здесь кончается тишина

      Пак Чимин не был тем, кто прибился к выжившим, он стал тем, кто собрал свою группу и нашёл местечко для них — заброшенный склад, имевший опорные пункты для ведения слежки за прилегающей территорией. По праву Чимин должен был быть назначен лидером, и он не складывал с себя ответственности за тех, кого обещал защищать, но на место главного порекомендовал Ким Намджуна. Он знал его не первый год, это был его сонбэ из университета, к тому же Намджун импонировал Чимину своими человеческими качествами — ставшей сейчас редкой диковинкой гуманностью. То, что и у него иммунитет, оказалось счастливым стечением обстоятельств.       Их поселение было компактным, но они пока притирались. Приходили новые люди, но никто не уходил — некуда, запасы им нужны были, как чистый воздух. У них в общине были всякие люди, но благодаря Намджуну любые склоки рубились на корню, а Чимин взял на себя обязанности по обеспечению продуктами жизнедеятельности, коими их община пыталась затариться по максимуму, пока была возможность, ведь на носу снова зима, и как сложится дальше, никто не знал, пережить первую зиму смогли немногие. Чимин организовал крепких парней в небольшие группы, и сам встал во главе одной из них. По периодически меняющемуся графику они делали вылазки в город, и благодаря этому их община держалась на плаву.       Это был обычный маршрут для вылазки за продуктами, и Чимин взял с собой Тэхёна и Чонгука, первый пришёл к ним после армии, он служил в спецназе и имел отличные физические показатели, а второй сам по себе был талантливым во всём, и Чимину их устоявшийся маленький отряд нравился, они сработались.       — Чипсов охота, — в который раз повторил Гук, и Тэхён лишь скривил на это губы.       — Будут — лучше съешь прямо там, в лагерь не возьмём, — поставил условие Чимин. В их планах было набрать больше консервов, а пустые углеводы — это лишнее. А если потом начнётся делёжка несчастной пачки, тем более — лишнее.       — Ну, блин, мне хочется замутить киношку и чипсы, с тёлочкой под боком, а не хавать грязными руками среди пыли и трупаков.       Последних было много. Физически невозможно было всех закопать, и по возможности, их отряд встречаемых мертвецов сжигал. Хотя трогать их было чревато, но парни уже не боялись, их иммунитет позволял им дышать заражённым воздухом, и опасность заключалась лишь в том, что на них нападут из другой общины, чтобы отобрать провиант. Такие случаи уже бывали, но им повезло найти склад, Чимин подсуетился забрать с собой всё, так они разжились оружием. Возможно, правительство было бы против, но что думало правительство, никто не знал: телевидение и радиовещание давно уже не работало, и никто идти на поклон к ним не собирался. Люди понимали, что они забыты и могут рассчитывать только на себя.       — Помой, — кисло посоветовал Тэхён, перекидывая Чупа-чупс за другую щёку, а Чонгук завистливо облизался, свои леденцы он давно съел, но Тэ не делился, он свою порцию распределил и смаковал дольше.       — Фу, трупов я ещё не мыл, — вредно сказал Чонгук зная, что у Тэхёна живое воображение. Он прекрасно понял, что его комментарий относился к рукам, но не смог удержаться и был вознаграждён: Тэ брезгливо поморщился и высунул леденец изо рта, сверкая потемневшими глазами, чёрные брови вразлёт чуть нахмурились. — О, если не хочешь, я доем, — живенько предложил Гук, потянувшись руками к вкусняшке, но Тэхён руку отодвинул и показал язык, а затем заново положил сосательную конфету в рот и ускорился, чтобы не отставать от командира их отряда. Недовольный Чонгук, бурча себе под нос остроумные на его взгляд ругательства, отправился следом.       Вдруг Чимин остановился, подняв вверх ладонь, и стал прислушиваться. Его гибкая фигура в танцующих частичках пыли, что преломляли тусклый свет солнца, казалась эфемерной, ситуация — как из триллера. Но в этом триллере они жили уже больше года, и привычка делала момент обыденным. Тэхён с Гуком тут же взяли в руки оружие и пригнулись, прижимаясь к бетонным стенам, оба замолчали, стали оглядываться. Каждое окно было потенциальным укрытием противника, их чёрных пустые глазницы навевали жути. Но всё казалось в пределах нормы, и только Чимин стоял, как вкопанный. Он прикрыл глаза и стал напрягать слух, и мог с уверенностью сказать, что слышит звуки рояля. Именно рояля, не пианино, он в этом разбирался. Он представил, что звучащий инструмент имеет крупную резонансную деку, и значит, отражающая поверхность у него большая, и наверняка он старый, выполнен из различных сортов деревьев. И мелодия… Мелодия была ему известна. Она была написана в нотную тетрадь длинными пальцами того, кто имел абсолютный слух и играл как маэстро, а короткими пальчиками в ней были натыканы сердечки и цветочки — для атмосферы, и криво приписано название «Весенний день». Это было символично. Уж для маленького Пак Чимина точно.       Мыслей было немного: либо кто-то нашёл его нотную тетрадь, либо играет по памяти, и оба варианта заставляли сердце в груди Чимина колотиться, как шальное. Но вдруг ему это лишь слышится? Вдруг память играет злую шутку, и снова заставляет вспомнить то, что стоило давно забыть? Понизив голос до еле слышного шёпота, он кивнул в сторону, откуда, как ему казалось, идут звуки, и спросил:       — Слышите мелодию?       Чонгук округлил глаза, стараясь прислушаться, они чуть из орбит не стали выкатываться, и он почти сразу кивнул. Тэхён тоже.       — И что такого? — спросил он. — Мы же не единственные выжившие. Просто надо с ними не пересекаться.       — Нет, мне нужно увидеть, кто играет. — Удовлетворившись положительным ответом, Чимин был настроен решительно.       — Это наверняка ловушка, — вставил и свой бесценный комментарий Гук. — Мы придём, а нас там порешают.       — Пока не за что, мы пустые, — не согласился Тэхён, перепроверяя оружие. Соваться на огонёк не хотел, но по нетерпящему возражений взгляду и тону Чимина понял, что этого не избежать.       — Оружие у нас есть, оно лакомый кусочек. Как и я, — был уверен Гук.       — Прикройте меня, — сказал Чимин, проверяя карманы и затягивая лямки пустого рюкзака потуже.       Изначально каждый был одет во что горазд, главным правилом в походе было не перегружать себя. Но найденная ранее в одну из вылазок одежда из специального магазина оказалась спасением. Не военный костюм, но он был функциональным. Цвет хаки больше бы подошёл к лесистой местности, но и в городе не бросался в глаза, как делала спортивная экипировка, которую повадились делать яркой. Это было актуально для туристов, но любителей туризма не осталось, и сейчас актуально было слиться с фоном, как хамелеон.       Гук держался позади Чимина, а Тэхён за ним. Подошва крошила под собой сор — убранные дороги и тротуары остались где-то в цивилизованном мире, новый мир представал взору мусоркой, и, стараясь наступать как можно тише, Чимин перебежками направился к зданию, из которого доносились звуки. Как и любой храм искусства, оно выделялось на общей городской картине. Заброшенное, но прекрасное в своей покинутости, оно стояло огороженно, и пробраться к нему можно было прячась за кустами и деревьями, и хаки вдруг стал очень полезным. Тэхён остался за оградой, заняв выгодную позицию, а Чонгук шёл следом, держась недалеко от командира. Чимин доверился им и сосредоточился на том, чтобы незаметно пробраться внутрь.       Звуки фортепиано раздавались всё громче, они манили его к себе, как мотылька манит пламя, но Чимин пока не знал, будет ли его «пламя» столь же разрушительным, сколь разрушителен огонь для глупого насекомого, но своими невидимыми крыльями он махал так же рьяно, заполошно — нетерпение толкало в объятия неизвестности, маленькая искорка надежды затмевала разум, и он лишь понадеялся, что с парнями ничего не случится, а вот если с ним самим что и случится — неважно. Если перед смертью он снова увидит своего лучшего друга — свою первую любовь, то ничего не важно.       Знакомая мелодия будоражила сознание, застилала глаза призрачным счастьем, она толкала на необдуманные поступки, и он не сомневался в своих действиях, когда подпрыгнул и, зацепившись за выступ, влез в окно на первом этаже. Пригнувшись, он осмотрелся, затем выглянул и махнул Гуку, что здесь чисто. И, дождавшись, когда он доберётся до окна с другой стороны здания, Чимин поспешил туда, куда рвалось его сердце, — музыка, как дудочка факира, влекла его страждущую душу. Он знал чары наизусть — знал на зубок каждую следующую ноту, но магия всё равно работала, и он, забыв о возможной опасности, пренебрегал правилами безопасности, благо, был лёгким и двигался бесшумно — полы изнутри были застланы паласами, что топил в своём коротком ворсе любые звуки, скрывая их в облачках пыли, что поднимались маленькими сферами при каждом шаге.       Коридоры длинные, ветвистые, почти все двери раскрыты, либо выломаны вандалами: в первое время мародёры считали лучшей наживой драгоценности, но эта валюта быстро сошла на нет, оставив после себя последствия в виде эстетики разрушения. Чимин не обращал внимания: былая роскошь не трогала души, не приклеивала взгляд и, пусть и безмолвно просила скорбеть о ней, в душе Чимина не осталось ни сожалений, ни тоски. Тосковал он о другом. И эта тоска в иные дни съедала его заживо. Сейчас начался именно тот день, и тоска обрела форму звука, становясь громче и громче, резонируя и нарастая, — Чимин приближался.       Каждый шаг был лёгким, но в то же время Чимин чувствовал, что стопы его неподъёмны. И когда он добрался до створчатых дверей, что застряли гостеприимно распахнутыми, разбухшие под слоем позолоты — уродливо растрескавшейся, — провисая по бокам проёма и давя своей тяжестью на ржавых петлях, он не смог переступить порог, он стоял, как скиталец, у кромки океана, и волна звука обрушилась на него, погребая в своей красоте и мощи.       Всё его существо, игнорируя разруху, сконцентрировалось на середине круглой комнаты, где под огромной проржавелой люстрой стоял пыльный рояль, и его нога зависла в воздухе, не смея коснуться этого призрачного пространства, — а вдруг он вступит в него, и всё исчезнет, испарится, как во сне? Мёртвая пыль кружилась в воздухе, танцуя под мелодию, что пела о пробуждении, о начале жизни, о надежде, о любви. Звуки были громогласными, каждый аккорд пробирал до мурашек, и Чимин распахнул рот, жадно ловя глазами представшую картину, и чувствовал, как мелодия, обратившись в солёную стихию, проникала в его лёгкие и заполняла собой. Он захлёбывался в ней, но упорно глотал и смотрел, смотрел, смотрел… Смотрел на того, кто играл.       Чимин помнил его немного другим: не менее мускулистым, но менее отрешённым. Когда его пальцы ложились на клавиши, то в глазах зажигался игривый огонёк, что тускнел или разгорался ярче в зависимости от настроения мелодии, но глаза всегда горели. Глаза этого мужчины, — уже не просто чересчур высокого и плечистого для своего возраста парня, а идеально высокого и плечистого, мускулистого, — тлели и казались холодными. Весь в чёрном, в форменной одежде коммандос, он представлялся Чимину ангелом смерти, и играл он божественно: не единой фальши, ни одной осечки. Осанка ровная, движения рук плавные, выверенные. Тело расслаблено и отдано инструменту, сейчас они — одно целое. Он играл чуть прикрыв веки, неотрывно глядя на то, как пальцы порхают над инструментом, но взгляд этот казался невидящим, пустым.       Чимин хотел проморгаться, но не смел даже на долю секунды прикрыть глаза, и сухость делала почти больно, будто готовая пойти трещинами и раскрошиться к его ногам мелкими осколками. Ноты врезались в его тело острыми кинжалами, и ему хотелось прикрыться, обнять себя и защитить, но он застыл, будто под чарами.       Взведённый курок щёлкнул неожиданно, но Чимин не шелохнулся, когда почувствовал холодную сталь прижатого к затылку дула. Он не слышал, как к нему подкрались сзади. Открой он рот — и он будет спасён, открой он рот — и мелодия прекратится. Чимин боялся, что Джин перестанет играть, Чимин боялся, что он умрёт раньше, чем скажет Джину то, что не успел сказать.       — Пиф-паф! — громко и самодовольно возвестил Чонгук, что появился вовремя и в то же время нет. — Оружие опусти, и так и быть, я не вынесу пулей твой мозг. Если он у тебя есть, конечно.       — Засранец, — отвечавший ему был прямо за спиной Чимина, и голос его был пусть и разочарованным, но довольно бодрым. Такие присущи извечным оптимистам. Видимо, и этот не верил в то, что дни его будут сочтены сегодня, он опустил пушку, но Чимин не почувствовал облегчения от этого. Сердце его стучало настолько громко, что почти заглушало родную мелодию, что продолжала литься, несмотря на переполох. Не заметить их копошение было нельзя, но, казалось, пианист слишком поглощён игрой. Пойманный врасплох неудачник не терял духа: — Подловил меня, чертяка. — Чимин молча поднял ладонь, призывая его замолчать, а Чонгука — не отвечать и не вступать в перепалку. Если начнёт, то будет словами плеваться, как пулемёт. Но тот, что стоял за спиной под прицелом Гука, усмехнулся: — Ой, пока не доиграет, всё равно не успокоится. Ай, — Чонгук пихнул его, и тот запричитал: — Хорошо-хорошо, ты тоже не из спокойных, я понял.       — Заткнись уже, — даже Гуку его трёп надоел.       А Чимин не мог говорить, опасение, что от его голоса игра прекратится было слишком очевидным. Этот парень не видение, по трое же с ума не сходят, а Гук и этот парень, что опростоволосился, точно видят его и слышат мелодию. И Тэхён её слышал на улице. Мысли в голове Чимина мешались, но он не мог продолжать бездействовать, и медленно побрёл к роялю, к Джину.       — Он пуленепробиваемый? — раздалось где-то на задворках, но Чимину было плевать. Он не замечал и лежавший на крышке рояля автомат, что добавлял антуража этим мрачным декорациям, а вот Гук заволновался — вдруг он не прекращает игру, потому что хочет заманить к себе их командира?       — Не приближайся к нему, — попросил он Чимина, но прозвучало это несколько жалобно, и его заложник обидно хихикнул. Между ними началась перепалка.       Но Чимин продолжал идти, входя глубже в эту воду, что впускала в себя, утягивая с отливом, и вот раздался финальный аккорд, следом за ним длинные пальцы ловко схватили автомат. Пианист мигом поднялся на ноги и, обернувшись, упёр кончик дула прямо в грудь Чимина — за каждым отливом был прилив, и этот был подобен цунами, что смывал города с лица земли: в этот момент их взгляды пересеклись, и всё остальное ушло на задний план.              Любой, кто знал Пак Чимина до нынешних событий, не глядя поставил бы на нём крест, не ожидая, что он станет одним из выживших. Он был хрупким на вид, субтильным — музыкальный мальчик с тонкими запястьями, длинной шеей и наиглупейшими интересами, среди которых книги и мелодрамы, — но он оказался тем, про которых говорят, что у них стальной стержень внутри. Он и сам не знал, что внутри него есть такой, искренне считая, что состоит из любимых цитат, книжной пыли, медового запаха слоек с сахаром, переплетения нот, хлопков накрахмаленного кимоно, а ещё любви к мармеладным мишкам и Ким Сокджину — таким он был до катастрофы, а после неё всё это обратилось в зыбкие воспоминания, и держались они на стальном каркасе: почти что киборг, почти что со страниц Азимова, ещё бы уметь чувства отключать, но эти ненужные воспоминания всегда возвращались и, душа, напоминали, что до непоколебимого робота ему далеко. Мысли о прошлом проскальзывали незаметно, и тут же кислотными пятнами разъедали цельную с виду броню Чимина, они отзывались почти физическим чувством пустоты, и остановить обратимость этих процессов могла только щёлочь — её в слёзных железах было вдоволь. Он никогда не понимал как это работает, ведь в точных науках был профаном, но, оставшись наедине с собой, позволял себе расклеиться, а после становилось легче — почему-то поплакать о том, что было или не случилось, работало безотказно и гасило реакции, ложась на ожоги подорожником. На людях он снова включал киборга.       Несмотря на очевидное отсутствие слуха, Чимина с детства приучали к музыкальной грамоте — талантливые родители не верили, что у них мог родиться бездарь. Мама со свойственным пробивным личностям упрямством верила, что он должен пойти по их стопам, и требовала соответствовать, поэтому в свои шесть он каждый день по несколько часов к ряду мучал фортепиано, роняя горошины слёз на чёрно-белую зебру клавиш, и воображал, как они натекут внутрь инструмента и утопят его или унесут бурным потоком туда, где музыке будут рады — Чимин рад не был совсем. Но избежать домашки не мог: учитель задавал ему разучивать нотные страницы и устраивал диктанты, поправлял плечи и осанку, и от извечных чиминовских привычек дёргать плечом, поправлять футболку и елозить на стуле во время игры, у него самого начинал дёргаться глаз, и он требовал играть снова и снова одно и то же, а Чимин не мог понять разницы — для него всегда звучало одинаково, одинаково скучно и уныло, будь то «Китайский мальчик» или «Собачий вальс». Другое дело книги — одно и тоже предложение можно перечитать несколько раз, и каждый раз оно играет новыми красками. Ноты рядом с буквами и рядом не стояли.       Чимину казалось, что полюбить музыку его не заставит ничто, даже книги о великих композиторах не помогали понять секрет их любви к ней. Но однажды к нему заглянул соседский мальчик. Он был на пару лет старше и казался Чимину ужасно взрослым. Его звали красивым именем Джин, и сам он был невероятно хорош собой — высокий и с большими яркими, как леденцы, глазами, похожими на мармелад губами и с овальными щёчками, что напоминали спелые персики, а мама говорила, что если хочешь быть красивым, то стоит окружать себя красотой, и сам будешь ей уподобляться. Может, поэтому она предпочитала разъезжать с театром, а не сидеть дома с Чимином, — потому что хотела быть красивой, и он не смел её винить. Тем более, когда в его жизни появился Джин.       Окончивший к этому лету детский сад и готовящийся к поступлению в школу, Чимин был лишён летних каникул. Мама его колесила на гастролях, а отец почти сутками пропадал на работе, и почти взрослому мальчику надлежало весь день учиться. С утра к нему приходил преподаватель по музыке, после этого он был отдан сам себе, что значило, что до обеда он мучал пианино (этого избежать было нельзя, ведь мама контролировала, всегда спрашивая у консьержки, занимался ли Чимин, а его музыкальные попытки слышал ведь дом), а после этого до самого вечера зарывался в любимые истории.       Тот день не был примечателен ничем, кроме того, что стоило закрыть дверь за преподавателем, как звонок снова зазвенел, и окрылённый отлыниванием от повторения этюдов Чимин даже проверять не стал кто звонит, раскрыл дверь нараспашку, а увидев красивого парня, очень удивился и немного испугался, ведь мама говорила, что нельзя пускать в дом незнакомцев. Он даже имени его не знал тогда, но в подъезд к ним абы кого не пускали, и поэтому закрывать дверь Чимин не спешил. К тому же, сейчас эта дверь отдаляла от него этюды, а мнущийся парень широко улыбался, держа в руках пустую банку, и чуть ли не светился счастьем, как знать, может тоже рад, что Чимин не играет и не мучает его уши.       — Привет, я Джин, твой сосед, — представился он и протянул ладонь, совсем как взрослый. Чимину тоже хотелось казаться взрослым, и он протянул свою ладошку навстречу. Маленькую ручку обхватили длинные пальцы, и он сразу отметил, что такими играть должно быть легче, его коротыши иногда не дотягивались, и он не мог сыграть некоторые связки — даже его тело говорило, что он не создан для клавиш, но это упорно игнорировалось взрослыми. Он представился в ответ, и Джин кивнул, принимая. — Я слышал пианино, это ты играешь? А меня научишь?       Чимин даже не успел начать краснеть щеками, хотя упоминание музыкального инструмента способствовало мысли о явной собственной бесталанности, как взрослый красивый Джин попросил научить его, и Чимин растерялся, захлопал пушистыми ресницами, а Джин рассмеялся, и он подумал, что тот пришёл глумиться.       — Смеёшься? — пропищал он обиженно. — Купи себе пианино и учись! — Он хотел захлопнуть входную дверь, но Джин не дал этому случиться, подставив руку.       — Нет-нет, я серьёзно. Научи, а я научу тебя драться.       Чимина никто не обижал, но Джин, вручив ему свою банку, ловко продемонстрировал боевую связку смотревшему накануне «Парня-каратиста» Чимину, и он восхищённо распахнул рот. Джин пустился в долгие сбивчивые объяснения, попутно попросив муки, но Чимин уже знал, что даст согласие его учить. Для этого ему пришлось самому стать старательнее, и его учитель, заметив неожиданно появившийся интерес, пусть и знал, что высот на музыкальном поприще его ученику не достичь, рвению радовался. Не много времени у Чимина ушло на то, чтобы понять, что Джину и учиться особо не надо — он схватывал на лету. Он даже умел угадывать ноты, закрыв глаза, и мог повторить сыгранную мелодию с первой попытки. И так получилось, что через некоторое время Джин стал учить Чимина, а у младшего к музыке начала рождаться если не любовь, то скромная симпатия. Весенним подснежником она робко показывала головку из-под талого снега, пробиваясь упорно к свету, к солнцу, к теплу, так и Чимин тянулся к солнечному Ким Сокджину, что, взрослея, становился ещё прекраснее и талантливее.       Позже Чимин узнал, что у Сокджина дома музыку не приветствовали, поэтому он и пришёл к нему — его манили звуки клавиш, требуя обращаться с ними нежнее, с лаской, они будто посылали послания-просьбы о помощи, и он, не касавшийся ранее музыки, не смог стерпеть — рискнул. Предложить по бартеру ему было особо нечего, и он сделал ставку на то, что умел делать хорошо. И оказалось, что Чимину каратэ даётся легче, чем нотная грамота: он был плавен, демонстрируя ката, и резок во время боя, легко прыгал на своих коротких сильных пальчиках, ловко уворачивался и обрушивался дерзкой очередью выпадов — иногда обманок, иногда настоящих, но никогда не доводя удар до конца, как это было принято в правилах. И чем старше они становились, тем отчётливее Чимин осознавал, что не смог бы довести кулак — и дело даже не в том, что лицо Джина сродни искусству, за порчу которого стоит руки оторвать, — здесь включались чувства, что, пробившись на поверхность, были любовно высажены в собственный горшочек, они набухали, становясь всё крупнее, всё ближе к тому, чтобы распуститься нежными белыми цветами — невинными и искренними, — их аромат уже вытекал из приоткрытых бутонов, расползаясь по комнате. Он чувствовал ответную симпатию, что таилась меж написанных совместно нотных строк, прикорнувших на пюпитре, и Джин своими невероятными длинными быстрыми пальцами мастерски извлекал её, оживляя «Весенний день», заставляя звучать громко и неумолимо, звеняще витать в воздухе перезвоном апрельской капели, теплеющим воздухом, запахом жжёной травы, что растворялась в свежести и щекотала нос, и, заползая в уши, растекалась по телу сладким предвкушением, побуждая мечтать о счастливом будущем, в котором он и Джин будут так же сидеть рядышком на одной табуретке и играть для целого зала. Он делился этими мечтами, в истоме прикрывая глаза и шепча «браво! на бис!» на ухо Джину, что играл в это время, и Чимин замечал, что в коей-то мере травит ему этими мечтами душу. Но Джин всегда был слишком вежлив, чтобы заставить Чимина замолчать, чтобы заставить его перестать мечтать. И он позволял себе мечтать вместе с ним.       Джин заканчивал школу, и Чимин, словно подозревая, что судьба планирует их разделить, решил признаться в своих чувствах — бутоны почти лопались в желании раскрыться. Но не успел, Сокджин признался первым в том, что уходит в армию, и Чимин обещал его ждать, продолжая заниматься музыкой, уже без былого энтузиазма, и готовясь к поступлению в обсерваторию, но и карате не бросал, занимаясь им тайно. Никто не знал, что Чимин, прячущийся за стопками книг или фортепиано, далёк от субтильности и тело его под одеждами мускулистое, поджарое. Одноклассникам он казался слабым и скучным ботаником, товарищам по музыкалке — бездарным зубрилой, и только Джин, что в каждую увольнительную навещал его, напоминал Чимину, что он сильный и талантливый, очень старательный и трудолюбивый. Чимин ждал его возвращения, как ничего и никогда не ждал, ведь он заканчивал школу, и они могли вместе поступать, как мечтали. И признание, что так и не было сказано, крепло в его груди, ожидая возможности наконец быть высаженным в сад. Но прошло два года, и Сокджин огорошил его тем, что подписал контракт, и служба его продолжится ещё несколько лет. Чимин тогда сильно обиделся, разругался с Джином в пух и прах на эмоциях, ведь он даже толком не объяснял причин; конечно, пожалел потом, извинялся, они помирились, но продолжая общение и дружбу, он чувствовал, что былая атмосфера развеялась — цветок его, так и не имевший возможности расцвести, поник и высыхал. Чимин тревожился: «Когда ты вернёшься?» «Скоро», — отвечал Джин, и каждое «скоро» всё больше казалось звучащим как «никогда» брошенным на грядку камнем. Со временем стебель цветка иссох — они перестали поддерживать общение, и только корень продолжал питаться воспоминаниями о былом, а выкорчевать его Чимин не мог — не хотел; раня, закостенелые корни его заставляли его жить.       Мировая катастрофа поставила финальную точку в пустом ожидании. Произошло это не сразу, но стало фатальным, роковым. Потеряв родителей в первую волну, Чимин эгоистично ждал, что Джин найдёт его. Понимал, что пути их разошлись давно, но ждал и с глупым отчаяньем верил, что Джину он всё ещё важен. Он из-за этого долго не решался покинуть родной город, но день шёл за днём, неделя за неделей, Джин не появлялся, и в конце концов Чимин выбрал жизнь. Барахтаясь в бассейне из воспоминаний, проклиная себя за дарованный ему кем-то, кто явно не Бог, иммунитет, он кое-как держался на плаву, но взяв на себя ответственность за других, думать о своём благополучии времени не оставалось. Он похоронил родителей, похоронил нежные воспоминания о красивом нескладном соседе, который готовил изумительно и играл так, будто его пальцы были созданы для игры на фортепиано, похоронил надежду и перестал ждать чуда. Но неожиданно услышав с улицы знакомую музыку, рок, казавшийся злым, вдруг повернулся другой стороной. Однако сейчас ему в грудь упиралось дуло автомата, который находился в некогда родных руках, и Чимин не понимал, как такое возможно: невозможно, чтобы Джин оказался жив и стоял напротив, невозможно, чтобы Джин хотел убить Чимина.              Чонгук истерично орал и требовал убрать оружие, иначе он прикончит своего заложника, а его заложник кричал, что всё на мази, и не надо вестись на провокацию, ничего с ним не станет, он вообще в рубашке родился.       Но ни Чимин, ни Джин не торопились прислушаться к ним. Первый уже осознал, кто стоит перед ним, а второй всё ещё не мог поверить своему зрению, которое никогда не подводило. Большие глаза с почти заполнившими радужку огромными бусинами зрачков были подобны чёрному жемчугу, некогда пухлые щёки сточило беспощадное время, но припухшие губы, искусанные и влажные, поджимались обиженно, как всегда, когда Джин делал выбор не в его пользу. Это был его немой укор, но Чимину укорять Джина было не в чем. Он передёрнул затвор, и этот звук — внезапный и чуждый — отрезвил Чимина, вырывая его из сладкой грёзы. С губ соскользнул короткий родной слог, он выпал и рассыпался сухим шёпотом:       — Джин…       И в этом «Джин» было всё: неверие, радость, непонимание, облегчение, сомнение — Чимин был ослеплён круговертью чувств, и глаза его стали ещё больше, им точно было мало места на лице. Его брови легли домиком, и он затаил дыхание, но коммандос-Джин не шелохнулся: лицо его застыло каменной маской, глаза были черны и пусты.       — Здравствуй, Чимин, — ответил он безэмоционально, прочистив горло. Тон его тоже не имел красок. — Неожиданная встреча.       — Да, но почему?.. — Чимин ещё сильнее нахмурил брови, силясь понять, почему Джин хочет его убить. Выражение его лица было милым, трогательным, его бы потрепать по голове и сказать, что это шутка, но это не шутка, это засада, ловля на живца. Джин собирался поймать крупную рыбку, а поймал что-то больше, чем желтопёрый тунец.       Он заметил его сразу, когда Чимин только появился на пороге, — периферическое зрение никогда не подводило. Прошли те времена, когда, играя на фортепиано, он мог уноситься в другой мир. Его мир давно превратился в казарму, подъём и отбой по звонку, военный устав, строевая подготовка, марш-броски и тренировки, которым не было конца, соблюдение дисциплины было возведено в абсолют, и как бы душа ни противилась, мозг со временем подстроился. В своём деле он стал одним из лучших, и с наступлением новых времён автомат пришлось держать ещё крепче. А Чимин не смог понять его выбора, и Джин не смог объяснить — говорят, если надо объяснять, то не надо объяснять?.. Их разделило, разбросало, воздвигло между ними высокую стену. Но даже так после катастрофы Джин долго его искал.       Сначала он нашёл рояль и не смог пройти мимо, он решил сыграть мелодию, что была похоронена в памяти вместе со всем тем миром, что был до катастрофы. На несколько минут, что играла музыка, зал оживал и расцветал, и это повторялось из раза в раз: на брошенную приманку, считая пианиста лёгкой добычей, охотники за головами приходили всегда, а вот обыватели всегда проходили мимо. Самоуверенные охотники заглядывали, и поджидавшая их команда Джина обезвреживала охочих до наживы наглецов, что подстроились под новые реалии, выбрав бессовестное существование. Правительство их ценило, а Джин и его команда — нет, они объявили им повстанческую войну, его команде стало не жаль снять с себя надетые когда-то торжественно и с гордостью погоны. Они выбрали совесть, и данному выбору Сокджин собирался быть верным до конца.       И вот, следом он нашёл Чимина, однако жизнь действительно раскидала их, не образно, по разные стороны: если Чимин один из охотников за головами, то Джину придётся его остановить. Вспыхнувшее в груди желание обнять, прижать к себе и прошептать, как сильно, безбожно скучал, он скомкал и выбросил за борт. Если Чимин отступник, то придётся его обезвредить — пусть мир на грани вымирания, но он не может позволить правительству, лишённому иммунитета, пытаться обрести его за счёт тех, кто с ним родился.       После буйства прошлого вируса, что подкосил или выкосил значительную часть человечества, людям стоило отнестись к новому штамму с подозрением, но, сумевшие пережить пандемию, они считали себя чуть ли не всемогущими и громкие заголовки об опасности игнорировали. Одна из мировых держав сменила президента, он казался забавным и шебутным — его называли «клоуном» в народе, — за его вступлением в должность следили как за шоу: новые порядки, порою смешные или нелепые, веселили людей, его заявления казались шуткой стендап-комика, и даже пылкое красноречие не помогало относиться к его словам и действиям серьёзно. Желая большего доверия от граждан своей страны и остального мира, он рассекретил причины, инициировавшие прошлый вирус, и расформировал повинную организацию. Не учёл того, что у виновников в рукавах были козыри сильнее: не прошло и недели, как они тайно презентовали новый вирус, заразив им питьевую воду. Передавался он так же, как прошлый, и заразиться ничего не стоило, даже соблюдая гигиену, а вот действие его было более масштабным: он парализовал всю иммунную систему, и любое взаимодействие с внешним миром для заражённого было летально.       Новости о том, что большая страна находится на грани вымирания, распространились быстро, но никто не хотел верить и оптимистично считал проделками искусственного интеллекта. Но довольно быстро они поняли, что это не ложь, ведь вирус не остался внутри их страны, он уже распространился. Правительство ввело ограничения на любые передвижения, включая сообщение между странами, но было уже поздно, один заражённый нёс в себе погибель всей страны. Наплыв пациентов был гигантским, и больницы перестали справляться, сами врачи заражались через раз, и многие, испугавшись за свои жизни, сделались затворниками. Инфраструктуры перестали работать слаженно. Доставщики не выходили на работу, заставляя затворников высовывать носы на улицы и погибать. И когда казалось, нет спасения, оказалось, что есть те, у кого к вирусу иммунитет. Эти люди стали сплачиваться, образуя общины, чувствуя себя в окружении себе подобных в безопасности.       Они не знали, что правительство, что чудом оставалось живо — они не снимали защитные костюмы, эгоистично обеспечив ими себя и государственную армию, — и что должно было быть на их стороне, организовало собственную сторону. Джин не был уверен в других странах, но их президент предал страну и, собрав под своим крылом тех, кто хотел жить — заговорщиков, — что имели власть в своих сферах, устроил охоту за головами тех, кто имел иммунитет. Планировалось подвергать их опытам, чтобы найти причину того, почему их не берёт вирус, для получения вакцины. Это казалось рациональным, но оказалось, что подопытные умирали, и он не мог бесчестно потворствовать этому беспределу — дослужившийся до высокого чина Ким Сокджин полученному приказу воспротивился, посчитав это бесчеловечным, он организовал отряд сопротивления — они отлавливали охотников и пресекали их деятельность. Таких, как они, можно было по пальцам пересчитать. И как же Джин разочарован Чимином, что чистой совести выбрал тленную бесславную жизнь.        У входа его подельник держал на мушке Хосока — позывной Хоуп, — а тот паясничал и делал вид, что он местный дурачок — типичный Хосок. Его тактика — заставить поверить, что он валенок, — работала безотказно, Джин и не думал о нём переживать, даже несмотря на то, что подельник Чимина был высоким и мускулистым — почти шкаф, но с лицом, с которого ещё не ушла детская наивность. Его глаза бегали с них на Хоупа и обратно, а руки крепко держали оружие. Рот Хосока не закрывался, всё болтал о всякой чепухе, он всё меньше казался серьёзным противником.       И Джину бы отвлечься на его трёп, но его поглотило чувство разочарования, оно наложилось на безутешную тоску, что не покидала его сердца, и он не мог ни выстрелить, ни опустить оружие. Глаза Чимина совсем не изменились, в них так же можно было утонуть, но его новые убеждения, что были надиктованы катящейся к чертям эпохой, были сильны, они пытались блокировать трепет и волнение, что Джин теперь характеризовал как слабость, но стоявшие за ними закоренелые чувства были сильнее. Он чувствовал, как распадается под этим взглядом, как крошится его идеология, и руки дрогнули — дуло поползло вниз, к полу, буквально на пару миллиметров, но он сразу перехватил приклад. В этот момент с верхнего окошка в комнату скинули дымовую шашку. Боевой клич «Банзай!» явно не принадлежал члену его команды, и всё встало на свои места — чёртовы охотники специально отправили к нему Чимина, чтобы дезориентировать.       Но на его стороне был опыт, он действовал на автомате, выбрав не пристрелить (этого он не мог сделать, по крайней мере, не поговорив), а вырубить Чимина. Но и тот был ловким. Джина спасло лишь то, что его техника за годы изменилась, и Чимин не успел выставить блок, приклад ударил его в темечко, лишая сознания. Сокджин перехватил его тело и спрятался с ним под роялем, когда бесстрашный идиот — а кто он иначе, когда без страховки да вслед за шашкой? — тёмно-зелёным смазанным пятном запрыгнул в комнату и откатился к стене.       Пространство стал заволакивать серый дым, Чонгук был к этому готов — методы Тэхёна, заложенные спецназом, были ему уже знакомы, и он быстро натянул маску. Его заложник не был готов, но сориентировался ещё быстрее — он-то был опытным бойцом, его практически нельзя было застать врасплох, «пиф-паф» не считается, это, можно сказать, было частью плана — рекогносцировка в гуще событий, ведь Хосоку нравилась опасность — когда нервам щекотно и зад подгорает. Поэтому брошенная шашка, наоборот, сыграла ему на руку, и когда Чонгук потянулся к лицу, чтобы прикрыть его, защищаясь от дыма, Хоуп просто перестал дышать — задержание дыхания было не в новинку — и использовал чужую задержку для подсечки: грузное тело упало легко, а он запрыгнул и навалился сверху на более крупного противника, подминая собой, перехватывая его руки за спиной и аккуратно заламывая. Хосок наклонился к его уху и жарко шепнул:       — Упс, зайчик допрыгался.       Чонгук взбрыкнул, но Хосок надавил локтем ему на основание шеи о посоветовал не выпендриваться, застёгивая на нём наручники. Замок щёлкнул, и тогда он поднял спрятанный за воротом респиратор и наконец вдохнул, прислушиваясь к звукам борьбы и знакомому ворчанию, всё это вызывало улыбку на его лице — всё складывается удачно. Он видел, как Джин вырубил своего охотника, но всё остальное было скрыто в дымке.       — Лис, ты как? — его голос был немного приглушён маской, но его точно слышали, а отвечать не спешили. — Помощь нужна?       — Себе помоги, — наконец-то он получил недовольный ответ — в этом весь Мин Юнги: ворчливый и не в духе, «кислый», говорил о нём Хоуп, но мастерство его было на высоте, поэтому бросивший дымовую шашку охотник был скручен быстро и чётко, и лежал у его ног как трофей, сверкая слезящимися глазами. Но тут он сам виноват, не нужно было атаковать — вроде яму другим рыл, а сам в неё попал. Новичок. Классика. Да и другой не лучше — орал как потерпевший, привлекал внимание, и получил за дело.       Сам Юнги был профи. Он был на обходе и заметил их троицу ещё за несколько кварталов, сразу обратив внимание, что они неплохо вооружены, а значит точно не обычное население. Те привыкли прятаться в организованных общинах, молиться и смиренно ждать кончины (их отряд набредал на такие, но, верные делу, примыкать к ним они не спешили). Охотники за головами, наоборот, на месте не сидели, они прочёсывали местность и искали жертв. Делать выводы Юнги умел и предупредил своих, что операция начинается. Всё было отыграно, как по нотам — в прямом и переносном смысле.       — Джин? — продолжил перекличку Хоуп.       Джин не остался сидеть под инструментом, он поднял Чимина на руки и огромными шагами спешил на выход:       — Забирайте своих, здесь ещё не скоро выветрится, — отдал он приказ.       — Блин, но мой-то даже не заяц — кенгуру, — взвыл Хосок.       — Моя Классика тоже не пушинка, — уже кряхтел Юнги, волоча за собой Тэхёна за ногу.       Тот, как и Чонгук, был в сознании, но ему Юнги засунул в рот кляп, и чтобы не потерять сознание, Тэхён старался не дышать и не паниковать, не дрыгаться. Оказаться на воздухе и ему было на руку. А вот Чонгук брыкался отчаянно и ругался, не заботясь о том, что на грани того, чтобы задохнуться. У него злость лилась изо всех щелей, и в конце концов Хоуп пережал ему сонную артерию и вырубил, а чтобы оттащить, воспользовался методом Юнги, надрывать поясницу ему не хотелось.       Они выбрали комнату на углу, из которой хорошо просматривалась дорога. Устроив своего охотника посреди комнаты на полу, сам Хоуп занял позицию рядом с оконным проёмом, ведь они не знали, есть ли у их пленников сообщники. Обычно они ходили группками поменьше: либо одиночки, либо по двое, а эти уже удивляли тем, что их трое. Юнги не стал мудрствовать и положил Тэхёна рядом с Чонгуком, расположив его валетом, и тот недовольно поморщился, обнаружив около себя пыльные ботинки гигантского размера, но сказать ничего не мог, предусмотрительный Лис, улыбаясь глазами, поправил кляп и щёлкнул его по носу, хитро подмигнув. Стало понятно, что кличка на него не с неба свалилась — он и правда был похож на лисицу, но кроме глаз Тэхён ничего не видел, ему и видеть не хотелось — у него всё внутри начало подгорать из-за того, что Лис руки распускает. Ему нетерпелось освободить свои, но тот не уходил далеко и следил за ним смешливо. Как не смеяться над этими новичками, если они так легко попались, а рисуются — будто собаку на войне съели, вооружены до зубов, ещё и на лицах боевой раскрас — ужасно смешные. Юнги редко что и кто смешил.       Джин же свою ношу положил на стулья и встал над ним, неотрывно разглядывая его мирно сопящее лицо. На виске начинал проявляться оставленный Джином синяк — кожа у Чимина всегда была нежной, как и он сам — будто сотканный из бусин утренней росы, — его грудная клетка мерно вздымалась и опускалась, и казалось, что перед ним прежний Чимин, но Джин понимал, что глаза его обманывают.       — Джин, мне показалось, или вы с ним знакомы? — всё же спросил Хоуп.       Этот вопрос мучил его с первого «Джин», что сорвалось с пухлых губ и разорвало воздух отчаяньем, оно рассыпалось и смешалось с пылью, а Джин поздоровался с ним, назвал по имени — милое «Чимин» звучало мягко, плюшево, будто он не человек, а мягкая игрушка. Несмотря на его костюм юного натуралиста — как из мультфильма о детках-покорителях джунглей, что смешил Юнги, привыкшего к более серьёзному подходу, парень и сам казался остальным симпатичным и милым.       — Не показалось, — не стал Сокджин скрывать правду. — Это мой сосед, — стал он медленно подбирать нужное слово, перечисляя, — друг? Мой… старый знакомый.       — Прикол, — хохотнул Хосок, наблюдая, как Чонгук, которого то и дело толкал в бок извивающийся ужом Тэхён, начал продирать глаза.       — Что? — прокряхтел он, осматриваясь и осознавая, что они попались. Как глупые хвостатые угодили в мышеловку, и в ней даже сыра не было. Разве можно музыку съесть? — Вы черти, зачем мы вам?       — Не ругайся, мой бравый Кенгурёнок, — приструнил его Хоуп, погрозив ему указательным пальцем. Тэхён что-то замычал, а Гук чуть приподнялся и увидел, что у того во рту грязная тряпка.       — Вы изверги? А где Чимин? — своего командира он заметил не сразу, но проследил за движением подбородка Тэ. — Он жив? Почему он на стульях, будто вы его в жертву принести хотите? Вы кто такие вообще? — распалялся он. — Солдаты? Если так, то какого чёрта вы нас схватили? Что мы вам сделали? За концерт не заплатили?       — Заткните Кенгуру, умоляю, — взмолился Хоуп, его напрягало, что кто-то болтает больше него.       — Сам ты кенгуру недоделанный.       — Зато ты доделанный. Они точно охотники? — озвучил Хоуп общую мысль.       — Охотники на что? На привидений? — отшутился ничего не понимающий Гук. Никто не смеялся.       Сказано это было столь бесхитростно, что сердце Джина стало стучать быстрее и громче, разгоняя разбавленную надеждой кровь. Они ведь могли ошибиться, и, допустив эту мысль, он уже не хотел от неё избавляться. Чимин всегда был совестлив, повторил про себя Сокджин — какой из него заговорщик? — и тем не менее сомнения оставались. Эта мелодия была их мелодией, но Чимин сам прекратил их общение — просто перестал отвечать на сообщения, ссылаясь на усталость, обещался ответить потом, и забывал. Конечно, и их мелодию он забыл. Он не пришёл бы, не посмел. Джин, однако, надеялся на другое, надеялся, что ошибается, но суровые реалии были таковы, что даже собственный отец его предал, выбрав президента и его прихвостней. После катастрофы вслед за своими сёстрами — Надеждой и Любовью — была убита Вера, но всё ещё не похоронена.       — Ты говорливый, — обратился он к Чонгуку, — рассказывай, зачем вы пришли?       — А зачем ты играл? — сделал тот ответный выпад.       — Рассказывай, или у нас с вами будет разговор короткий.       — Убьёшь нас?       — Не советую его трогать, он любит мыть трупы, — кое-как совладав с собой, ровным тоном произнёс Тэхён после того как умудрился выплюнуть пропитавшуюся слюнями ткань. Он увидел, что она была грязной, и его брезгливость была подвержена серьёзному испытанию, поэтому он пытался покорить внутреннюю волну отвращения.       Утверждение заставило Гука закашляться, а солдат — переглянуться. И Джин представил, как хорошо бы было, если этот мойщик трупов отмыл бы Веру, но для того, чтобы воскресить.       — Хорошо, Классика, если что, ты умрёшь первым, он тебя помоет, мы похороним. Чтобы лишнее не таскать. Полезный малый, — сказал Лис. Он был ниже остальных ростом и его маленькие чёрные глаза, когда он снял респиратор, стали казаться ещё хитрее, на его бледном лице они смотрелись контрастно. Он тоже говорил ровным тоном, и Тэхён на это фыркнул — будет ему лисий ниндзя прозвища придумывать, больно надо. Это было не фырчанье — это его протест.       — Лис, а чего это он фырчит? — хлопнул своего товарища по плечу Хосок; обсмеяв оппонента, он снова излучал живость и беспричинную радость, чуть ли не подпрыгивал, перекатываясь с пятки на носок. — Ты же лис.       Теперь фыркнул названный Лисом, и вполне натурально.       — Наденька, тебя спросить забыли, — ответил он, а в ответ ему заливисто рассмеялись. Этот парень, что любил раздавать анималистические клички, и над другими хихикать любил, и над собой.       — Зачем вы пришли? — вновь спросил Джин. Его резкий тон оборвал смех, все затихли, Хосок с Юнги быстро переглянулись — таким Сокджин бывал редко.       — А зачем ты играл? — повторил вопрос Чонгука Чимин.       Он очнулся почти сразу, как только Джин взял его на руки и уверенно вынес из задымлённой комнаты. Чимин понимал, что открой он глаза, и это станет поворотным моментом. Подвешенное состояние казалось спасением — он был как кот именитого учёного, что ни жив, ни мёртв, пока коробку не откроют, и Чимин не спешил её открывать, он размышлял. Джин видел в них каких-то охотников — мародёров? Но разве такие ещё остались? Что толку воровать богатства, если они никому не нужны. Чимин и его команда не занимались воровством, они лишь пытались выжить и продлить жизнь людям из своей общины. Возможно, сейчас армия занимается тем, что отлавливает таких, как они? Другого объяснения он не мог придумать. И если так, то он не хотел сдаваться им, не хотел сдаваться Джину. Если бы от него не зависели другие, он мог бы позволить себе быть беспечным, но положение его иное. И он решился подать голос, но Джин не спешил отвечать. Напрягся и взгляд его стал цепким — с ним не забалуешь, — но пока молчал, а Чимин поднялся и сел ровно, держа осанку — выработанная годами привычка. Он снова, как миллион раз до этого, дёрнул плечом, поправил ворот и чуть поёрзал, будто пытаясь найти более удобнее положение, и всё это возвращало Джина в прошлое, вызывая подёргивание губ, которое он не мог контролировать — не хотел.       — Ты изменился не меняясь, — сказал он в итоге.       — Как это понимать? — Чимин смотрел исподлобья, не злобно — настороженно. Джин пожал плечами, он не любил объяснять очевидное. Чимин раздул ноздри, но раз уж открыл рот, то скажет. — Мы не мародёры, если что. Ясно? Мы не в поисках наживы сюда заглянули. А потому что я услышал, что ты играешь. — Он не стал озвучивать того, что и игру Джина узнал. Она была необыкновенной, и даже когда Джин нарочно фальшивил, Чимин всё равно угадывал его игру.       — Понял, что играет кто-то, у кого иммунитет?       — Что? — Чимин на это нервно усмехнулся. — У нас своих ртов не прокормить, дураки что ли, искать себе прибавление, — сказал он просто, и Джин чувствовал — не врёт. Но и его отец говорил, казалось, искренне, а оказалось, что он заодно с его врагами. Но ведь это Чимин. Только этот аргумент был фикцией, ведь Джин рисковал не просто своей жизнью, но жизнями всех людей с иммунитетом, кого охотники отловят и отвезут на плаху, если он не сможет продолжить свою миссию.       — Погоди, — Юнги не торопился верить чужим словам, — если вы из общины выживших, то почему пришли к нам? Вам не нужны лишние рты, но вы пришли посмотреть на того, кто играет.       В его понимании ни один нормальный человек не стал бы подставляться, ведь люди перестали доверять друг другу. Никто не отправится слушать музыку, она не прокормит, и этими мыслями он с Чонгуком был на одной волне.       — Мы шли за едой, мы добытчики в нашей общине, — медленно проговорил Тэхён. Хамский выпендрёжник, что одолел его, неимоверно бесил. Но он старался не быковать. — Но Чимин услышал музыку и хотел послушать, что непонятного?       — Откуда у вас оружие? — спросил Юнги. — Это армейское, так просто не достать.       — Досталось оно нам непросто, — согласился Чонгук. Он хотел сесть, но Юнги не дал ему подняться, прижав носок стопы к его плечу. Стопа была в два раза меньше плеча, но силы в ней было немерено. Тэхён на это скривил лицо — маленький прыщ, и настроение портит так же сильно. — Да блин.       — А что ты хотел? — всплеснул руками Хосок, не покидая пост. — Ты держал меня на прицеле, вот и пожинай плоды.       — Ты первый достал оружие, я защищал Чимина! — обиженно выкрикнул Гук.       Юнги смерил его оценивающим взглядом и поджал тонкие губы. Непрофессионализм очень раздражал и склонял в пользу того, что они не охотники, но они же могли и прикидываться «детьми», так что он лишь укрепился в своём решении быть настороже. Тэхён посмотрел на него искоса, снизу вверх, и нахмурился: ему его выражение лица не нравилось. Мутный, тот ещё типок. Он решил, что будет с ним внимательнее, от таких только и жди подвоха.       — Как бы то ни было, вы любители, а мы профи, — сказал Хоуп миролюбиво. Он понимал, что если не кричать на них, то они могут нормально отвечать. А если язвить, то они бесятся. — Так откуда пукалки?       — Набрели на склад, вот и затарились там.       — Звучит довольно легко.       — Там столько ящиков было! — тут же сказал Чонгук, чтобы не быть голословным. — Они были капец тяжёлыми.       Хосока это развеселило, и даже губ Юнги коснулась маленькая улыбка. Джин не смеялся, он всё смотрел на Чимина и слушал. А Чимин не мог больше молчать — у него сердце из груди выпрыгнуть пыталось, и он не мог держать больше в себе то, что хранил все эти годы. Корни его чувства так и не погибли, они лежали в сухой земле и ждали, когда Чимин снова начнёт их поливать и удобрять, но он решил вырвать их, решил быть честным до конца. Захочет ли Джин посадить их вместе — неизвестно, но продолжать хранить их не имеет смысла.       — Я подумал, — так и не поднявшись на ноги, он поднял на Джина свои невозможные глаза, — что ты играешь для меня. Чтобы я тебя нашёл. Потому что я не успел сказать, что люблю тебя, не успел обнять и заверить, что время не изменит моих чувств к тебе. Я обижался, что ты ушёл в армию. Обижался, что не хочешь поступать со мной в обсерваторию. Обижался, что ты больше не играешь и зарываешь свой талант. Я обижался и скучал, — по впалой щеке прокатилась горячая слезинка, Чимин смахнул её пальцем. — И жалел, ужасно жалел, что так и не признался, не был искренним с тобой. Не поцеловал тебя и не дождался.       Чимин старался держаться, но на последних словах отвернулся — не мог больше смотреть на Джина. Не так он хотел признаться и не в таких условиях, но подкосило его не это. Он говорил и смотрел на Джина, видел его реакцию: тот стоял, как истукан, хлопал глазами, и Чимин вдруг чётко осознал, что его чувства Сокджину не нужны. Лучше бы он выстрелил ему в грудь, ведь в тот момент Чимин верил, что Джин шокирован, но рад встрече. Но разве не он представил его своим друзьям как «старого знакомого»? Сейчас Чимин понял, что Джин всегда видел в нём просто соседа, который неумеючи бренчал на клавишах, и он пришёл знакомиться лишь для того, чтобы Чимин перестал мучить его уши. Наверное, поэтому Джин научился играть сам — чтобы не слушать, как это делает Чимин. Он ведь ни разу не пришёл ни на одно его выступление, отбалтываясь тренировками. Таких дуралеев, как Чимин, ещё поискать.       Но Джин не дал ему предаться жалости, он положил пальцы на его острый подбородок и мягко развернул его лице к себе, приникая к искусанным губам своими.              Любой, кто знал Ким Сокджина до нынешних событий, поставил бы всё, что имеет, на то, что он станет не просто одним из выживших, а будет защищать других. Фигурой он пошёл в отца, и рос высоким и сильным. Отец-военный муштровал из него будущего солдата, отрицая интерес к гуманитарным наукам или, не дай бог, к творчеству. Искусство — это для «петухов», говорил он и требовал не якшаться с богемными соседями. Но когда он уезжал на сборы, то Джин предавался доступной ему кулинарии на маленькой кухне. У него было в голове множество рецептов и не так уж и много ингредиентов, поэтому он и прибежал знакомиться к соседу — хотел попросить муки, — а тот, кажется, пытался сломать несчастный музыкальный инструмент. Джин тогда не знал ничего об искусстве, но пальцы за стенкой стучали по клавишам, и он слышал его агрессию, недовольство и грусть, они просачивались сквозь стены, гуляли по системе вентиляции и отдавались плачем по батареям — Джину это царапало душу, ему хотелось защитить музыку, потребовать быть с нею нежнее. На пороге квартиры его встретил совсем юный мальчишка, почти малыш, и он не нашёл слов, чтобы отчитать его, — попросил муки и попросился к нему в ученики.       Воспоминания об их знакомстве всегда рождали маленькую улыбку на губах, ведь это стало первым шагом к большому чувству: две любви — безусловная любовь к неведомой пока музыке и совсем зелёная, раскрывающаяся по чуть-чуть, необъятная любовь к другому парню — сплетались воедино, становясь неразрывным целым. Дважды запретное чувство он прятал глубоко в себе, но не умел тогда таиться (тренировки на детекторе лжи пришли в его жизнь гораздо позже), и глупые улыбки, неосторожные высказывания не остались незамеченными отцом: когда пришло время, он отправил его в армию, где из сына должны были сделать настоящего мужчину.       Чимин был для него всем, и Сокджин, боясь потерять его навсегда, ведь отец был суров и безжалостен, и мог сделать так, что их пути разойдутся навеки, выбрал армию — что такое два года, когда впереди у них вся жизнь вместе? Он выбрал армию из-за Чимина, и Чимин, казалось, понимает. Но он никогда не знал, что для Джина это был непростой выбор, за которым последовал ещё более сложный, но Сокджин сам на это согласился — они уговорились с отцом, что он дослужится до майора, и потом он отпустит его. Сын-майор ведь звучит достаточно громко? Ему казалось, что это будет надёжнее, и Чимин как раз закончит свою обсерваторию, а Джин придёт к нему без багажа, который был возложен ему на плечи упрямым родителем, и всё станет легко и просто. Но всё стало ещё сложнее.       Их расшвыряло по сторонам, и Джин верил, что Чимину не нужен. Он и не думал, что обижал его своим выбором, он обижался сам, не чувствуя поддержки от единственного человека, кто был и есть: самый комфортный сосед, лучший друг, единственная любовь — его Чимин. С самого момента, как их взгляды пересеклись, эти слова вертелись в голове, першили в горле, резали язык как жгучий перец, но он сглотнул и проглотил всё это, оставляя себе, считая, что всё это осталось в прошлом, и что с Чимином больше не получится дружить, и любить его нельзя. Он ошибался.       Своим поцелуем он хотел показать, что любит не меньше, ведь слов подобрать не мог, особенно после того, как принял своего Чимина за охотника за головами, особенно после того, как старательно вычёркивал его из своего сердца, особенно после того, как понял, какой он огромный дурак. Но Чимин всегда был храбрым и верным своим чувствам. А вот Сокджин — нет. Он боялся признаться в любви — и ушёл в армию. Он боялся вернуться к Чимину — и уговорился с отцом. Он боялся выбрать Чимина и сделать его несчастным — и сделал его несчастным. А понял он это только сейчас — ранив того, кого любит больше жизни.              Это было просто касание губ, без языков и прочей пошлости, но в нём — вся его суть: Любовь, Надежда, Вера. Они не умерли, три сестры продолжали жить, таясь в глубинах его сознания, боясь показаться Джину на глаза и оказаться распятыми или обезглавленными, ведь безуспешные поиски Чимина превратили его сердце в камень — настолько крепкий и непробиваемый, что, выкупавшись в реках крови своих врагов, увидеть его снова уже в роли предателя показалось насмешкой судьбы или сценарием индийского фильма. Но Чимин никогда его не предавал. И только после его пламенной речи Джин поверил и почувствовал, как сердце начинает крошиться. Камень оказался не прочным песчаником, а обычным гипсом — пористым, низкого качества — так и себя Джин считал низкопробным, когда Чимин — это роза пустыни: красивая и нерушимая — её закаляла вода и солнце, её шлифовал ветер, а Джин по глупости пытался сломать. И сейчас — что он делает сейчас? Лезет со своими губами. Подумав об этом, он сразу отстранился, отразив на лице испуг.       — Зачем? — сглотнув, спросил его Чимин.       — Зачем поцеловал или зачем перестал? — Чимин неопределённо пожал плечами, таким образом требуя ответить на любой вопрос. Джин сел рядом с ним плечом к плечу и понурил голову — как же это сложно. Остальные видели, что отношения между их командирами запутанные, и вежливо молчали. Хотя дело было не в вежливости, им тоже хотелось услышать ответ. — Потому что тоже тебя люблю, потому что понял, что я тебя не достоин, — ответил он последовательно на оба вопроса. Мыслей в голове было много, слов на языке — щепотка.       Чимин не стал отвечать, что он об этом думает, он и думать пока не хотел. Джин развеял его мысли о том, что нелюбим, и важнее этого ничего не было и нет. Всё остальное потом. Сейчас же надвигаются сумерки, и оставаться в городе опасно, если не найти надёжного укрытия. К тому же их ждёт Намджун. Чимин взял его ладонь в свою и легонько сжал; его тёплая мягкая кожа раньше была ухоженной, невинного цвета ранней сакуры, только распустившейся и обнадёживающей красивой весной, но привыкшая к тяжёлому труду ладонь стала суше, линии судьбы и жизни стали проступать чётче, привлекая к себе внимание, и всё же сам жест был полон нежности, и огрубевшая ладонь Джина под ней чуть расслабилась, увлекаемая подаренной заботой.       — Мы ещё обсудим это. А сейчас расскажите, что за охотники. И парней моих освободите.       — Наконец-то! — Тэхён с Чонгуком издали радостный клич одновременно.       — Конечно, — Джин даже мысли более не допускал, что Чимин врёт, и кивнул Юнги. Тот всё ещё сомневался. Верь он каждому, вряд ли дожил бы до этого дня.       — Мы ничего о них не знаем, к тому же всякий может соврать.       — Я верю Чимину как себе, — сказал Джин твёрдо, и положил руку сверху на их сцепленные ладони.       — У меня такое ощущение, — философским тоном сказал Юнги, — что ты и себе не особо веришь. В любом случае, с ними наши дороги после этой встречи разойдутся. Конечно, если ты не собираешься примкнуть к ним, — глаза Юнги стали чернее ночи, и он окинул презрительным взглядом лежащих на полу пленников. — Потому что я настроен завершить начатое.       — Я с тобой, — подал голос Хосок.       Оба были преданны своей миссии — они решили уничтожить заговорщиков.       — Мы сделаем это в любом случае, — не стал идти на попятную и Сокджин. — Но сначала проводим Чимина и его ребят.       — Что начатое вы собираетесь завершить? — проговорил Чимин, а затем, сверкнув глазами, вытянул свою руку и вскочил на ноги. Джин вскочил следом, но руки к нему не тянул — не смел. — И почему ты решаешь за меня? Может я тоже хочу с вами?       «С тобой» осталось невысказанным.       — Это опасно, ты можешь пострадать, — сразу сказал Джин, будто он неженка какой, и Чимин надулся, обижаясь. — Нет, я не считаю тебя слабаком, но это действительно опасно, я только нашёл тебя, я не могу подвергать твою жизнь риску.       — Интересный какой, — фыркнул Чимин, — значит тебе несложно будет понять ход моих мыслей.       — Мы убиваем людей, Чимин, понимаешь? Мои руки по локти в крови, — он говорил о своих руках, но стыдился их и заламывал, пытаясь спрятать улики, спрятать орудие своих пороков, но отмыть их нереально, их можно было только оторвать. — Я не желаю такой участи и тебе.       — Джин, — Юнги сказал это тихо, предупреждающе.       Тот мог выдать их тайну, озвучить тайную миссию, и Лису этого не хотелось. Этим новичкам лучше вернуться в свою общину, и тогда им же лучше ничего не знать. Брать их с собой они точно не станут, увальни же отправятся на тот свет незамедлительно, как пить дать, помрут не сегодня, так завтра. Длинная шея этого большеглазого, с забавными родинками на лице, всего несколько мгновений назад была в руках Юнги, и он мог её свернуть, но не стал. Эта внезапная мысль окатила его как ледяной водой, прошлась по онемевшему телу множеством введённых под кожу игл и заставила трепетать сердце от абсурдного чувства облегчения. Потому что не убил невинного, объяснил себе это Юнги.       — Да Господи, — отмахнулся Джин, — это же Чимин!       — Час назад ты его тоже убить хотел, — не побоялся напомнить Лис, побледневшее лицо которого превратилось в странную маску, и Джин не мог её разгадать наверняка.       — Не хотел, но мог бы.       Все они были горячей крови, и пока не началась полноценная перепалка, Хосок встрял с комментарием:       — Вижу мужика недалеко от нас, так что либо все заткнитесь, либо шумите и привлекайте. Грохнем его вместе. Этот наверняка охотник. Тем более одиночка.       — Вы и нас за них приняли, — перебил его Чимин. — Может расскажете уже, кто они такие?       В этот момент раздался громкий взрыв, Хоуп скатился с подоконника и спрятался под ним, все остальные оглянулись в ту сторону и пригнулись по инерции, хотя понимали, что не рядом, и им ничего не грозит.       — Ну, всё. Был мужик, нет мужика, — самодовольно прокомментировал Лис.       — Твоих рук дело? — вскрикнул поражённый Тэхён. — Мы же шли по дороге, а вдруг бы напоролись? Могли уже давно кишками наружу валяться. Ты вообще больной?       — Нехуй в городе шароёбиться, — просто ответил Юнги, проверяя на планшете остальные взрывные механизмы. На новичка он даже глаз не скосил. — И не валялись бы. Хотя кишками наружу, конечно, было бы эпично.       Чимину надоело, что его вопрос игнорируют, и он подошёл к Юнги и потребовал ключи от наручников. После долгих препирательств и обещания, что он с них глаз не спустит, так что пусть и не думают выкидывать ничего эдакого, он лично отстегнул сначала Чонгука, а потом и Тэхёна, не удержавшись и шепнув последнему на ухо, чтобы не напрашивался и держал не только руки при себе, но и язык за зубами. Естественно, первым делом Тэ показал ему язык, а Юнги закатил глаза. Схлынувшее чувство облегчения сделало его снова дерзким и острым на язык, а ещё напомнило, что он старше, умнее, опытнее, и это его успокоило. Чонгук стал прыгать туда-сюда, разминая затёкшие мышцы, и Хоуп снова пошутил, что он настоящий кенгуру.       — Видел ролики с боксирующими кенгуру из Австралии? — хихикал он. — Один в один ты. Гук нахмурился, прыгать перестал.       Джин решил выделить некоторое время и рассказать, кто такие охотники и чем они занимаются, о вакцине, о бессмысленных смертях — о реальном положении вещей, на всё это ушло буквально пять минут, по истечении которых он сказал, что они проводят Чимина и его ребят, а потом уйдут. Чимин с Джином сцепили взгляды и прожигали друг друга, будто обмениваясь мыслями. Мысль у Чимина была одна: «Я иду с тобой, и точка», у Джина другая: «Я не позволю тебе рисковать собой». Финалом этих гляделок стало то, что Джин громко выдохнул, решив признаться:       — Вы поняли, кто такие охотники, и поняли, кто их прикармливает. Мы избавляемся от одних, но появляются новые, и понятное дело, что нужно уничтожать корень проблемы. — Юнги на это покачал головой, но не перебивал. — Поэтому мы хотим убрать президента и всех заговорщиков.       — Убрать президента? — прошептал Чимин.       В его ясных глазах мысли роились, как пчёлы. Убрать — значит убить, значит лишить жизнь. Кто они такие, чтобы решать кому жить, а кому умирать? Чимина всегда глубоко волновали вопросы этики и морали, он был послушным мальчиком, богобоязненным.       — Убить его, скорее всего, — не дрогнул голос Джина, и он пояснил: — Иначе наш мир просто схлопнется — все вымрут.       — А что, если они действительно изобретут вакцину? — предположил Чонгук, наивно хлопая глазами. Круглые и невинные, они принадлежали ребёнку, а не взрослому парню, в теле которого тот обитал.       — Для кого? — Джин произнёс это устало. Он уже устал злиться на несправедливость судьбы. Всё это стало фактами: — Все те, у кого нет иммунитета, умерли. Из них в живых остались только денежные мешки, как наше правительство. Они готовы убить любого, лишь бы спасти себя, и мне кажется, их время прошло. Поэтому их нужно убрать.       — Я с вами, — упёрто сказал Чимин.       Со дня, когда наступила катастрофа, а Бог оставил их, всё перестало быть чёрным и белым, каждое действие обрело серый оттенок, стирая границы между «хорошо» и «плохо», и больше ничего не было абсолютным. Оно и раньше не было, но сейчас стало ощущаться острее, а человеческая жизнь будто обрела небывалую ценность. Но не всякого человека. Охотники за головами и те, кто ими управляет, — они тоже люди, и раньше Чимин стоял бы на том, что каждая жизнь священна, ведь ему не приходилось судить тех, кто совершал тяжкие преступления против человечества, а сейчас, всего лишь услышав от Сокджина об их преступлениях, он уже чувствует, будто собственные руки наложил бы на их шеи, чтобы свернуть. Пусть Джин не распинался в объяснениях, он озвучил причину и решение, а Чимин для себя уже решил, что пойдёт за ним в любом случае. Наобижался уже, и обиды их друг от друга лишь отдалили. Но Джин сказал, что любит его, и стоило вере Чимина самую малость поколебаться, как он повторял про себя его слова — эту истину, ради которой он будет продолжать жить.       — Тогда я тоже, — выпалил Тэхён. Тэхён сказал это на автомате, даже не вдумываясь, ему вдруг захотелось своей смелостью заткнуть за пояс этого выскочку, что смотрел на него снисходительно и каждым словом, каждым взглядом и каждым движением подъёбывал и делал вид, что у него есть авторитет. Авторитет ещё заслужить надо, хмыкал про себя Тэхён, в то же время понимая, что если их дорожки разойдутся, то у Лиса не будет шанса доказать Тэхёну свою репутацию, так что это своего рода одолжение ему. По ходу дела он должен убедиться, что Тэ сам козырный. Так что в лагерь он не вернётся, не без Чимина точно, за него Намджун всех порешает.       — Я чё, рыжий? — надул губы Чонгук, делаясь милым и очаровательным.       — Вы ни хера не умеете, — тут же воспротивился Юнги, ничуть не ведясь на их очарование, доверие они ещё не заслужили. — На кой чёрт вы нам?       Ему не нравилась эта идея. Не потому что им не нужны помощники, а потому что им не нужны на прицепе будущие трупы. Лучше им сидеть в общине и не подвергать себя опасности. От мысли, что смерть глупых новичков будет на его руках, Юнги делалось неприятно, и он старался не думать об этом, не представлять нелицеприятные картины. Хосок болтал ногой, и по лицу его было непонятно, против он или за, обычно он за любой кипеш. А Джин глаз с Чимина не сводил и, Юнги казалось, мысли их в этом плане были похожи. Только Джин думает лишь об одном Чимине, а Юнги радеет за весь приплод, да, за всех, никого он не выделяет.       — Я вообще из SDT, — встал на защиту себя любимого Тэхён. Его подготовка была отличной, только практики не хватало. — Забьёмся?       — Ротик прикрой, Классика, — бархатный голос отвлёк Юнги от невесёлых дум, и он насмешливо щёлкнул Тэхёна носу, а когда тот попытался достать его кулаком в отместку, ловко увернулся и расплылся в плутовской улыбке. Обворожительной, но такой бесячей, что Тэхён не знал: то ли убить его, то ли… убить.       — Мне кажется, или они флиртуют? — захихикал Чонгук, Хосок захихикал в ответ.       Они переглянулись, и, пародируя Тэхёна, выпалили вместе:       — Засосёмся? — оба же от сказанного покраснели, и смех стал нервным.       Шутка, сказанная в два голоса, ни одному из них уже смешной не казалась, а вот остальным — очень даже. Чимин смеялся переливчато, а Джин — как будто кот, подавившийся шерстью, Юнги хихикал тихо, будто стараясь про себя, и плечи его мелко тряслись при этом, Тэхён же разлился благородным басовитым смехом, нежным и обволакивающим, как шелест кроны многолетнего дуба, что не торопился скидывать листву.       — Только надо предупредить Джуна, иначе он может, да нет, наверняка, отправится за нами сам, — в кои-то веки был рационален красный до кончиков ушей Чонгук.       Они переговаривались, острили и шутили, в то время как Чимин подошёл к Джину и снова взял его за руку, поднял на него глаза и повторил, что они идут вместе. Джину не нужно было этого слышать, он мог прочесть это в его лице: чуть выступающем вперёд подбородке, слегка поджатым губам, упрямо вздёрнутом носе, сверкающим решительностью глазам — большие и бездонные, — они обещали подставить своё плечо и быть рядом до последнего вдоха. Сердце Джина, что крошкой распадалось, начало стучать быстрее, ещё сильнее крошась и мелкими частицами разносясь по кровеносным сосудам, закупоривая их и не давая попыток оставаться рациональным. Чимину лучше уйти в общину, остаться в безопасности, пока Джин сделает всю грязную работу, но оставить его он уж не сможет, а Чимин не сможет остаться. Единственное решение — они сделают это вместе, чтобы так же вместе шагнуть в свой счастливый весенний день, который обязательно разольётся вышедшей из берегов бурной рекой, расцветёт тысячей соцветий благоухающих цветов, заполнит воздух переливом колокольчиков и звуками фортепиано, что больше не умолкнет, тишина останется здесь, ей с ними не по пути.       

      the end