Скованный

      Всё началось с безобидного, казалось бы, вопроса, на рядовой тренировке между Дазаем и Акутагавой.              — Акутагава-кун, а ты никогда не задумывался, для чего в этом подвале висят кандалы? — будто невзначай спросил Дазай после того, как они закончили отрабатывать удары.              Акутагава перевёл взгляд на каменную стену, к которой были прикованы железные кандалы, и мигом напрягся. Такие внезапные вопросы от Дазая не предвещали ничего хорошего, они были зловещим намёком на то, что Дазай проделает с Акутагавой всё то же самое, о чём он спрашивал.              Один раз Дазай спросил у Акутагавы: «‎Знаешь, как правильно играть в русскую рулетку?», а затем наставил на него револьвер и разрядил в него всю обойму. Акутагава до сих пор содрогался, вспоминая об этом эпизоде, — хотя прошли уже долгие годы, — ведь ему только чудом удалось выставить Расёмоном оборону.              А ещё был такой случай, что Дазай решил выведать у Акутагавы, в курсе ли он, что у мафии есть коронное наказание. И когда Акутагава помотал головой, тем самым бессловесно говоря «нет», Дазай на деле ему показал, как оно выполняется.              Только показал он на самом Акутагаве.              Чисто из-за того, что Дазай тщательно выверил силу удара, Акутагава не стал полоумным, и только по удачной случайности не лишился всех зубов из-за того, что Дазай заставил его прикусить бордюр.              В общем, Акутагава зарубил себе на носу, что любой подозрительный вопрос — обещание новой боли. Он выучил все паттерны поведения Дазая назубок, ведь если бы он не сделал это, то ещё в первые месяцы пребывания в мафии превратился бы в кучку золы.              Для того, чтобы выжить, ему пришлось стать бдительным и как можно лучше приспособиться.              — А почему вы спрашиваете? — с подозрением ответил Акутагава вопросом на вопрос, чтобы выиграть хоть немного времени и успеть подготовиться к неизбежному.              — Несложно догадаться, — пугающе ухмыльнулся Дазай. — Так как ты думаешь, для чего они здесь? — продолжил он настаивать на том, чтобы Акутагава выразил своё мнение.              Акутагава нервно сглотнул, прежде чем ответить.              — Для того, чтобы заковывать в них врагов мафии и пытками выведывать у них важные сведения.              — Всё верно, — кивнул Дазай, и в его голосе отчётливо прозвучала нотка одобрения. — Только знаешь, какой есть нюанс? — вкрадчиво спросил он, и начал медленно-медленно приближаться к Акутагаве.              Акутагава загипнотизированным взглядом смотрел на надвигающегося Дазая, как оленёнок на свет фар, и когда тот оказался совсем рядом, то невольно попятился.              — Какой же, Дазай-сан? — едва слышно пролепетал Акутагава, и он мог поклясться, что он знал, что Дазай ему на это скажет.              И догадки Акутагавы оказались совершенно правильны:              — Сейчас враг мафии — это ты.              Внезапный удар.              А дальше — темнота.       

***

             Акутагава пришёл в сознание уже будучи в кандалах.              Его подвесили за запястья, и железная хватка на них оказалась настолько сильна, что он думал, что ещё немного, и грубый металл безжалостно раздерёт его кожу до самого мяска. Вытянутые руки затекли до невозможности, — казалось, их будто больше не было вовсе, — и Акутагава мог только гадать, сколько он так провисел — час?.. Два?..              Ему было даже страшно предполагать.              Он едва сумел разлепить глаза и мутным взглядом оглядеть тёмный подвал, — у него ужасно раскалывалась голова, ведь именно по ней он получил мощнейший удар. Акутагава до сих пор ощущал, будто по ней колотят кувалдой и в неё забивают гвозди, — одним словом, он чувствовал себя настолько плохо, как не чувствовал себя даже в голодные годы в трущобах.              Он невольно опустил глаза и от увиденного его тут же сковал страх. На нём совершенно не было одежды, и та лежала стройной стопкой на полу в его ногах, — её явно снял с него Дазай. В Акутагаве мигом поднялась липкая паника, ведь это означало, что Дазай теперь может делать с ним всё, что угодно, ведь Расёмон можно вызвать только тогда, когда на его теле есть хоть какая-то ткань…              Акутагава инстинктивно попытался прикрыться, но забыл, что в этом не было никакого смысла, — как только он пошевелился, сковывающие его цепи громко звякнули и не позволили ему из их непролазного плена вырваться.              Он оказался абсолютно беспомощен, и ему не предоставили ни малейшего шанса спастись.              Акутагава недовольно вздохнул. Что ж, судьба его в ближайшие часы будет крайне незавидна, и ему, по всей видимости, придётся с этим просто смириться…              Не впервые ему приходилось быть куклой для битья в чужих руках, поэтому он уже привык к этой страшной роли и знал, что весь этот кошмар нужно просто переждать.              Ведь Дазаю рано или поздно наскучит его мучить, как только он получит от него всё то, что ему было нужно. Все бандиты мирно опускают ружья, когда они больше не заинтересованы в том, чтобы вызывать ужас или требовать от других людей быть послушными.              Даже у самых страшных злодеев бывают периоды, когда они оказываются по-христиански великодушны.              К тому же, убивать его было явно не в интересах Дазая, ведь его способность ещё пригодится мафии.              В неотапливаемом подвале царствовал мерзкий и всепоглощающий холод, и больные лёгкие Акутагавы не выдержали такой пытки: он надрывно и хрипло закашлялся, и тем самым привлёк внимание того, кого он больше всего боялся.              Дазай сидел на каменной скамейке в сумрачном углу подвала и меланхолично читал руководство по самоубийству, пытаясь скоротать время в ожидании, когда Акутагава придёт в себя и он сможет исполнить порученное ему дело.              Днём ранее Мори попросил его проинструктировать всех подчинённых, как нужно вести себя, если их взяли в плен, и у Дазая была прекрасная идея на вооружении, как лучше всего подготовить мафиози, чтобы у них не было и мысли выдать врагам ценные сведения.              Он решил показать это наглядно и на живом примере. Кому ещё, как не ему, знать, что до людей куда понятнее доходит, когда помимо их мозга задействовано ещё и тело.              Дазай тотчас отозвался на громкий звук кашля, изданный Акутагавой, захлопнул книгу и медленно выплыл из темноты, как самый настоящий её повелитель. Он появился будто бы из ниоткуда и возник прямо перед Акутагавой за считанные секунды.              Дазай критически осмотрел его нагое тощее тело заинтересованным взглядом мясника, который примеривался, следует ли сразу разделывать добычу или стоит сначала потехи ради её помучить.              От этого плотоядного взгляда ужасная неловкость заполнила тело Акутагавы целиком: от жуткого стыда, что Дазай видит его голышом, к его впалым щекам то и дело приливала кровь.              — Очнулся наконец, — хмыкнул Дазай, принял расслабленную позу и спрятал руки в карманы чёрных брюк. — А я уже успел мысленно похоронить тебя. Я бы не удивился, если бы ты умер от такого пустякового удара, потому что таких слабаков, как ты, нужно ещё поискать.              Акутагава пропустил мимо ушей укол Дазая и даже не обратил на него особого внимания, — настолько уже привычно было для него слышать такие обидные слова…              — Почему вы меня заковали в кандалы?.. За что?.. — пролепетал Акутагава сухими губами. В его голову не приходила ни одна идея, зачем вдруг Дазаю понадобилось это сделать.              Разве что, как всегда, помучить ради развлечения…              — Хочешь сказать, что ты не понимаешь? — зловеще спросил Дазай. — Что ж, ладно. Я напомню тебе, раз уж у тебя настолько дырявая память. Один мой подопечный рассказал мне очень любопытную новость, что ты ходил к боссу Вооруженного Детективного Агентства, просил принять себя в ряды детективов и в знак своей лояльности передавал ему конфиденциальную информацию о том, как изнутри устроена наша организация. Ты считаешь это нормальным поведением? — с нажимом произнёс он, и вцепился в Акутагаву испытующим взглядом.              Акутагава аж опешил от того, что Дазай говорил откровенную неправду и обвинял его в том, что он не делал. В нём сразу же поднялась кипучая волна гнева:              — Что?! — возмущённо воскликнул он. — Да я никогда… Ни к кому я не ходил! У меня и в мыслях не было предать Портовую Мафию! Я верен и вам, и ей до гроба… — сильно запинаясь от волнения, горячечно выпалил он.              У Акутагавы не отшибло память, он совершенно точно был в здравом уме, и он знал, что он ничего подобного не совершал. Но вот как было Дазаю это доказать?..              Дазай недоверчиво сощурил глаза.              — Да? — насмешливо протянул он. — Вот сейчас мы это и проверим.              И после этих слов он достал руку из кармана брюк и опустил её в карман своего чёрного блейзера, и достал из него дротики для дартса, больше похожие на острые стрелы.              — Я буду использовать тебя как живую мишень до тех пор, пока ты не признаёшься в содеянном. Эти дротики модифицированы, и на их наконечниках — лезвия, так что в твоих интересах расколоться как можно скорее, иначе твоё тело превратится в кровавое месиво, — говорил он, и угроза в его словах не была не прикрыта ничем.              О, Акутагава знал, что игра в дартс с пленниками в мафии была частым явлением и её любили использовать в качестве тёмного развлечения…              — Как я могу признаться в том, что я не делал?! — вырвалось у Акутагавы. — Дазай-сан, погодите… — начал он, но его громкие мольбы оказались не услышаны.              — Неправильный ответ, — спокойным тоном сообщил Дазай. А затем, широко размахнувшись, со всей силы метнул дротик прямо в Акутагаву.              Акутагава с распахнутыми от ужаса глазами смотрел на то, как к нему неумолимо летел, по сути, нож, и когда тот вонзился в его тело в районе сердца, он взвыл от боли. Дротик так глубоко впился в его кожу, что из раны тут же брызнула кровь.              Дазай с удовлетворением посмотрел на проделанную работу. Он никогда и не пытался скрыть, что наблюдение за страданиями своих подчинённых его заводит.              — У тебя ещё осталось желание сопротивляться? Можешь продолжать, у меня в запасе ещё много дротиков, — наигранно зевнул Дазай, и принялся скучающе разглядывать свои ногти.              Акутагава почувствовал себя дичью под прицелом ружья охотника.              — Я вам говорю, я ничего не делал… — продолжил настаивать на своём Акутагава. Он понимал, что вряд ли он сможет доказать свою правоту Дазаю, но ему нужно было хотя бы попытаться, прежде чем Дазай силой заставит его сдаться…              Акутагаву ужасало то, что Дазай даже не пытался его выслушать и принять его оправдания; он почувствовал, что разговаривает с ледяной глыбой, которую не пробить ни кулаком, ни теплом; с железной дверью, в которую не было смысла стучаться.              Его слова не имели никакого значения для человека, который осознанно решил им не внимать, и это пугало Акутагаву, ведь от того, прислушается ли к нему Дазай, зависело его существование…              — Вижу, ты снова не понял, — разочарованно вздохнул Дазай. Он театрально изящным движением поправил бинт, скрывающий его глаз, и, выдержав драматическую паузу, снова метнул в Акутагаву дротик.              Когда тот вгрызся в него, Акутагава резко дёрнулся и закусил губу, чтобы снова не закричать из-за одуряющей боли. Он не хотел доставлять Дазаю такое удовольствие…              Его изнутри прожигала обида от того, что Дазай ему не верит. Сколько раз он доказывал Дазаю свою преданность, сколько боли на тренировках он перетерпел за всё это время, чтобы в итоге прийти к тому, что Дазай всерьёз поверил в лживые сплетни о нём от первого встречного.              Находясь у стены в кандалах, Акутагава почувствовал себя распятым Христом, прибитым к кресту и расплачивающимся за чужие грехи; святой жертвой, страдающей из-за того, что её сделали виноватой без вины.              Но он не терял искру надежды, что, быть может, у него ещё есть шанс Дазая убедить:              — Дазай-сан, сами подумайте, я не для того потратил столько сил ради получения вашего одобрения, чтобы в конце концов сбежать в Детективное Агентство. Если бы я это сделал, это полностью обесценило бы потраченное мной время ради достижения цели… — попытался он призвать Дазая к разуму, апеллируя чистыми фактами.              Акутагава уповал на то, что его слова заставят Дазая задуматься, ведь тот, как никто другой, должен был понимать, что Акутагава сделан из другого теста и ни за что бы не стал отступать от намеченной цели.              Но Дазай лишь иронично приподнял брови.              — Это не аргумент. Люди предают свои организации спустя много лет самозабвенной работы, и находят тысячи оправданий своему решению. Я могу сходу накидать несколько причин, по которым ты мог захотеть уйти, — с видом знатока сказал он, а затем принялся загибать пальцы. — Во-первых, тебя явно не устраивают мои методы воспитания, о чём ты мне не раз сообщал, и ты мог пойти искать лучшее отношение в Детективном Агентстве. Во-вторых, ты откровенный слабак, ты не справляешься с поставленными задачами на тренировках, и чтобы избежать такого давления и возложенных на тебя ожиданий, ты мог захотеть пойти туда, где на твою немощность будут закрывать глаза. В-третьих, тебе невыносимо со мной работать, потому что ты в меня не взаимно влюблён, и ты мог захотеть сбежать, чтобы не травить себе душу лишний раз, — внезапно надавил он на больное место Акутагавы.              Акутагава уже было открыл рот, чтобы поспорить с первыми двумя заявлениями, но услышав третье, он оторопел и закрыл его, как выброшенная на берег рыба.              — Что?! Я не влюблён в вас! — Акутагава мгновенно ушёл в глухую оборону. Ему было легче получить ещё несколько ударов за ложь, чем признать то, что он и правда Дазаем безнадёжно покорён.              Ведь если он сделает это, Дазай сразу начнёт издеваться над ним и манипулировать его чувствами…              Дазай презрительно сжал губы.              — Ты снова меня разочаровываешь. Вот как я могу поверить в то, что ты не предавал мафию, если ты даже свои чувства отрицаешь и откровенно лжёшь мне, глядя прямо в глаза? Выходит, и насчёт своей преданности мафии ты тоже врёшь.              — Я не вру! — воскликнул Акутагава, и громко топнул, чтобы попытаться придать своим словам убедительности.              Дазай фыркнул, как будто услышал страшную нелепость.              — Правда? — криво улыбнулся он, а затем в два шага подошёл к нему, прильнул к нему всем телом и накрыл его сухие губы своими, мокрыми и чертовски жаркими.              Сердце Акутагавы пропустило удар, а он сам поперхнулся воздухом от неожиданности. Его тело отчаянно желало ещё сильнее прижаться к Дазаю, получить в полной мере такую желанную ласку, но его разум быстро спохватился, — это очередная проверка от Дазая, на которую нельзя вестись, иначе ему не сносить головы.              В поцелуе и не пахло никакой нежностью, в нём чувствовалось одна лишь животная жажда доминирования.              Акутагава застыл на месте, не в силах пошевелиться, пока Дазай наводил в его рту свои порядки. Дазай по-хозяйски проник в него, с открытыми глазами целовал Акутагаву взасос, грубо толкался в нёбо языком, бесстыдно кусал его, — теперь, — влажные губы до крови, дышал так горячо, что Акутагава был на грани от того, чтобы поддаться и начать в ответ страстно целовать Дазая.              Но он знал, что нельзя… Нельзя показывать свои слабости перед тем, кто на них обязательно надавит. Так что он из последних сил держал себя в руках и молил о том, чтобы Дазай как можно скорее его оставил.              Тем более, он был адски зол на него за весь этот сюр, что тот устроил. И он видел, что несмотря на то, что Дазай вёл себя так пылко и распущенно, его мрачные глаза оставались холодными.              Оно неудивительно, ведь он, в отличие от Акутагавы, не питал ни к кому никаких чувств.              — Можешь сколько угодно делать вид, что тебе не нравится и ты не хочешь этого, но мы оба знаем, что ты от меня млеешь. — прямо в губы шепнул ему Дазай, при этом внимательно глядя на напряжённое лицо Акутагавы, на котором застыла нечитаемая гримаса и отражалась тяжёлая внутренняя борьба. — Я далеко не дурак, а вот ты — да, если ты думаешь, что мне это не заметно.              Акутагава попытался уклончиво ответить:              — Даже если это и было бы правдой, это всё равно не имело бы никакого значения. Вы — мой учитель, я — ваш ученик, нам не суждено быть вместе…              Но его глупые объяснения не возымели на Дазая никакого эффекта.              — Почему «если бы»? — поймал Дазай его на слове. — Так и есть, — саркастически ухмыльнулся Дазай и посмотрел на Акутагаву, как на идиота, который отрицает очевидные вещи.              И в качестве доказательства он приник к его шее и притронулся губами к его сонной артерии, где вовсю бушевал пульс, и бурлящая кровь бессовестно раскрывала истинное отношение Акутагавы к Дазаю.              Акутагава опустил глаза от стыда из-за того, что его так легко рассекретили.              — Кому как не тебе, Акутагава-кун, знать, что для пыток у меня в арсенале есть самые разные методы. Желаешь испытать их всех на себе? Ты ведь знаешь, что я ни перед чем не останавливаюсь, когда мне нужно добыть сведения. Для меня не существует стоп-слов, — он голосом сделал акцент на этом словосочетании, — и мольбы для меня — лишь пустой звук. Либо ты признаешься и в том, и в другом, либо тебе будет очень-очень плохо, — пригрозил он, но Акутагава не смог ничего ответить.              Скольких людей Дазай пытал, и за всё это время не было ни одного человека, который не сломался и не подчинился его требованиям.              В конце концов, Дазай решил зайти с другой стороны, увидев, что простые угрозы на Акутагаву уже не действуют:              — Скажи всё, как есть, и я тебя освобожу, — жарко шепнул он на ухо Акутагаве, и внезапно взял его член в свою руку.              От неожиданности Акутагава резко дёрнулся, и цепи на его руках громко звякнули, предупреждая его о том, что нет пути назад. Ему придётся стойко вынести весь тот ад, в который Дазай решит его сослать.              — Думаю, так ты станешь куда сговорчивее, — говорил он, не скрывая удовлетворения в голосе. — Я буду тебя трогать до тех пор, пока ты не скажешь, что ты мне врал. Отвечай, врал? — в приказном тоне спросил Дазай.              Он начал грубо двигать рукой по члену Акутагавы, и к ужасу и негодованию самого Акутагавы, происходящее его телу явно нравилось. Он почувствовал себя заложником не только цепей, которые ужасно натирали его бледные запястья, но ещё и заложником собственных непроизвольных реакций.              Он будто был прикован не только к стене, но и к самому Дазаю, как бы он ни пытался этому факту противостоять.              В действиях Дазая не было ни намёка на тёплые чувства, нежность или любовь, в них таился один лишь холодный расчёт. Он выполнял чисто механические движения для того, чтобы заставить Акутагаву почувствовать возбуждение, и тем самым поднять всю его ложь на поверхность.              — Не врал, — продолжил спорить он, хотя и понимал, что это бессмысленно: его член начал медленно вставать. — Если бы сейчас на месте вас был кто-то другой, моё тело среагировало бы точно так же…              — Не сомневаюсь, — со знающим видом ухмыльнулся Дазай. — Ты ведь у нас девственник, так что ты от любого прикосновения уже на грани оргазма, — и от его дерзких и возбуждающих слов член Акутагавы заинтересованно дёрнулся и засочился смазкой.              Напрасно было сопротивляться и скрывать своё обжигающее желание, ведь его проклятый организм с готовностью на все манипуляции Дазая отзывался, и вёл себя так, будто был готов по одному только щелчку пальцев ему отдаться.              Самого Акутагаву это расстраивало… Потому что от Дазая ему хотелось держаться как можно дальше, и уж точно не играть с ним в поддавки. Он не хотел тешить самолюбие Дазая.              Но Дазай был так красив, так молод и так горяч, что его тело не могло реагировать иначе… Было проще заставить Акутагаву умереть, чем заставить его перестать считать Дазая привлекательным.              — Но если ты не врал, как же тогда объяснить тот факт, что ты сам проболтался об этом Чуе? Может быть, я бы тебе и поверил, если бы ты хотя бы чуточку потрудился скрывать свою тайну и не открывать свой рот перед кем попало, — резюмировал он.              Сам Акутагава аж сузил глаза от возмущения, потому что ну как Чуя посмел его сдать?! Но он сразу попытался успокоить себя мыслью, что ведь Чуя наверняка не знал, как ужасно с ним обращается Дазай, и что тот любую информацию использует против Акутагавы… И, может быть, Чуя рассказал его секрет Дазаю ради благой цели, чтобы как раз наоборот заставить Дазая обратить внимание на Акутагаву и потом стать с ним парой…              Акутагава всячески пытался его оправдать, потому что не хотел верить в то, что Чуя оказался предателем.              Но, в любом случае, сейчас всё это было не так важно, ведь Дазай продолжал над ним измываться.              — Может, теперь скажешь правду? — спросил он, хитрым взглядом смотря прямо в напряжённые глаза Акутагавы и ожесточённо ему надрачивая.              Он с нажимом водил рукой по всей длине, временами прокручивая запястье и оттягивая крайнюю плоть. От того, что Дазай большим пальцем издевательски нежно размазывал смазку по оголённой розовой головке и дразняще толкался в уретру, член Акутагавы окреп до такой степени, что отрицать то, что он хочет Дазая было бы уже просто бредово.              Но Акутагава никогда не славился разумными решениями.              — Нет… — пролепетал он, усилием воли подавляя рвущиеся наружу томные вздохи. Ему ужасно хотелось толкнуться навстречу, почувствовать и шершавые ладони Дазая, и животное наслаждение своим твёрдым членом в полной мере.              — Как же ты нагло врёшь. Я восхищён, — саркастично произнёс Дазай. — Мне даже стало интересно, сколько боли ты сможешь вынести, прежде чем сломаешься и скажешь правду. Что ж, я выясню это опытным путём, — предупредил он, а затем сделал то, чего Акутагава боялся, но подспудно ждал.              Дазай со всей силы сжал его тяжёлую мошонку, вырвав у Акутагавы непроизвольный крик боли. Услышав его, Дазай упоительно улыбнулся и вцепился в неё ногтями ещё крепче. Он решил не останавливаться на достигнутом: он левой рукой скрутил выпирающий от холода сосок Акутагавы, на что получил в ответ недовольное шипение.              — Признавайся, — грозно прокомандовал он, и его заволочённые тьмой глаза заворожённо смотрели, как бледное лицо Акутагавы кривится от неприятных ощущений.              У Акутагавы заплясали искры перед глазами, и ему казалось, что ещё немного, и его мошонка попросту разорвется, — ему было ужасающе больно. Он попытался ногами оттолкнуть Дазая, но тот придавил их к стене своими коленями, отрезав все пути к отступлению.              Он сходил с ума и был в шаге от того, чтобы начать умолять Дазая пощадить его и не терзать его настолько бесчестно.              — Ты сам на всё это подписался, кстати, — напомнил Дазай, царапая до крови острым ногтем сосок Акутагавы. — Я предупреждал тебя, что в мафии жизнь будет несладкой, но ты, как я вижу, всё равно наивно полагал, что я буду обращаться с тобой иначе. Но зря ты так думал и полагался на удачу. Ты всего лишь грязь под ногами, которую нужно пинать, пока она по весне не растает.              Акутагава вполуха слушал его, — ведь он был на грани потери сознания, — и его грудь опаляло диким гневом от этих слов. Он ясно понимал, что хочет донести ему Дазай: «Ты заслужил всю эту боль, которую я тебе причиняю, потому что ты знал, куда шёл».              Однако Акутагава не считал, что он заслужил такое ужасное обращение: выговор — это максимум, чего он заслуживал за такую незначительную ложь, но никак не насилия над его телом…              — Ну так что? Врал? — снова издевательски спросил Дазай. Он переключился с мошонки на слегка упавший член, взял его в кулак и сжал до побледнения костяшек.              И тут уже Акутагава понял, что нет смысла продолжать дальше стоять на своём, ведь Дазай просто безжалостно продолжит над ним издеваться.              — Да. Вы мне нравитесь, — признал он своё поражение и сказал, наконец, правду, к которой он сам лицом к лицу не готов был встречаться.              Ладонь на его члене тут же слегка расслабилась, Дазай убрал руку с его многострадального соска, и Акутагава смог вздохнуть с облегчением. Но Дазай не дал ему опомниться:              — А мафию предавал? — спросил он, и снова сжал его член до боли. Он смотрел на Акутагаву беспредельно строго, будто за неверный ответ он был готов удушить его верёвкой.              — Не предавал, — мгновенно отозвался Акутагава, отчаянно надеясь, что эта изрядно надоевшая и ужасная пытка как можно скорее закончится.              Дазай смерил его подозрительным взглядом, но всё же примирительно сказал:              — Хорошо. Достаточно с тебя, — бросил он, а затем начал ему надрачивать в быстром темпе, чтобы поскорее от него отделаться. Он мог бы этого и не делать, но он всё же решил сжалиться над Акутагавой, дать ему хоть какую-то компенсацию за пережитое и привязать его к себе ещё сильнее.              И тут Акутагава уже не смог себя сдерживать: он подался вперед, и начал бесстыдно толкаться в руку Дазая. Ему уже было терять нечего, и он считал, что заслуживал за пережитые мучения хоть какую-то долю своего наслаждения…              Дазай с презрительной ухмылкой смотрел на то, как быстро вздымались тощие бёдра Акутагавы и как ломался от удовольствия изгиб бесцветных бровей, но всё же давал ему то, чего он так хотел.              С каждым новым толчком внизу живота Акутагавы разгорался ненасытный огонь, и он вжимался в чужой кулак всё сильнее, дабы погасить его. В его голове была лишь звенящая пустота, в ней билась лишь одна мысль: «Побыстрее бы кончить, побыстрее бы Дазай меня отпустил»…              Акутагава лихорадочно пытался нафантазировать в голове самые развратные картины, лишь бы поскорее всё это случилось. Он представлял, как Дазай грубо берёт его сзади, а потом разворачивает, даёт в рот и туда же сливает.              Акутагава, жмурясь от удовольствия, шумно втягивал воздух через нос, облизывал истерзанные укусами губы и шире разводил ноги, чтобы Дазаю было как можно удобнее его трогать. Он выгибался навстречу Дазаю всем телом, и когда тому наскучило на смотреть на это дешёвое представление, то приказал низким, соблазнительным голосом:              — Кончай, — горячо и требовательно шепнул он прямо на ухо Акутагаве, а затем спустился губами к его шее, прикусил её и оставил на ней сочный засос, словно заклеймил его знаком принадлежности.              Акутагава не мог не повиноваться, — он задрожал от перевозбуждения и в ту же секунду кончил с неприлично громким стоном, который прозвучал в тишине подвала особенно отчётливо: он излился прямо в руку Дазая, и его член мелко вздрагивал, пока он извергал сперму. Он полностью перепачкал ладонь Дазая своим семенем, и этот факт лишь усилил его наслаждение.              От нахлынувшего экстаза он запрокинул голову и случайно с размаху ударился затылком о каменную стену. От созерцания этого уморительного зрелища Дазай прыснул от смеха.              — Мда уж, — весело фыркнул Дазай. — Смешной ты, конечно, — вздохнул он, элегантным жестом достал из кармана платок и быстро вытер им грязную руку, тем самым даже не пытаясь скрыть, что он брезговал Акутагавой.              Акутагава тем временем пытался отдышаться и прийти в себя, — он отчаянно хватал воздух губами и старался не смотреть Дазаю в глаза, потому что сгорал со стыда.              Но Дазай сам приподнял его лицо за подбородок и заставил посмотреть на себя:              — Акутагава-кун, пока есть тебя за что задеть, ты так и будешь находкой для шпиона. Избавляйся от слабости, иначе она тебя погубит. Ты в мафии и дня не продержишься, потому что ты готов во всём сознаться, как только на тебя чуть-чуть надавят, — сказал он почти по-отечески мягко, вот только следующим действием он напомнил Акутагаве, что его нежным тоном не следует обманываться.              Он схватился за дротик, до сих пор вонзённый в грудь Акутагавы, и резким движением выдернул его из неё. Из горла Акутагавы был готов вырваться утробный крик боли, но Акутагава сжал зубы до хруста, чтобы в очередной раз не показать Дазаю, насколько он слабый и жалкий.              Из зияющей раны тут же хлынула горячая кровь, и Дазай, не обращая никакого внимания на неё, окинул взглядом второй дротик, а затем выдернул и его. Дазай разжал руку и оба дротика под шипение Акутагавы полетели на каменный пол.              — Ты справился с проверкой, и хорошо, что ты не признался в том, что ты не делал. Но мне было отвратительно видеть, как ты лжёшь по мелочам, глядя мне в глаза. Больше никогда не смей мне врать, а не то... — резко замолчал Дазай, и медленно провёл ребром своей ладони по горлу Акутагавы в угрожающем жесте.              Акутагава громко сглотнул и его острое адамово яблоко дёрнулось вверх-вниз, а с его высокого лба медленно скатилась капля пота.              Хоть и Акутагава привык к угрозам Дазая, его внутренний ребёнок до сих пор содрогался, когда он чувствовал исходящую от Дазая опасность. Это напоминало ему о временах, когда он прозябал в трущобах, и никак не мог защитить себя…              — Я понял, — выдавил Акутагава. Он одним жестом пытался не показать, что в эту минуту по его сгорбленной спине пробегал холод, что его органы сжимались от ужаса, а он сам был на грани безумия.              — Повисишь тут всю ночь, подумаешь о своём поведении. Утром я прикажу освободить тебя, — поставил он Акутагаву перед фактом, а затем резким движением выдернул дротики из груди Акутагавы, которые всё ещё были вонзены в неё, и, развернувшись к выходу из подвала, стремительно пошёл восвояси.              Тело Акутагавы прошило приступом невыносимой боли, и он был готов отказаться от своего тела, лишь бы не чувствовать её… Его будто пронзили изнутри тысячью ледяных кольев, которые прожигали своим жгучим холодом.              Когда боль немного поутихла, он с ужасом посмотрел сверху вниз на своё искалеченное тело, и его пробрала прежде невиданная жалость к себе и своему незавидному положению.              Разве это то, чего он заслуживал?.. Разве ради этого ему были даны его тело и его жизнь — ради того, чтобы их так безжалостно портили?.. Неужели Дазай не мог донести до него такую простую мысль, что нельзя выдавать важную информацию врагам мафии, более гуманным способом?..               С его покрасневших глаз непроизвольно покатились слёзы от боли. Каждую рану на его коже нестерпимо жгло, как будто в неё только-только вонзили дротики. Ему хотелось кричать, но сколько он ни надрывал глотку, он не мог подать голоса.              Да и к тому же он знал, что если заорёт — на его истошные вопли тут же прибежит Дазай, и заткнёт его самым жестоким способом…              Он порадовался, что Дазай ушёл прежде, чем с его глаз полились слёзы. Он не должен был на них смотреть, — ему самому было противно от своей слабости, а Дазаю было бы — тем более. Увидь тот его сейчас, он бы гарантированно сказал: «Ты не должен себя жалеть. Соберись, тряпка».              От Дазая нужно было бежать без оглядки, и Акутагава знал, что однажды обязательно сделает это. А сейчас он думал — как ему бы продержаться до этого момента…              Акутагава не мог не обращать внимания на свои пугающие опасения, что он сдастся быстрее, чем ему удастся уйти из этого проклятого места. Идея улизнуть из этого больного мира казалась соблазнительнее, чем идея продолжать терпеть его несовершенства в слабой надежде на то, что когда-нибудь в далёком будущем станет легче.              Но Акутагава снова опустил взгляд на своё окровавленное тело и понял, что не сдастся ни в коем случае. Ведь хоть и его тело и душа были измучены, его сердце, в которое Дазай вонзил дротик, всё ещё билось. Если он не раскололся при жестоких пытках, то не расколется и при ударах судьбы.              Это значило, что он сможет вытерпеть столько боли, прежде чем не станет от неё свободным.              Пускай сейчас он был закован в тяжёлые кандалы, закреплён за проклятой мафией, и сердцем привязан к Дазаю, он верил всем сердцем, что это ненадолго.              Он сбежит и отсюда, и ото всех, и пускай в итоге он останется в полном одиночестве, — это было куда лучше, чем продолжать терпеть то, что с ним обращаются, как с ничтожеством.              Пускай и провернуть побег будет сложно, всё равно он верил, что найдёт подходящий способ.              Ведь не просто так его в знак силы, стойкости и мужества при рождении наименовали драконом.