Истребитель крыльев (Ты умрёшь в моих глазах)

— Ликс! Ликс, очнись! Да проснись же ты, чёрт возьми! Мир вокруг Феликса рушился. В ушах всё еще стоял свист рассекаемого воздуха и оглушительный, почти ультразвуковой крик, который, как ему казалось, исходил от него самого. В следующую секунду реальность бесцеремонно ворвалась в комнату в виде тяжёлой руки Чанбина, которая ощутимо трясла его за плечо. Феликс резко вскинулся на кровати, едва не столкнувшись лбом с братом. Дыхание было рваным, грудная клетка ходила ходуном, а футболка насквозь пропиталась холодным потом. — Эй, тише, тише... Ты в порядке? — голос Чанбина, обычно громкий и задорный, сейчас звучал приглушённо и обеспокоенно. — Ты орал так, будто тебя живьем под пресс пустили. Опять тени? Феликс зажмурился, пытаясь удержать ускользающие обрывки видения. Это не были тени. На этот раз во сне было слишком много света — ослепительного, белого, от которого болели глаза. И чьи-то руки... огромные, сильные, они подхватили его в самый момент падения, унося ввысь, подальше от черного глянца машин и ледяных взглядов. — Нет... не тени, — выдохнул Феликс, вытирая лицо ладонями. Пальцы всё ещё мелко дрожали. — Просто... слишком яркий сон. Прости, Бин-и. Я, кажется, всех разбудил? — Мама с папой уже уехали, так что досталось только моим барабанным перепонкам, — Чанбин облегченно выдохнул и плюхнулся на край кровати, взъерошив свои и без того беспорядочные волосы. — Ты вчера переутомился? Наверное твой мозг просто решил выдать тебе «бонусную серию» кошмаров после первого дня. Чанбин поднялся и направился к двери, по пути пнув брошенный на пол кроссовок. — Давай, поднимай свою тушку. Я там соорудил нечто, что гордо именую завтраком. Если поторопишься, оно даже не успеет окончательно превратиться в уголь. И не забудь умыться — выглядишь так, будто тебя жевали и выплюнули. Когда дверь за братом закрылась, Феликс еще несколько минут сидел неподвижно, прислушиваясь к биению собственного сердца. Он повернул голову к окну. Шторы были плотно задернуты, но сквозь щель пробивался тонкий, неестественно яркий луч света. Феликс босыми ногами коснулся прохладного пола, подошел к окну и резко раздвинул занавески. Комнату залило утренним солнцем. Он уже собирался отойти, когда его взгляд зацепился за подоконник с внешней стороны стекла. Там, прижатое к раме утренним сквозняком, лежало перо. Оно было странным. Слишком длинным для городского голубя или даже ворона — почти с ладонь Феликса. Ослепительно белое, с каким-то жемчужным, едва уловимым отливом. Феликс осторожно открыл створку, и прохладный воздух ворвался в комнату, принося с собой запах росы и... чего-то еще. Озона? Свежести? Он протянул руку и коснулся перышка. В ту же секунду по пальцам пробежал слабый разряд тепла, удивительно похожий на то покалывание, которое он почувствовал вчера в университете рядом с Хёнджином. Но если там холод обжигал, то здесь тепло успокаивало. — Ликс! Омлет скоро обретет сознание и уйдет сам! — донесся снизу вопль Чанбина. Феликс вздрогнул. Он быстро сжал перо в кулаке — оно оказалось невероятно легким, почти невесомым — и спрятал его в ящик тумбочки, прямо за Мистера Ламу. — Иду! — крикнул он в ответ, стараясь придать голосу привычную бодрость. Спускаясь на кухню, он изо всех сил старался убедить себя, что перо — это просто случайность. Обычная птица. Просто очень большая. Просто очень белая. Но тепло, оставшееся на кончиках пальцев, говорило об обратном. На кухне Чанбин, уже облаченный в свою любимую безразмерную толстовку, с триумфальным видом водрузил на стол тарелку с чем-то подозрительно оранжевым. — Вуаля! Омлет «Энергия звука». Секретный ингредиент — слишком много паприки и моя безграничная любовь к младшему брату. Ешь и не задавай вопросов. Феликс усмехнулся, усаживаясь за стол. — Бин-и, если я после этого завтрака начну светиться в темноте, это будет на твоей совести. — Если начнешь светиться — сэкономим на электричестве, — парировал Чанбин, принимаясь за свою порцию. — Ты главное ешь, — Чанбин с энтузиазмом закивал, отправляя в рот внушительную порцию своего «шедевра». Завтрак прошел в привычной суматохе: Чанбин пытался одновременно жевать, проверять расписание в телефоне и отбивать ритм пальцами по столу, а Феликс просто наслаждался этим моментом домашнего хаоса. Это помогало немного приглушить странное эхо ночного сна. Дорога до университета пролетела быстро. В автобусе было тесно, пахло мокрыми зонтами и кофе из бумажных стаканчиков. Чанбин тут же нацепил наушники и провалился в свой мир битов, а Феликс прислонился лбом к прохладному стеклу, наблюдая за тем, как город просыпается. У главных ворот кампуса их уже ждал Сынмин. Он стоял, прислонившись к парапету, с неизменным стаканом кофе в руках и видом человека, который знает всё обо всех, но слишком ленив, чтобы рассказывать это просто так. — О, выжившие в первый день, — Сынмин лениво махнул рукой. — Привет, Ликс. — Привет. Это Чанбин, мой брат, не по крови, если что, — представил Феликс, когда они подошли ближе. — Бин-и, это Сынмин, мы вчера вместе мучились на перспективе. Чанбин широко улыбнулся и протянул руку для крепкого рукопожатия: — Здорово! Если выжил рядом с этим любителем спокойствия и порядка — значит, парень ты крепкий. — Пока держусь, — хмыкнул Сынмин, оценивающе оглядывая Чанбина. — Судя по виду, ты с аудио-факультета? У вас там в левом крыле вчера, говорят, колонку взорвали на вступлении. — О, это были мои пацаны! — глаза Чанбина азартно блеснули. — Мы просто проверяли предел частот... — Бин-и! — из толпы студентов высунулась рука и замахала им. — Давай быстрее, препод уже открыл студию, если не займем пульт сейчас — будем весь семестр на старье сидеть! — Чёрт, — Чанбин виновато посмотрел на Феликса. — Всё, Ликс, я побежал, а то меня съедят без соли. Сынмин, еще увидимся! Удачи на парах, не дай тому профессору выпить твою кровь! — Шумный он у тебя, — заметил Сынмин, делая глоток кофе и провожая Чанбина взглядом. — Но энергия правильная. Не то что в нашем «террариуме единомышленников». Они медленно направились к главному входу. Сынмин шел не спеша, внимательно поглядывая по сторонам. — Слышал, кстати? — начал он как бы между прочим, глядя куда-то в сторону фонтана. — В этом году в ректорате какой-то переполох. Говорят, они собираются ужесточить правила посещения кампуса по вечерам. Вроде как из-за безопасности, но по факту — просто хотят контролировать каждый наш шаг. Странно это всё. Университет искусств, свобода самовыражения, а ощущение такое, будто мы в закрытом лагере. Он замолчал на мгновение, поправляя сумку на плече. — Еще болтают, что на следующей неделе приедет какая-то комиссия из города. Будут проверять личные дела первокурсников. Не знаю, что они там надеются найти — наши плохие оценки из школы или чеки из магазинов красок, но воздух в административном крыле прямо-таки звенит от напряжения. Не люблю, когда вокруг начинают суетиться люди в костюмах. Это никогда не предвещает ничего хорошего для творчества. Феликс слушал его, и внутри снова шевельнулось то самое чувство тревоги. Правила, проверки, люди в костюмах... Всё это слишком сильно перекликалось с тем, что Сынмин рассказывал вчера про «элиту» города. — Думаешь, это как-то связано с политикой? — осторожно спросил Феликс. — Думаю, это связано с желанием всё держать под колпаком, — Сынмин пожал плечами. — Ладно, это просто слухи. Пойдем лучше займем места на «цветоведении». Говорят, сегодня Пак будет заставлять нас мешать серый цвет из красного и зеленого, пока мы не начнем видеть галлюцинации. Аудитория «Цветоведения» встретила их специфическим запахом гуаши, льняного масла и легким холодком от открытых фрамуг. Студенты лениво рассаживались по местам, доставая палитры и кисти, ожидая появления профессора Пака ровно со звонком. Но звонок прозвенел, минута сменилась второй, а за кафедрой было пусто. — Пак опаздывает? — Сынмин вскинул бровь, доставая свой блокнот. — Мир официально сошел с рельсов. Он обычно стоит здесь за пять минут до начала, сверяя часы с пульсом. По задним рядам пополз шепоток. — Слышали? Его видели в административном корпусе полчаса назад, — донесся голос парня с галерки. — Говорят, там какой-то скандал с архивами. Пак выглядел так, будто готов кого-то придушить подрамником. — Странно всё это, — Сынмин покачал головой, поворачиваясь к Феликсу. — Слушай, Ликс, сходи за водой для красок, пока очередь к кранам не выстроилась. А я пока палитры подготовлю. Феликс кивнул, подхватил пластиковый стакан и направился к рядам у окна. Мыслями он был далеко — рука в кармане рюкзака невольно коснулась края блокнота, под которым он спрятал перо перед выходом из дома. Он шел быстро, погруженный в свои рассуждения о словах Сынмина, и почти не смотрел по сторонам. В этот самый момент Хёнджин, сидевший за вторым рядом, резко отодвинул стул и встал, собираясь подойти к доске. Удар был не сильным, но неожиданным. Феликс врезался плечом в грудь Хвана, стакан вылетел из рук и с глухим стуком покатился по паркету. — Опять ты? — голос Хёнджина прозвучал не просто холодно, а с каким-то запредельным раздражением. Он даже не пошатнулся, стоя как вкопанный, в то время как Феликса слегка отбросило назад. — Я... я тебя не заметил, — Феликс выпрямился, чувствуя, как внутри закипает ответная волна злости. Вчерашнее «детский сад» всё еще жгло изнутри. — Мог бы и посмотреть, прежде чем вскакивать. — Это мой стол, — Хёнджин сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Феликса. Он был выше, и его тень накрыла Ликса, как холодный саван. — И это моя территория. Если ты не способен передвигаться по прямой, не задевая окружающие предметы, может, тебе стоит наклеить на лоб сигнальную ленту? Или ты специально ищешь повод со мной заговорить? В аудитории мгновенно стало тихо. Десятки глаз уставились на них. — Специально? — Феликс нервно рассмеялся, глядя прямо в эти ледяные глаза. — Поверь, Хван, общение с тобой — последнее, на что я хотел бы тратить своё время. Твоё высокомерие занимает столько места в этой комнате, что странно, как мы вообще сюда поместились. — Смело, — Хёнджин прищурился, и в его взгляде промелькнуло что-то опасное. — Но смелость без таланта здесь — просто шум. Ты мешаешь мне работать своим присутствием. Уйди с дороги. — Я уйду, когда подниму свой стакан, — Феликс не отвел взгляда. — И когда ты научишься хотя бы элементарной вежливости, которой, видимо, не учат в твоем «броневике». Хёнджин нахмурился, его пальцы на краю стола побелели. Казалось, воздух между ними сейчас затрещит от напряжения. — Ликс, хватит! — Сынмин возник рядом внезапно, железной хваткой вцепившись в локоть Феликса. — Идем. Нам еще серый мешать. Он буквально потащил Феликса в сторону их мест, не давая тому договорить. Хёнджин проводил их тяжелым, нечитаемым взглядом, а потом так же резко сел обратно, сжав карандаш так сильно, что тот едва не хрустнул. — Ты с ума сошел? — зашипел Сынмин, когда они оказались на безопасном расстоянии. — Он же тебя взглядом на молекулы разложил! И это точно про тебя Чанбин говорил, когда назвал тебя любителем спокойствия и порядка? Ты только что едва не устроил дуэль на кисточках с самым опасным парнем факультета. — Он меня бесит, Сынмин, — Феликс тяжело дышал, чувствуя, как ладони горят. — Он ведет себя так, будто весь мир — это его личный эскизник. — Ну, пока что это так и есть, — Сынмин сунул ему в руку чистый стакан. — Пей воду и дыши. Пак идет. Действительно, дверь распахнулась, и в аудиторию стремительно вошел профессор Пак. Его лицо было бледнее обычного, а галстук — впервые за всё время — чуть съехал набок. Он даже не извинился за опоздание, сразу подойдя к доске и скрежетнув мелом. — Тема дня: «Конфликт цветов». Забудьте про гармонию. Сегодня мы будем изучать, как один цвет подавляет другой. Приступайте. Феликс посмотрел на свой чистый лист. «Один цвет подавляет другой». Он невольно снова глянул на спину Хёнджина. Кажется, их собственное «цветоведение» началось гораздо раньше лекции. Феликс с силой выдавил на палитру титановые белила и травяную зеленую. Его руки всё ещё мелко дрожали от адреналина. Он пытался следовать заданию Пака, но кисть будто жила своей жизнью. Вместо четких, контрастных переходов на бумаге расплывалось нечто мутное и бесформенное. — Чёрт, — прошептал он, пытаясь исправить пятно, но сделал только хуже. Глубокий синий смешался с охрой, превращаясь в цвет придорожной грязи. — Ликс, ты сейчас дырку в листе протрешь, — тихо заметил Сынмин, не отрываясь от своей идеально выверенной растяжки. — Расслабься. Ты мешаешь краски так, будто хочешь ими кого-то ударить. Феликс не успел ответить. Над его плечом выросла тень профессора Пака. Тот стоял молча несколько секунд, разглядывая хаос на листе Феликса. — Господин Ли, — голос профессора был сухим, как старая пастель. — Цвет — это эмоция, но искусство — это контроль. Сейчас я вижу на вашем листе не конфликт, а капитуляцию. Вы позволили своему раздражению победить логику композиции. Пак чуть наклонился, и Феликс почувствовал исходящий от него слабый запах крепкого табака и типографской краски. — Если вы будете позволять внешнему шуму диктовать свои мазки, вы никогда не создадите ничего стоящего. Художник должен быть внутри бури, но сам оставаться тишиной. Посмотрите на свои руки. Они в краске, потому что вы боретесь с материалом, вместо того чтобы вести его. Умойтесь и начните заново. С чистого листа. Профессор отошел, оставив Феликса в липкой тишине собственного поражения. Слова Пака ударили точнее, чем все колкости Хёнджина. «Оставаться тишиной». Как это возможно, когда внутри всё буквально искрит? — Пойду умоюсь, — бросил Феликс Сынмину, бросая кисть в стакан. — Пак прав, я сейчас только бумагу перевожу. Он вышел из аудитории, чувствуя, как прохлада коридора приятно касается горящего лица. Коридоры университета в разгар пары были пустыми и гулкими. Феликс дошел до мужской уборной в конце крыла — старое помещение с высокими окнами и тяжелыми мраморными раковинами. Он включил ледяную воду и долго держал под ней ладони, смывая пятна кобальта и сажи. В зеркале отражался парень с растрепанными волосами и глазами, в которых плескалась растерянность. Вдруг из глубины помещения, из-за ряда закрытых кабинок, донесся странный звук. Резкий, приглушенный удар, будто кто-то с силой впечатал кулак в кафель, а затем — тяжелое, прерывистое дыхание. Феликс замер, выключая кран. Тишина стала звенящей. Он медленно прошел вглубь и за углом, у самой дальней раковины, увидел его. Хёнджин стоял, низко склонив голову. Его идеальный черный пиджак был расстегнут, галстук ослаблен. Он вцепился пальцами в края мраморной столешницы так сильно, что костяшки побелели. Но странным было не это. Его лицо... оно было мертвенно-бледным, а на висках выступила испарина. Хёнджин смотрел в зеркало, но взгляд его не был холодным. В нем читалась какая-то дикая, почти животная вспышка боли или... ярости? Он выглядел так, будто прямо сейчас ведет невидимую битву с самим собой. На краю раковины лежал перевернутый флакон с какими-то таблетками, пара из них белела на полу. Хёнджин заметил отражение Феликса в зеркале не сразу. Когда их взгляды встретились, Хван вздрогнул, и на секунду маска «ледяного принца» дала трещину. В его глазах промелькнуло что-то похожее на панику — он ненавидел, что его увидели в таком состоянии. — Убирайся, — прохрипел он. Голос был сорван, в нем не осталось и следа утреннего пафоса. — Я сказал... пошел вон! Он попытался выпрямиться, но его качнуло в сторону. Феликс застыл на месте. Он должен был уйти. Должен был порадоваться, что его обидчику плохо. Но что-то внутри — та самая иррациональная черта, за которую его так любил Чанбин — заставила его сделать шаг вперед. — Тебе плохо? — спросил Феликс, игнорируя грубость. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь. На полу, рядом с ботинком Хёнджина, Феликс заметил странную деталь. Маленькое пятно на кафеле. Оно не было похоже на воду или краску. Оно было густым, темным и... неестественно быстро испарялось, оставляя после себя легкий запах озона. Феликс сделал еще один нерешительный шаг вперед. Его инстинкт — тот самый, который заставлял его в детстве подбирать раненых птиц — сейчас кричал о том, что человеку перед ним по-настоящему плохо. — Хёнджин, послушай, ты весь дрожишь. Давай я... — Я сказал: прочь! — голос Хвана сорвался на хриплый вскрик. Он резко развернулся, на мгновение потеряв равновесие, и едва не снес локтем мыльницу. Его пальцы, всё еще белые от напряжения, вцепились в край раковины с такой силой, что послышался сухой треск камня. Хёнджин вскинул голову, и Феликс отпрянул. Взгляд Хвана был диким. В нем не было привычного высокомерия — только жгучая, концентрированная ярость, направленная на самого себя за эту слабость. И на Феликса — за то, что он стал её свидетелем. — Тебе мало было утреннего шоу? — Хёнджин тяжело дышал, каждое слово давалось ему с трудом. — Пришел посмаковать момент? Посмотреть, как «золотой мальчик» задыхается в туалете? — Да при чём тут это! — Феликс всплеснул руками, его собственное раздражение вспыхнуло с новой силой. — Ты едва на ногах стоишь! Я просто хотел помочь... — Мне не нужна твоя помощь! — Хёнджин сделал резкий выпад вперед, сокращая расстояние. Он почти выплюнул эти слова в лицо Феликсу. — Запомни раз и навсегда, Ли Феликс: жалость — это удел слабых. Таких, как ты. Которые носят в рюкзаках игрушки и прячутся за спины старших. Он навис над Феликсом, и в этот момент Ликс почувствовал, как от Хвана буквально веет холодом. Не метафорическим, а физическим. Воздух вокруг него будто кристаллизовался. — Моя жизнь, моё состояние и мои таблетки — это не твоё дело. Если ты хоть слово пикнешь об этом в аудитории... если я услышу хоть один смешок за спиной... — Хёнджин прищурился, и его зрачки на мгновение расширились, поглощая радужку. — Я сделаю так, что твоё обучение здесь закончится раньше, чем ты научишься смешивать охру. — Ты угрожаешь мне? — Феликс почувствовал, как внутри него что-то упрямо выпрямляется. Он больше не боялся. — После того, как я единственный не прошел мимо? — Я предупреждаю, — Хёнджин резко оттолкнул Феликса плечом, проходя к выходу. — Никогда. Больше. Не подходи. Ко мне. Он захлопнул за собой дверь с такой силой, что в раковине звякнул забытый флакон. Феликс остался один в гулкой тишине. Его трясло — не то от гнева, не то от того странного холода, который оставил после себя Хван. Он посмотрел на пол, туда, где было странное пятно. Оно исчезло. Совершенно. Не осталось даже влажного следа, только едва уловимый, тающий запах озона, от которого на языке чувствовался металлический привкус. Феликс медленно подошел к раковине и поднял флакон. На нем не было этикетки. Ни названия, ни дозировки. Только маленькая, выгравированная на крышке эмблема: стилизованный меч, обвитый колючей проволокой. «Семья Хван», — пронеслось в голове у Феликса. — «Дисциплина истребителя». Он спрятал флакон в карман джинсов. Он не знал, зачем это делает. Возможно, хотел вернуть его позже. А возможно... он просто хотел иметь хоть какое-то доказательство того, что Хван Хёнджин — не идеальная машина, а человек, которому тоже бывает больно. Вернувшись в аудиторию, Феликс сел на место так тихо, что Сынмин даже не сразу заметил его присутствие. — Ну ты и застрял, — прошептал Сынмин, не отрываясь от работы. — Вода закончилась в кране? — Вроде того, — ответил Феликс, беря кисть. Он посмотрел на чистый лист. Слова Пака о «тишине внутри бури» теперь звучали иначе. Он набрал на кисть густой черный цвет и провел резкую, ломаную линию поперек листа. Сегодня он не будет рисовать гармонию. Сегодня он будет рисовать конфликт. Когда пара подошла к концу, Феликс смотрел на свой лист и не узнавал его. Это не был учебный набросок. Тяжелые, пастозные мазки черного и глубокого индиго закручивались в воронку, создавая ощущение непроглядной, давящей тьмы. Но в самом центре, там, где слои краски были тонкими до прозрачности, сиял крошечный сгусток чистого белого. Он казался таким ярким, что почти слепил на фоне окружающего мрака. Профессор Пак медленно шел между рядами, собирая работы. Остановившись у мольберта Феликса, он замолчал надолго. Сынмин рядом даже перестал жевать колпачок ручки, затаив дыхание. — Вы услышали меня, господин Ли, — негромко произнес Пак, не отрывая взгляда от рисунка. — Но вы зашли дальше, чем требовало задание. В этом нет гармонии, здесь… — он запнулся, подбирая слово, — здесь слишком много борьбы. Это технически грязно, но эмоционально — честно. Он аккуратно снял лист с мольберта. — Я не могу поставить вам высший балл за нарушение канона. Но я оставлю эту работу у себя. У вас появилось то, чего не хватает многим, — Пак на секунду скользнул взглядом по пустующему месту Хёнджина, — опасная искренность. Свободны. Феликс выдохнул, только когда профессор отошел. Его пальцы всё ещё подрагивали, а в кармане неприятно холодил кожу украденный флакон. Столовая университета напоминала растревоженный улей. Гул сотен голосов, звон подносов и запах жареного риса — всё это обычно успокаивало Феликса, но сегодня он чувствовал себя лишним в этой суете. — О, вон они! — Сынмин махнул рукой в сторону дальнего столика у окна, где уже обосновался Чанбин в компании высокого, крепко сбитого парня с копной кудрявых светлых волос. — Эй, Ликс! Сюда! — Чанбин замахал так активно, что едва не снес стакан соком. — Знакомься, это Бан Чан. Мой «старший» по студии и по совместительству человек, который знает о басах больше, чем сам Бог. Чан поднял взгляд и широко улыбнулся. Его улыбка была удивительно теплой, а взгляд — глубоким и внимательным, каким-то слишком взрослым для студента. — Привет, Феликс. Много о тебе слышал, — Чан протянул руку для рукопожатия, и Ликс почувствовал от него ту же спокойную, уверенную силу, что и от Чанбина, но более... выдержанную. — Бин говорит, ты наш главный эстет. — Пока только пытаюсь не вылететь после первой недели, — скромно ответил Феликс, присаживаясь рядом. — Наслышан, наслышан, — Сынмин прищурился, усаживаясь напротив Чана. — Бан Чан... Тот самый Кристофер Бан? Который выпускает треки под псевдонимом CB97? Я слышал твой последний релиз. Довольно смело для нашего консервативного заведения. Ребята с филфака до сих пор спорят, о чем там текст. Чан неловко почесал затылок, и в его взгляде на долю секунды промелькнуло что-то... странное. Легкое напряжение, которое он тут же скрыл за смешком. — Обычные поиски звука, ничего особенного. Музыка — это просто способ выплеснуть то, что не помещается в словах. — Ну да, — подмигнул Чанбин, пихая друга локтем. — Скажи еще, что ты не пропадаешь в студии до трех ночи, переписывая одну и ту же дорожку. Феликс слушал их перепалку, ковыряя вилкой в тарелке. Ему хотелось влиться в этот уютный, понятный мир музыки и шуток, но рука в кармане постоянно натыкалась на холодный пластик флакона с эмблемой меча. — Феликс? Ты какой-то притихший, — Чан вдруг внимательно посмотрел на него. — Устал после пар? Или «Цветоведение» оказалось слишком ярким? Ликс вздрогнул, встречаясь взглядом с Чаном. Ему на мгновение показалось, что тот видит его насквозь — не только его усталость, но и ту тьму, которую он только что оставил на листе бумаги. — Просто... много впечатлений для второго дня, — уклончиво ответил он. — Главное — не давай этому месту сожрать твое вдохновение, — мягко сказал Чан. — Здесь легко превратиться в копию чьих-то ожиданий. В этот момент двери столовой с грохотом распахнулись. В зал вошла группа студентов в одинаковых темных бомберах — спортивная элита или просто те, кто считал себя хозяевами кампуса. Все невольно обернулись, и Феликс почувствовал, как за столом на секунду повисла тишина. Чанбин нахмурился, а Сынмин лишь пригубил свой кофе, провожая вошедших скучающим взглядом. — Опять эти «псы» ректората, — тихо проворчал Сынмин. — Вечно ходят так, будто у них под куртками не конспекты, а дубинки. Феликс почувствовал, как сердце кольнуло. Он снова подумал о Хёнджине. Где он сейчас? Пьет свои таблетки в одиночестве или уже вернулся в свой «броневик»? — Ладно, — Чан первым нарушил тишину, поднимая свой поднос. — Нам пора возвращаться в пещеру звука. Бин-и, ты идешь? Нам нужно доделать сведение. — Да, бегу! — Чанбин вскочил, на ходу доедая тост. — Ликс, увидимся у выхода после пар. И не забудь купить тот маркер, о котором просил! Они ушли, оставив Феликса и Сынмина одних. Феликс смотрел вслед Чану, и его не покидало ощущение, что этот парень знает об этом университете и его секретах гораздо больше, чем готов рассказать.

***

Сынмин проводил взглядом парней в тёмных бомберах, и его лицо приобрело выражение крайней брезгливости, будто он увидел на полу раздавленное насекомое. — Так, Ликс, доедай свой рис в темпе вальса, — Сынмин начал быстро собирать свои вещи, не сводя глаз с вошедшей компании. — Нам здесь задерживаться не стоит. Эти «бродячие» обычно не приходят просто так, чтобы поесть дешёвой лапши. — Кто они такие? — Феликс невольно проследил за его взглядом. Парни в бомберах рассредоточились по залу, нарочито медленно оглядывая каждого студента. Они не брали подносы. Они искали. — Называй их как хочешь: добровольная дружина, личная гвардия ректора или просто цепные псы тех, кто платит взносы в фонд университета, — Сынмин потянул Феликса за рукав, заставляя подняться. — Они следят за «порядком». А порядок в их понимании — это когда все сидят по струнке и никто не выделяется. Если они кого-то ищут, значит, у кого-то сегодня будут большие проблемы. И я не хочу, чтобы мы оказались на их пути просто потому, что у тебя сегодня слишком яркая аура. Они быстро сдали подносы и буквально выскользнули через боковую дверь, пока «псы» проверяли дальние ряды столовой. Только оказавшись в прохладном коридоре, Феликс смог выдохнуть. Его рука машинально сжала флакон в кармане. «Они ищут Хёнджина», — пульсировала в голове четкая мысль. — «Ищут его, потому что он исчез с их радаров». — У нас сейчас «История мирового искусства», — Сынмин сверился с часами. — Лекция в большом амфитеатре. Это единственный шанс поспать с открытыми глазами, потому что препод там читает так, будто поет колыбельную на латыни. — Сынмин, — Феликс остановился у развилки коридоров. — Слушай, иди без меня. Я... мне нужно в библиотеку. Хочу посмотреть кое-что по теме автопортрета, которую дал Пак. Сынмин остановился и подозрительно прищурился. — В библиотеку? После того, как ты чуть не подрался с Хваном и чуть не сошел с ума над своим рисунком? Ликс, ты слишком ответственный, это тебя погубит. — Я просто хочу тишины, — честно ответил Феликс. — В амфитеатре будет слишком много народа. — Ну, как знаешь, — Сынмин пожал плечами. — Библиотека в западном крыле. Там сейчас должно быть пусто — все или едят, или на лекциях. Встретимся у выхода после занятий? — Да, я напишу. Феликс дождался, пока Сынмин скроется за поворотом, и развернулся в противоположную сторону. Ему не нужны были книги по искусству. Ему нужно было место, где есть компьютер с доступом к закрытым архивам или хотя бы старые справочники. Этот символ на крышке флакона — меч с проволокой — не давал ему покоя. Западное крыло встретило его тишиной и запахом старой бумаги. Библиотека университета была огромной: бесконечные стеллажи уходили под самый потолок, а свет пробивался сквозь высокие узкие окна, создавая на полу длинные золотистые полосы. Феликс прошел в самый дальний зал — отдел редких изданий и геральдики. Здесь почти никогда не было студентов. Он сел за один из столов, скрытый за массивным шкафом, и дрожащими пальцами достал флакон. В тишине библиотеки гравировка на крышке казалась еще более зловещей. Он открыл ноутбук, но прежде чем вбить что-то в поиск, на мгновение замер. А что, если Хёнджин не просто высокомерный богач? Что, если те таблетки — это единственное, что держит его в узде? И что, если те «псы» в столовой ищут его не для того, чтобы помочь, а чтобы вернуть его в клетку? Феликс закусил губу и ввел в строку поиска первое, что пришло в голову: «Меч и колючая проволока, эмблема». Экран ноутбука тускло освещал лицо Феликса в полумраке библиотечных стеллажей. Поиск выдавал сотни геральдических знаков, но этот был особенным. Наконец, после нескольких уточняющих запросов о частных охранных структурах города, страница обновилась, и Феликс замер. Это не был старинный герб. Это был логотип «Hwan Security & Logistics». Под изображением меча, обмотанного проволокой, шел девиз на латыни: «Custodia et Puritas» — «Защита и Чистота». В статьях описывалась мощная империя. Официально они занимались охраной первых лиц и перевозкой особо ценных грузов. Но в неофициальных блогах и журналистских расследованиях всплывали другие слова: «зачистка», «искоренение нежелательных элементов», «контроль улиц». Семья Хван была санитарами города, которые сами решали, что является грязью. Феликс почувствовал, как к горлу подкатил ком. Те таблетки во флаконе... В одной из заметок упоминалось, что оперативники этой компании проходят «специальную подготовку», требующую постоянного медицинского контроля. Похоже, Хёнджин был не просто наследником, он был частью этой системы. Инструментом, который должен быть идеально заточен и всегда под контролем. — Интересуешься историей города или конкретными фамилиями? — раздался над ухом спокойный, чуть хрипловатый голос. Феликс вздрогнул так сильно, что едва не захлопнул ноутбук, придавив пальцы. Он резко обернулся. Над ним стоял Чан. Он уже был без своей шумной компании и без Чанбина. В руках он держал стопку старых журналов по акустике. В тусклом свете библиотеки Чан выглядел иначе — его взгляд был серьезным, а мягкие кудри казались серебряными. — Я... я просто... — Феликс судорожно пытался придумать оправдание, прикрывая рукой флакон на столе. — Чанбин попросил меня зайти, забрать его забытую тетрадь с набросками, — Чан кивнул на рюкзак Феликса, но его глаза задержались на экране ноутбука, где всё еще светилась эмблема меча. — А мне самому понадобились архивы по старым залам. Акустика в нашем универе — та еще загадка. Чан отодвинул стул и присел рядом, не дожидаясь приглашения. Атмосфера мгновенно изменилась. Чан не давил, как Хёнджин, но от него исходила аура человека, который видит гораздо больше, чем говорит. — Семья Хван — опасная тема для реферата, Ликс, — тихо произнес Чан, глядя на экран. — Они не любят, когда о них читают в открытых источниках. Особенно те, кто только что поступил на факультет искусств. — Я просто столкнулся с ним сегодня, — Феликс понял, что врать бессмысленно. — Он вел себя странно. Будто... — он запнулся, — будто он в клетке. Чан долго молчал, перебирая пальцами края журналов. — В этом городе у многих есть свои клетки, Феликс. У кого-то они из золота и мечей, как у Хёнджина. У кого-то — из теней и секретов. Он повернулся к Феликсу и посмотрел ему прямо в глаза. На секунду Ликсу показалось, что зрачки Чана странно блеснули, словно отразив свет, которого в библиотеке не было. — Будь осторожен с этим любопытством. Ты — светлый парень. Чанбин за тебя горой, и я бы не хотел, чтобы ты вляпался в историю, из которой нельзя выйти просто «извинившись». Чан поднялся, поправляя стопку журналов. — Кстати, передай Бину, что я нашел его тетрадь в студии, пусть не ищет. И... Ликс? Если когда-нибудь почувствуешь, что тени становятся слишком длинными — заходи в музыкальное крыло. У нас там всегда громко. Громкая музыка отлично отпугивает тех, кто любит шептаться в темноте. Чан подмигнул ему — на этот раз по-доброму, как старший товарищ, — и зашагал прочь между стеллажами. Его шаги были абсолютно бесшумными, что было странно для такого крепкого парня в тяжелых ботинках. Феликс остался сидеть, прижав ладонь к карману с флаконом. Слова Чана звучали как предупреждение. Или как предложение помощи. Но одно он понял точно: в этом университете никто не является тем, кем кажется на первый взгляд. Он закрыл ноутбук. Ему нужно было домой. Нужно было выспаться и, возможно, еще раз посмотреть на то белое перо. Потому что теперь, после слов Чана, оно казалось ему единственной чистой вещью в этом мире, полном мечей и проволоки. Когда Феликс вышел на крыльцо университета, Сынмин уже ждал его, обдуваемый прохладным вечерним ветром. Выглядел он так, будто его только что пытали чтением телефонного справочника. — Никогда, слышишь, никогда больше не бросай меня одного на истории искусств, — простонал Сынмин, поправляя съехавшую лямку сумки. — Я чуть не ассимилировался с партой. Препод сорок минут рассказывал про влияние византийской мозаики на психику современников. Я клянусь, в какой-то момент я увидел, как святые на слайдах начали мне подмигивать и просить о пощаде. — Прости, — Феликс слабо улыбнулся, стараясь скрыть внутреннее напряжение. — В библиотеке было... информативно. — Верю на слово, — хмыкнул Сынмин. — Ладно, пошли к остановке, пока нас не завалило новыми порциями вдохновения. Они шли по алее вдоль кованого забора. Феликс невольно поглядывал на дорогу. Краем глаза он заметил знакомый силуэт. Та самая черная машина с тонированными стеклами. Она не неслась на скорости, а медленно, почти бесшумно катилась вдоль тротуара в паре десятков метров позади них. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Машина не приближалась, не сигналила, она просто была рядом, словно огромный хищник, притаившийся в кустах. Когда они подошли к перекрестку, «черный броневик» плавно ускорился и проехал мимо, обдав их легким запахом озона и дорогого парфюма. Феликсу показалось, что сквозь непроницаемое стекло на него смотрят чьи-то очень внимательные глаза. — Опять эта катафалка для элиты, — проворчал Сынмин, даже не обернувшись. — Вечно они ездят так, будто у них в багажнике ядерная кнопка.

***

Дом встретил Феликса ароматом домашнего уюта — запахом жареного кунжута и имбиря. Чанбина еще не было, он завис в студии с Чаном, а отец задержался в офисе. Мама Со хлопотала на кухне, напевая что-то негромкое. — Ликс-и, ты уже дома? — она выглянула в прихожую, вытирая руки о передник. — Ну как прошел второй день? Всё так же страшно? Феликс заставил себя улыбнуться, вешая куртку на крючок. В этот момент он особенно остро почувствовал, как сильно его «университетская» жизнь начала отделяться от домашней. — Всё хорошо, мам. Профессор Пак сегодня был суров, но справедливо оценил мою работу. Познакомился с другом Чанбина — Чаном. Он классный. — Вот и славно, — она ласково погладила его по щеке. — Мой руки и садись ужинать, я приготовила твою любимую рыбу в соевом соусе. — Мам, я... я, наверное, пас, — Феликс виновато опустил глаза. — В столовой плотно поел, да и голова немного гудит. Пойду прилягу, хорошо? — Ох, ну иди, отдохни, — она обеспокоенно покачала качела головой. — Если проголодаешься — всё на плите. Феликс быстро поднялся на второй этаж. Каждая ступенька казалась ему непосильной преградой. Зайдя в свою комнату, он не стал включать свет. В синих сумерках вечера его убежище выглядело таинственно и тихо. Он подошел к столу, достал из кармана флакон с эмблемой меча и проволоки и положил его на столешницу. Затем открыл тумбочку и вынул то самое белое перо. Как только перо оказалось рядом с флаконом, произошло нечто странное. На поверхности черного пластика флакона на мгновение проступили едва заметные белые искры, а само перо на секунду вспыхнуло мягким, пульсирующим светом, словно реагируя на скрытую внутри флакона тьму. Феликс замер, глядя на это беззвучное противостояние на своем столе. В комнате стало ощутимо холоднее, но свет, исходивший от пера, был теплым — он напоминал мягкое свечение утреннего солнца, которое пробивается сквозь неплотные занавески. Он осторожно, почти боясь дышать, подтолкнул перо ближе к флакону пальцем. Как только они соприкоснулись, по столешнице пробежала тонкая, едва заметная рябь — как будто поверхность стола на мгновение превратилась в воду. «Это не галлюцинации», — пронеслось в голове. — «Я не сплю». Феликс схватил со стола старый металлический пинцет для рукоделия и аккуратно, кончиками, взял перо. Его не жгло, оно не было холодным — оно было живым. Он осторожно поднес его к флакону, который он всё ещё не решался открыть. В ту секунду, когда острие пера коснулось крышки с гравировкой меча, из флакона раздался едва слышный звук — сухой, похожий на треск разрываемой бумаги. Феликс нахмурился. Он поднес флакон к настольной лампе. На свету пластик казался абсолютно непроницаемым, но под воздействием пера внутри, как в калейдоскопе, начали проявляться крошечные, движущиеся тени. Они метались, пытаясь вырваться наружу, но натыкались на невидимую преграду. — Что вы такое? — прошептал он, чувствуя, как внутри него самого начинает отзываться странный гул, похожий на низкую вибрацию струны. Он решил рискнуть. Взяв скрепку, он попытался аккуратно поддеть крышку. Она поддалась неожиданно легко, с едва слышным шипением. В комнату ударил резкий запах — не озон, как в коридоре, а нечто горькое, тяжелое, напоминающее запах выжженной земли и старой меди. Внутри флакона не было таблеток. Там была густая, почти чернильная жидкость, которая в свете лампы переливалась всеми оттенками серого. А в самой глубине этой жижи плавал крошечный осколок... чего-то. Он выглядел как кусочек антрацита, но от него исходило едва уловимое сияние. Феликс потянулся было, чтобы рассмотреть это ближе, но как только он наклонился, его собственные глаза вдруг обожгло. В голове на долю секунды вспыхнула картинка: высокие, холодные своды, зал, где пахнет железом, и чей-то голос — глубокий, властный, чужой — произносит приказ, от которого у Феликса в ушах зазвенело: «Вернуть долг». Он вскрикнул, отпрянул и с грохотом смахнул флакон на ковер. Жидкость даже не пролилась — она осталась внутри, как будто законы гравитации на неё не действовали. Но на ковре, там, куда упал флакон, ворс начал темнеть и сворачиваться, будто от воздействия кислоты. Феликс, тяжело дыша, накрыл флакон попавшимся под руку полотенцем и дрожащими руками запихнул его обратно в ящик, захлопнув его с силой. Он сел на пол, прижавшись спиной к кровати. Сердце колотилось в горле. «Это не просто опасная семья. Это не просто власть». Он смотрел на свои руки — они были испачканы в чем-то темном, что уже успело впитаться в кожу, оставив на пальцах тонкий след, похожий на сажу. Он стер его, но след остался — не как грязь, а как слабое, мерцающее пятно, которое начало медленно исчезать, просачиваясь прямо сквозь поры. Тишина комнаты теперь казалась ему враждебной. Он понял, что завтрашний день в университете не будет обычным. Он больше никогда не будет «обычным». А узнать правду хотелось больше всего. Только сейчас, когда он обессиленно откинул голову на подушку, до него дошло, почему перо так странно отреагировало. Оно не боролось с тьмой. Оно пыталось её поглотить. Феликс закрыл глаза, и в этот раз, проваливаясь в беспокойный сон, он больше не боялся. В глубине души он чувствовал странную уверенность: что бы ни скрывалось во флаконе Хёнджина, он об этом узнает. И ключ к этому лежал в ящике его стола, тихо пульсируя в темноте.