Я научился жить без тебя

***

Его состояние навряд ли можно было назвать нормальным, как бы Лютик не старался казаться спокойным и жизнерадостным даже в столь скверных условиях, в которых он теперь существовал, он чувствовал, как медленно сходит с ума. Он совершенно не привык оставаться один, без кого бы то ни было, кто мог бы его слушать, он не привык оставаться наедине со своими мыслями и теперь, оставленный с ними наедине, имеющий множество времени, чтобы все обдумать, он боялся, что не выдержит и сойдет с ума или наложит на себя руки. Хотя, это даже звучало смешно — бард, который прославился своей несерьезностью и разгульностью, кто казался таким человеком, что не задумывается о последствиях или будущем, кто казался столь беспечным, насколько вообще фантазии хватит, в один момент, оставшись наедине со своими мыслями, не выдержал тоски на своем сердце и наложил на себя руки в одном из приступов привлечения к себе внимания. Но для Лютика, что медленно гнил в ненависти к себе, чувствуя вину за каждый свой шаг, это постепенно начинало казаться выходом — сейчас он не знал, за что ему такое ухватиться, чтобы выйти из этой тоски, он много десятилетий своей жизни старался держаться оптимистично и не унывать, какой бы не была ситуация, но сейчас он готов был признать, что это — конец. Он уже и не помнил, как давно его закинули в эту абсолютно отвратительную камеру, в которой было ужасно все — от холодных каменных стен с мхом на них, до пола, устланого каким-то грязным сеном, от этого глинистого и тошнотворного запаха трупов, экскрементов, крови и какой-то сырой плесени, который, кажется, никогда отсюда не выветрится, до шаркающих по всему этому каменному зданию крыс и мышей, которые, пусть и не так сильно уже пугали Лютика, который видел тварей и страшнее этих, все еще были достаточно мерзкими, чтобы Лютик кривил лицо, ежели их видел. Возможно, его мучители надеялись, что он умрет от голода, да Лютик иногда и сам так думал — еды приносили крайне мало, да и она не была питательной, в основном это был хлеб или безвкусная каша, в большинстве случаев приносили только воду, что едва не заставляло Лютика выть от той боли, коей скручивало его желудок каждый день. Иногда ему казалось, что от голода его сумасшествие настигает его куда быстрее — ему мерещились звуки и образы, шепот, что звал его за собой, что мешалось с общим плохим состоянием его организма, который уже, кажется, пожирал сам себя изнутри, чтобы хоть как-то насытиться, только вот это приносило адскую боль. Вода никак не улучшала ситуацию, наоборот, она делала только хуже, потому что Лютик четко ощущал, как она спускается по пустому пищеводу прямо в желудок, что отдавал на это болезненными спазмами, прося о какой-нибудь питательной пище, которой у Лютика просто не было, и он медленно сходил с ума от невозможности поесть. Он исхудал, его одежда теперь слегка висела на нем, конечно, не стала на несколько размеров больше, но его жир на животе заметно ушел, да и щеки стали более впалыми, его руки теперь тряслись от голода, а в теле едва ли были силы на что-то, помимо сидения у стены и тихих отбиваний от тех голодных образов, что навеивал ему его мозг. Но даже в таком состоянии, только бы не оставаться наедине со своими мыслями, он пытался отвлечься хоть как-то, и из-за того, что у него забрали все, абсолютно все, оставив ему лишь его одежду, у Лютика не было ничего, помимо его речи, поэтому он болтал. Он пытался убежать от той ситуации, в которой находился с помощью слов — ему было все равно, что его публикой были крысы или те, кто его похитил — и они не были рады его воплям в камере, а угрозы отрезать ему язык стали звучать от них все чаще и чаще. Лютик игнорировал их всех, его инстинкт самосохранения и страх, что каждую секунду, проведенную в этом месте, все сильнее стискивал сердце в своих лапах, давно покинули его, и остался лишь страх сойти с ума, от которого он бежал так быстро, как только мог, надоедая всем в округе и даже себе, еще сильнее ухудшая свое состояние, но не замолкая. Он боялся погружаться в свои мысли, для него это было самой худшей пыткой, еще больнее, чем когда его били или пытали, ментальная боль, которую невозможно выразить, которую другой человек никогда не сможет понять и лишь окрестит тебя сумасшедшим, самая сильная, что когда-либо была у Лютика и он никогда не знал, как правильно ее выразить. Большинство своей боли он выражал именно через песни, но эти его переживания, эта его боль на сердце, что сковывала каждое его движения, заставляя бояться любой осечки, любого неодобрительного слова или взгляда, не могла заставить его писать о своей боли — это ведь слишком сентиментально, слишком даже по его меркам барда, что сменил свой жанр с восхваления ведьмаков, до почти лирических и драматических песен, в попытке заглушить свою боль. Только вот это не помогало — эта боль не находила утешения, наоборот, она лишь клубилась в его грудной клетке, не имея выхода, каждый раз, когда его мысли касались того, кого он так отчаянно желал забыть, разбивая его на мелкие кусочки, ломая его личность. Геральт был отдельным пластом его жизни, слишком большим, чтобы просто так вычеркнуть его и не вспоминать — Лютик, когда его мысли не занимала музыка и бессмысленная болтовня, что происходило редко, потому что именно этим он и пытался заглушить любые болезненные мысли, думал именно об этом ведьмаке. Его чувства к Геральту были странными, но невероятно глубокими — Лютик откровенно привязался к нему, и как бы не пытался гнать от себя эти мысли, он понимал, что Геральт ему дорог — со всей своей злобой и нетактичностью, грубостью и постоянным напоминанием о том, что он бесполезен и лишь мешается под ногами, когда Лютик пытался сделать все, что в его силах, чтобы заслужить хотя бы один одобрительный взгляд. Только вот этого не было — Геральт все эти долгие годы их дружбы — и Лютик в лепешку расшибется, но до конца своих дней будет считать Геральта именно другом, делал вид, да и вел себя так, будто Лютик и правда лишь мешающаяся под его ногами зараза, от которой у него одни беды. И это на самом деле было обидно, потому что Лютик бы жизнь отдал за этого ведьмака — да, по своему, убалтывая и выводя из себя врагов, переключая на себя внимание и жертвуя собой — если не в физическом, то в ментальном плане, но он не услышал от Геральта ни единого доброго слова, лишь упреки, и это не могло не ранить его сердце, пусть он и старался закрыть эти чувства на замок. Геральт очень явно показал Лютику его место — и оно было очень далеко от него, он погнал его со всей злобой в своей душе, у Лютика в голове до сих пор крутились те грубые и злые, но по своему правдивые слова о его бесполезности и вине во всех бедах Геральта, возможно, именно Лютик и был причиной всех его бед. Не будь его рядом, Геральт и дальше оставался бы столь хмурым ведьмаком, что не беспокоится больше ни о чьей шкуре, кроме собственной, может, Лютик и правда был лишь раздражающим его балластом, который ничего, кроме игры на лютне и не умел, возможно, он и правда был бесполезен, и все эти «возможно» приносили лишь адскую боль в разбитое сердце барда. Когда его прогнали, а этот день до сих пор был свеж и чист в его памяти, бард ушел тихо — он не проронил ни слова, понимая, что его никогда не услышат, он не был важен Геральту и лишь спустя столько лет, когда Геральт с яростью и ненавистью к нему покричал об этом, лишь тогда до него дошло — он и правда был лишь раздражающим всех балластом, которому давно стоило покинуть Геральта и не мешать ему, ему давно стоило умереть от лап какого-нибудь чудища и больше не мешать никому своим существованием, у него и правда никого больше нет помимо Геральта, а все его случайные связи так навсегда таковыми и останутся, пока Лютик продолжит их искать, чтобы заглушить свою боль. Он был бесполезен и одинок, пусть и старался держаться — поэтому он не замолкал, находя себе любое увлечение, любое развлечение в этой ужасной камере, раздражая всех и вся своим голосом, но не умолкая, только бы вновь не оказаться в своих мыслях, только бы хоть на немного приглушить эту боль в своем сердце, что разрывалось и плакало кровавыми слезами от воспоминаний о том дне. Он уже много лет пытался заглушить эту боль, конечно, такой приглушенной, как сейчас она стала не сразу — сначала была ярость и желание высказать Геральту все в лицо, только вот потом настигло осознание, что его не услышат, а может и вовсе убьют за то, что он вновь мешается под ногами, пусть в его сердце не утихала слабая надежда на то, что все образуется, только вот Геральт не вернулся за ним ни через неделю, ни через месяц, ни через год, и тогда стало точно понятно, что Лютик остался вариться в собственной ненависти к себе и одиночестве сам. Возможно, он это заслужил, он не знал, но, ища выход из этого, чтобы не наложить на себя руки от отчаяния или не спиться уж совсем, загоняя себя вообще за черту бедности и моральных ценностей, он вернулся к музыке, что оставалась его неизменной спутницей на протяжении всей жизни. Его ассортимент песен очень быстро наполнился лирическими и грустными, почти завывающими песнями, наполненными горечью от потери — боль не утихла полностью, но к ней добавилась горечь от того, что его отношения с этим ведьмаком, который, на самом деле был не так уж и плох, разрушились в один момент, оставляя после себя лишь неприятное послевкусие. Лютику нравился Геральт, он привязался к нему и привык к этому вечно угрюмому и недовольному, но сильному, мужественному, смелому и красивому ведьмаку, Лютик восхищался его силой, стойкостью и умом, всем, чем был сам Геральт, каждой его составляющей, и поэтому он так болезненно и на протяжении нескольких лет, принимал их разрыв. И на самом деле он почти смирился — он не думал об этом так уж много, он ненавидел саму мысль об этом и постоянно отгонял ее от себя, но теперь, когда у него появилось столько свободного времени, волей — неволей, он пришел к выводу о том, что научился жить без Геральта. Да, его уход и их ссора все еще ужасна и отдает горечью в его душе, но сейчас все не так уж и плохо — у Лютика все еще была его лютня, у него были его песни, слушатели, что готовы были ему платить, так что на жизнь хватало, развлечение он мог себе найти на раз-два, да и утонуть в объятиях прекрасной леди на ночь для него всегда было легким утешением, так что лишь спустя долгие годы, почти десятилетия, он смог принять тот факт, что научился вновь жить без этого ведьмака. И как некстати тот, кого он так упорно хотел забыть, вновь появился в его жизни, вспарывая его старые, едва зажившие и покрывшиеся корочкой раны, своим мечом так, что Лютик едва не умер, когда вновь увидел Геральта на пороге своей камеры. Это было неожиданно и Лютик первые несколько минут вообще принял его за одно из своих «померещилось», потому что он не верил, что Геральт пришел за ним — безусловно, какой-то его части хотелось в это верить, хотелось, чтобы пришел его друг, его ведьмак и вытащил его из этого ужасного места, где у Лютика уже начинались откровенные срывы и галлюцинации из-за одиночества, где он голодал, сильно скинув в весе и где чувствовал себя ужасно, вымотанный постоянным ужасом, собственными мыслями и отвратительным содержанием. Только вот другая его часть знала, что Геральт не придет — ведьмак его ненавидит, он четко это выразил еще тогда и чтобы не случилось, Геральт бы не стал его искать, а уж тем более спасать, поэтому какое-то время Лютик все также сидит на полу, прислонившись спиной и затылком к стене, и пустым взглядом смотрит на открытую дверь и Геральта — едва ли изменившегося за это время, что стоит на пороге его камеры. Он все такой же высокий, стройный и подкаченный, его белые волосы, конечно, спутанные, и немного отросшие, но едва ли больше той длинны, которую помнит Лютик, изменились лишь черты его лица — стали более напряженными и серьезными, если это вообще возможно, и взгляд его янтарных глаз, что еще раз подтверждало то, что это лишь мерещится Лютику. В чужих янтарных глазах было, кажется, столько тоски и скорби, что в ней можно было утонуть, Геральт смотрел на него с сожалением, словно бы ему было жаль, что он его прогнал, словно он сожалел об этом каждую минуту своей жизни, и его глаза были куда разговорчивее самого ведьмака, что не шло на пользу Лютику. У барда сердце отдавало болезненными и быстрыми ударами от одного лишь взгляда на Геральта — пусть это очередное его видение, пусть что угодно, этот взгляд, которым заглядывают тебе в душу, выворачивая ее наизнанку, он не забудет никогда, и он намеренно отворачивается, чтобы не погружаться в это еще больше — он уже натерпелся этого, он едва это забыл, так что с него хватит этого вечно ноющего чувства в груди, он устал от него и хочет забыть, даже если это значит отвернуться от Геральта самому. Он едва ли может понять собственные чувства, пусть они сейчас в большей степени им и управляют — с одной стороны он готов простить Геральту все грехи просто за возможность увидеть его снова — он даже не подозревал, что может по кому-то так сильно скучать, так сильно тосковать и бояться, что они больше никогда даже не пересекутся, а оказывается, что все, что нужно было Лютику для того, чтобы получить новый болезненный виток для развития его мыслей по поводу их отношений — именно эта глупая встреча. Но с другой стороны Лютик понимал, что не сможет относиться к Геральту так, как раньше — его сильно задела та ссора, он годами подавлял в себе свои истинные чувства и мысли по поводу нее, предпочитая вновь лишь взять вину на себя и принять, что он был не прав и виноват в случившимся, пусть подсознательно принять это не мог, поэтому ему хочется Геральта разорвать на части просто за то, что тот попался ему на глаза спустя столь долгое время и ведет себя так, словно ничего не произошло. — Лютик, нужна твоя помощь. — и это стало началом конца, потому что мало того, что фраза прозвучала столь обыденно, словно бы и не было той страшной для Лютика ссоры, из-за которой он буквально убивался несколько лет, пытаясь заглушить собственную боль чем угодно и найти утешенье в ком угодно, так еще и сказана она была столь безразлично и равнодушно, словно бы они день не виделись и то лишь потому, что Лютик провел ночь с очередной женщиной. Лютик замирает и какое-то время просто молча смотрит на Геральта, пытаясь понять, точно ли и правильно ли он услышал, в его глазах нет ничего, кроме пустоты и медленно формирующегося внутри него раздражения, ненависти и отвращения одновременно, он не мог даже поверить, что после стольких лет, после ссоры, которая убила какую-то часть Лютика, эта фраза — первое, что он слышит. Спустя минуту осознания того, что Геральт искренне ждет от него ответа — и, скорее всего, положительного, привыкнув к тому, что Лютик пойдет за ним куда угодно, на кого угодно и пожертвует чем угодно ради этого, Лютик нервно усмехается, пробормотав что-то вроде «поверить не могу», и правда искренне не в силах поверить в то, что это происходит именно так, и если раньше часть его была готова броситься на шею Геральта и рассказывать ему обо всем, что он пережил за эти годы и правда пойти за ним куда угодно, теперь это разбилось на мелкие кусочки старого и пыльного зеркала, полностью сжигая все мосты между ними еще и со стороны Лютика, потому что со своей стороны Геральт сжег этот мост еще в ту ссору на горе. — И это то, что ты говоришь мне после стольких лет? — разочарованно спрашивает Лютик, усмехаясь, словно сам не до конца в силах поверить, что именно так все и обернулось, когда проводит руками по лицу, тря его, надеясь, что это опять его очередное «померещилось», но когда Геральт никуда не исчезает, а продолжает стоять и смотреть на него своими невозможными янтарными глазами, которые выражают столько тоски и боли, словно бы он переживал ровно тот же спектр эмоций, что и сам Лютик, только выразить это не мог, только вот Лютику это больше неинтересно — если Геральт относится к нему настолько потребительски, в какой-то момент, пусть даже спустя столько лет, у него должна была появиться смелость просто послать этого зазнавшегося ведьмака куда подальше. — Ах, ну, конечно, как я мог забыть, что вы — ведьмаки, лишь бесчувственные глыбы? — он поднимается долго, опираясь руками о стену, вставая и позволяя себе лишь тихим и хриплым, уставшим и обреченными голосом говорить с агрессией в сторону Геральта, потому что это единственное, что у него было и останется — острый язык, который ему еще не отрезали, хотя обещали. В его груди настоящая буря из эмоций, но у него нет на нее сил, может быть потом, когда он выберется отсюда, нормально поспит и поест, он подумает над этим, а сейчас его хватает лишь на такие выпады — Лютик чувствует лишь отвращение от Геральта, он понимает, что обида на него еще слишком сильна в его груди, как бы он годами не пытался доказать себе обратное, и он устал притворяться, что он в порядке — раз Геральт оставил его в прошлом, он в праве поступить также, и ему абсолютно нет дела до его чувств, также как когда-то Геральту не было дела до его. — Спасибо хоть, что вспомнил про меня, только вот мне это больше не нужно. — он встает и поправляет руками волосы, горько усмехаясь, стараясь игнорировать этот выразительный взгляд, который был куда разговорчивее и выражал слишком многое, и Лютик, если бы смотрел в его глаза, возможно, смог бы найти в себе силы вновь поддаться искушению и простить его, только вот, у него больше не осталось на это сил, и теперь его главной задачей является уйти подальше от этого места и Геральта, забыть это все как страшный сон и вернуться к нормальной жизни без чего-то сверхъестественного и дожить свои последние десятилетия в спокойствии, а не в этой бесконечной ментальной боли и чувстве, что он не нужен. — Я научился жить без тебя, Геральт, и это ты мне теперь больше не нужен, а не наоборот. — проходя мимо него, не останавливаясь и не собираясь обращать на него внимания больше, чем того требуется для того, чтобы покинуть камеру, говорит Лютик и ему все равно, попытается Геральт его остановить или нет — он сказал все, что планировал, провел между ними четкую черту и больше не собирается просто терпеть скотское отношение к себе — он не мальчик на побегушках, не игрушка, которую можно разломать и забросить в дальний угол и найти лишь спустя время, думая, что все в порядке, и далеко не верная псина, что даже после жестокости хозяина вернется к нему. Он — человек и у него, в отличие от ведьмаков, есть чувства и эмоции, и Лютик устал жить в нескончаемой боли, поэтому пора забыть все то, что связывало их столь долгие годы, да, это будет больно, но Лютик научится с этим жить — он уже научился жить без Геральта, это — лишь второй шаг, и он будет куда легче первого. Геральт вычеркнул его из своей жизни, пора и ему было сделать то же самое.