по локоть в... — Сынмин замолчал, подбирая слово, — в делах, которые закон не одобряет. Феликс почувствовал, как по коже пробежал странный холодок. В памяти на мгновение всплыли тени из его сна. Маски. Глухие выстрелы. — А Хёнджин? — севшим голосом спросил он. — Он тоже... в этом? — Пока только учится, — фыркнул Сынмин, снова расслабляясь. — Но папочка его явно готовит к наследству. Видел, какой он застегнутый на все пуговицы? Ни одной лишней эмоции. Робот. Но девчонки и половина парней универа всё равно сохнут по нему. «Таинственный принц», блин. Хотя, как по мне, он просто замороженный. Сынмин перевел тему на расписание, начал жаловаться на цены в магазине материалов, но Феликс уже почти не слушал. Он смотрел в окно, на проходящих мимо людей, и вдруг среди толпы, на другой стороне улицы, увидел его. Высокий парень в длинном пальто и клетчатом шарфе. Хан Джисон. Он стоял у входа в книжный магазин и смотрел прямо в окна кафе. Не на витрину, не на прохожих, а именно в ту сторону, где сидел Феликс. На мгновение их взгляды встретились сквозь стекло. Джисон не улыбнулся, но его взгляд был таким теплым и тревожным одновременно, что Феликс невольно дернулся, едва не пролив кофе. — Ликс? Ты чего? Увидел привидение? — Сынмин обернулся, проследив за его взглядом. — Там... там мой знакомый, — Феликс быстро поднялся, чувствуя, как сердце забилось чаще. — Погоди, я сейчас. Он выскочил из кафе, колокольчик над дверью весело звякнул, но когда он оказался на тротуаре, на том месте, где стоял Хан, уже никого не было. Только пустая площадка перед книжным и спешащие прохожие. — Хан...? — тихо позвал Феликс, оглядываясь. Но ответом ему был лишь шум города. Джисон снова исчез, оставив после себя лишь легкое ощущение тепла, которое быстро выветривалось на осеннем ветру. Феликс постоял ещё несколько секунд, глупо глядя на пустой пятачок асфальта перед книжным. Ветер подхватил брошенную кем-то листовку и прогнал её мимо его ног. Никакого Хана. Никакого клетчатого шарфа. Только серая городская суета. Он медленно выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, и вернулся в тепло кафе. Колокольчик над дверью снова звякнул, будто насмехаясь над его растерянностью. Когда он сел за столик, Сынмин даже не пытался скрыть своего недоумения. Он застыл с чашкой в руке, приподняв одну бровь. — И что это был за забег на дистанцию «исчезающий незнакомец»? — Сынмин внимательно посмотрел на Феликса, пытаясь понять, не перегрелся ли тот от лекции Пака. — Ты вылетел так, будто там раздавали бесплатные наборы масляных красок. Но там... — он еще раз глянул в окно, — вообще-то никого не было. Только бабка с пуделем прошла. Феликс взял свою чашку, грея пальцы о керамику. Руки всё ещё немного подрагивали. — Да так... — он запнулся, подбирая слова. — Показалось, что увидел одного знакомого. Старого друга семьи. — И? Он что, мастер спорта по телепортации? — Сынмин хмыкнул, откидываясь на спинку стула. — Ты вышел через пять секунд, а там пустая улица. — Он всегда был... странным, — Феликс сделал глоток остывающего кофе, который теперь казался горьким и невкусным. — Появляется и исчезает, когда захочет. Я не видел его уже несколько лет, только... иногда кажется, что он где-то рядом. Сынмин прищурился, в его глазах блеснул профессиональный интерес психолога-самоучки. — О-о, «таинственный исчезающий хён». Звучит как завязка для дешёвой дорамы. И как его зовут? Или это тоже секрет, охраняемый государством? — Хан, — коротко ответил Феликс, не желая называть полное имя. — Просто Хан. Он спас меня, когда я был маленьким. Часто навещал меня, но потом просто стал приходить всё реже. Я думал, он уехал из страны или типа того. Сынмин понимающе кивнул, его тон стал чуть мягче, без привычной подколки. — Травмы детства — штука такая, Ликс. Мозг часто дорисовывает знакомые лица в толпе, когда нам страшно или неуютно. А первый день в этом гадюшнике, — он обвел рукой кафе, — это стресс для любого. Тебе просто не хватает поддержки, вот ты и «увидел» своего спасителя. Феликс хотел возразить. Хотел сказать, что взгляд Хана был слишком реальным, слишком осязаемым, чтобы быть галлюцинацией. Он до сих пор чувствовал то странное тепло, которое разлилось в груди в момент их зрительного контакта. Но он лишь кивнул. Так было проще. — Наверное, ты прав, — Феликс заставил себя улыбнуться. — Просто показалось. — Вот и славно. Пей кофе, а то он уже превращается в нефть, — Сынмин снова переключился на свой телефон. — У нас через пятнадцать минут «Основы перспективы». Препод там — женщина со стальными нервами, ненавидит опоздания больше, чем Пак — бездарность. Феликс посмотрел на свой рюкзак, лежащий на соседнем стуле. Ему вдруг очень захотелось открыть его и проверить, на месте ли Мистер Лама, будто игрушка могла подтвердить, что всё, что он помнит о детстве — не плод его воображения. Но он сдержался. Они допили кофе в относительном молчании. Сынмин что-то сосредоточенно печатал, а Феликс всё равно время от времени бросал короткие взгляды в окно. Город жил своей жизнью, и среди сотен лиц он больше не видел того единственного, которое могло бы дать ответы на его вопросы. Когда они встали, чтобы уйти, Феликс почувствовал легкое покалывание в затылке. То самое чувство, когда на тебя кто-то смотрит. Но когда он обернулся, в кафе были только студенты и уставшие бариста. Аудитория для занятий перспективой была совсем другой — огромный зал с высокими потолками, заставленный мольбертами и гипсовыми фигурами. Здесь пахло мелом и сухой пастелью. Преподавательница, госпожа Ким, не стала тратить время на долгие вступления. — Перспектива — это дисциплина, — отчеканила она, прохаживаясь между рядами. — Это математика внутри искусства. Если ваша точка схода гуляет, значит, и ваш зритель никогда не найдет покоя. Сегодняшняя задача проста: коридор восточного крыла. Линейная перспектива с двумя точками. Мольберты в руки и рассредоточились. У вас полтора часа. Сынмин лениво потащил свой мольберт к выходу, по пути подмигнув Феликсу. — Пойду займу место у лестницы, там хотя бы перила красивые. Удачи, Ликс, постарайся не «уйти в горизонт». Феликс выбрал место в самом конце коридора. Ему хотелось тишины и чтобы никто не стоял над душой. Он установил мольберт, закрепил лист бумаги и на мгновение замер, глядя вдаль — туда, где длинная анфилада арок уходила в бесконечность. И именно там, в самой дальней точке коридора, в лучах полуденного солнца, он увидел Хёнджина. Тот не стал искать легких путей и встал прямо посреди прохода, там, где свет падал наиболее сложно. Феликс невольно засмотрелся. Хёнджин работал поразительно уверенно. В его движениях не было ни грамма сомнения: карандаш в его длинных пальцах двигался плавно, но с хирургической точностью. Хван не пользовался линейкой. Он просто намечал направляющие легкими взмахами руки, и они ложились на бумагу так идеально, будто были напечатаны. Он стоял к Феликсу полубоком, сосредоточенный, с прямой спиной. Ветер из открытого окна слегка шевелил его черные волосы, и в этом освещении Хёнджин сам казался безупречно выстроенной гипсовой статуей. Феликс перевел взгляд на свой чистый лист и вздохнул. Его собственные линии казались ему какими-то... слишком живыми и неровными. Он пытался сосредоточиться на архитектуре, но глаза всё равно возвращались к фигуре в конце коридора. Хёнджин работал методично. Он не отвлекался на проходящих мимо студентов, не поправлял одежду. Он был полностью поглощен процессом. Было в этом что-то пугающее — такая степень самоконтроля. Феликс видел, как другие первокурсники, проходя мимо Хвана, замедляли шаг и украдкой заглядывали в его работу, а потом быстро уходили с выражением лица «ну всё, я бездарность». — М-да, техника у него божественная, — раздался за спиной голос Сынмина, который уже успел набросать основу и теперь прогуливался мимо. — Видишь, как он держит карандаш? Как скальпель. Говорят, его отец заставлял его рисовать чертежи по восемь часов в день, пока тот не научился проводить идеальную прямую без инструментов. Дисциплина истребителя... — Сынмин осекся, — ну, в смысле, дисциплина старой закалки. Феликс сглотнул. «Дисциплина истребителя». Это слово снова резануло слух, хоть Сынмин явно использовал его как метафору. — Он рисует так, будто в мире нет места для ошибки, — тихо сказал Феликс, возвращаясь к своему наброску. — Так и есть, — Сынмин кивнул. — Хёнджин не рисует эмоции, он рисует конструкцию. Это его и сила, и слабость. Пак же сказал — «стерильно». Феликс снова посмотрел на Хвана. Тот в этот момент чуть отстранился от мольберта, оценивая результат. Его лицо оставалось бесстрастным, но он вдруг на мгновение повернул голову в сторону Феликса. Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть выражение глаз, но Феликс кожей почувствовал этот холодный, оценивающий взгляд. Будто Хёнджин даже на таком расстоянии чувствовал, что за ним наблюдают. Феликс тут же уткнулся в свой лист, лихорадочно проводя линию. Сердце почему-то забилось быстрее. Он чувствовал себя пойманным на чем-то запретном. Прошло около часа. Коридор наполнился шуршанием грифеля о бумагу. Феликс постепенно втянулся в работу, перестав замечать всё вокруг. Его рисунок получался другим — в нем было меньше математики, но больше теней, больше игры света на старой кладке стен. Когда прозвенел звонок, знаменующий окончание пары, Феликс почувствовал дикую усталость. Первый день высасывал из него все соки. Он начал собирать мольберт, когда увидел, как Хёнджин, так же молча и ни на кого не глядя, снял свой лист, аккуратно свернул его и направился к выходу. Он прошел мимо Феликса, даже не повернув головы, но тот ледяной шлейф, который он оставлял за собой, заставил Феликса поежиться. Последующие занятия прошли относительно быстро и не интересно, пока не прозвучал последний на сегодня звонок. «Первый день окончен», — подумал Феликс, вытирая испачканные графитом пальцы о джинсы. — «Осталось всего лишь... целая вечность». У выхода из здания его ждал Сынмин. Он стоял, прислонившись к колонне, и лениво листал ленту в телефоне. Заметив Феликса, он убрал гаджет в карман и окинул друга оценивающим взглядом. — Выглядишь так, будто тебя пропустили через офортный станок, Ликс, — Сынмин усмехнулся, но в глазах промелькнула искра симпатии. — Живой хоть? — Еле-еле, — честно признался Феликс, поправляя рюкзак, который теперь казался набитым кирпичами. — Не думал, что «перспектива» может так выматывать. — Это только начало. Завтра будет «цветоведение», приготовься — там Пак заставляет различать пятьдесят оттенков серого на слух, — Сынмин толкнул плечом тяжелую входную дверь, пропуская Феликса вперед. — Ладно, мне в другую сторону, на метро. Завтра встретимся у расписания? Не вздумай проспать, а то я не буду занимать тебе место на галёрке. — Договорились, — улыбнулся Феликс. — До завтра, Сынмин. Спасибо, что... ну, не дал мне окончательно потеряться. — Обращайся, «солнышко», — Сынмин шутливо отсалютовал ему двумя пальцами, используя прозвище, которое бросил Хёнджин, но в его устах оно звучало почти по-доброму, и скрылся в толпе студентов. Феликс выдохнул, полной грудью вдыхая прохладный вечерний воздух. Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая кампус в мягкие розово-оранжевые тона. Днем встретиться с Со не вышло, тот был занят важными делами с новыми знакомыми, поэтому встреча перенеслась на «после пар». — Эй! Ликси! — раздался знакомый энергичный голос. Чанбин стоял у ворот, прислонившись к своему велосипеду. Он выглядел так, будто не провел шесть часов в душных студиях, а только что вернулся из отпуска. Его широкая улыбка была именно тем, что Феликсу сейчас было нужно. — Ну как ты? — Чанбин подкатил к нему, хлопая по плечу. — Слышал, на ИЗО в этом году лютуют. Небось, уже заставили рисовать кубы до посинения? — Почти, — Феликс пошел рядом, стараясь подстроиться под быстрый темп брата. — И встретил одного... очень странного парня. — О-о, уже успел завести врагов? Это в нашем стиле! Расскажешь по дороге, я умираю с голоду, мама обещала кимчи-тиге... Феликс уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент звук мощного двигателя заставил их обоих обернуться. К главным воротам плавно, почти бесшумно подкатил массивный черный автомобиль. Стекла были настолько темными, что казались непроницаемыми стенами из антрацита. Из здания университета вышел Хёнджин. Он шел не спеша, всё с той же безупречной осанкой. Его кожаная папка была прижата к боку. Водитель в строгом костюме — мужчина с коротким ежиком волос и взглядом, который, казалось, сканировал каждый сантиметр улицы на наличие угроз, — быстро вышел и открыл заднюю дверь. Хёнджин на мгновение замер перед тем, как сесть внутрь. Он не смотрел на студентов, не искал никого взглядом, но его фигура на фоне этого пугающе дорогого и «хищного» авто выглядела как иллюстрация к слову «неприкасаемый». — Ого, — присвистнул Чанбин, провожая машину взглядом, когда та сорвалась с места, едва обдав их запахом дорогого бензина и кожи. — Семья Со — богатые люди, но это... это уже другой уровень. Похоже на броневик. Кто это был? Феликс еще долго смотрел на то место, где скрылся черный глянец машины. — Хван Хёнджин, — тихо произнес он. — Тот самый парень, про которого тебе говорил. — Серьезная шишка, — Чанбин нахмурился, в его голосе проскользнула старшая братская настороженность. — Будь с ним осторожнее, Ликс. От таких людей обычно пахнет проблемами за версту. — Я знаю, — Феликс покрепче сжал лямки рюкзака. — Я и так стараюсь. Они двинулись в сторону дома, и Феликс почувствовал, как усталость наконец берет свое. Где-то там, за тонированными стеклами, Хёнджин уезжал в свой холодный мир, а Феликс шел к теплым объятиям семьи Со. Две параллельные вселенные, которые сегодня пересеклись лишь на мгновение, но это столкновение уже начало менять всё. Ужин в семье Со прошел шумно, как и всегда. Чанбин с энтузиазмом рассказывал отцу о новых синтезаторах в студии, размахивая палочками, а мама Со то и дело подкладывала Феликсу лучшие кусочки мяса, ласково журя его за бледность. Феликс улыбался, кивал и старался поддерживать беседу, но внутри всё ещё вибрировало странное беспокойство. Дом, который всегда был его крепостью, сегодня казался слишком... хрупким. Когда, наконец, с ужином было покончено, Феликс сослался на усталость и поднялся к себе. Закрыв дверь в комнату, он первым делом достал из рюкзака Мистера Ламу и усадил его на подушку. — Ты сегодня молодец, — тихо шепнул он игрушке, чувствуя себя при этом полным дураком. В душевой кабине он долго стоял под горячими струями воды, прислонившись лбом к прохладному кафелю. Он закрыл глаза, пытаясь вымыть из головы холодный голос Хёнджина, взгляд профессора Пака и ту пугающую черную машину. Вода стекала по плечам, смывая остатки графитовой пыли с пальцев, но она не могла смыть это странное чувство «неправильности». Феликс чувствовал себя так, будто он — пазл из другой коробки, который кто-то силой пытается впихнуть в общую картинку. Он надел мягкую пижаму, выключил свет и подошел к окну, чтобы задернуть шторы. Сад семьи Со тонул в густых синих сумерках.

***

В паре метров над землей, на самом коньке черепичной крыши, сидел тот, кого Феликс безуспешно искал в толпе у кафе. Хан Джисон сидел, обняв колени, и его взгляд был прикован к освещенному окну на втором этаже. Ветер здесь, наверху, был колючим и резким, он трепал его каштановые волосы и полы длинного пальто, но Хан будто не чувствовал холода. Его крылья, скрытые плотной иллюзией даже от случайных птиц, тяжело покоились за спиной. Он видел, как Феликс подошел к окну. Видел его тонкий силуэт в рамке света и то, как бережно он задернул шторы. — Слишком быстро, — прошептал Хан, и его голос тут же унес ветер. — Всё началось слишком быстро, Ликси. Джисон достал из кармана старый серебряный кулон — символ его службы хранителем. Металл едва заметно пульсировал теплом, передавая Хану состояние его подопечного. Тревога. Смятение. И та самая искра интереса, которая пугала Джисона больше всего. Он знал, кого встретил сегодня Феликс. Запах истребителей нельзя было спутать ни с чем — он пах озоном, порохом и вековой ненавистью. То, что наследник семьи Хван оказался в той же аудитории, не было случайностью. Судьба будто намеренно стягивала узлы, которые Джисон годами пытался распутать. — Почему именно он? — Хан поднял взгляд к небу, где сквозь облака проглядывали холодные звезды. — В этом городе миллионы людей. Почему ты выбрал самого опасного врага для самого чистого сердца? Он вспомнил лицо Хёнджина, которое видел сегодня в прицеле своего невидимого взгляда. В мальчишке было столько же тьмы, сколько в Феликсе — света. Это было идеальное, смертоносное сочетание. Джисон чувствовал, как энергия внутри Феликса начинает ворочаться, словно пробуждающийся зверь. Иллюзия, которую он поддерживал годами, чтобы скрыть ауру полукровки, начала давать трещины. Феликс взрослел. И его свет становился таким ярким, что истребители скоро учуют его, как акулы чуют кровь в океане. Внизу, на подъездной дорожке, вспыхнули фары — это отец Со вернулся со второй встречи. Джисон плавно поднялся на ноги, балансируя на самом краю крыши. Его движения были текучими и нечеловечески точными. — Я не позволю им сделать это снова, — твердо произнес он, и в его глазах на мгновение вспыхнул золотистый огонь. — На этот раз я буду готов. Хан сделал шаг в пустоту, но не упал. Он просто растворился в ночном воздухе, оставив после себя лишь одно выпавшее перышко — белоснежное, почти прозрачное. Оно медленно кружилось в воздухе, пока не опустилось на подоконник закрытого окна Феликса, прильнув к стеклу, словно безмолвный часовой. В комнате Феликс уже спал, крепко сжимая во сне лапу старой ламы, и ему впервые за долгое время не снились выстрелы. Ему снился шелест огромных крыльев и запах сандала, смешанный с холодом зимнего утра.