bloodstream.

И как жалость может сосуществовать одновременно с ненавистью, ревностью и резкими, точными ударами в лицо? Как могут взгляды, затёкшие в белках, выглядеть настолько честно? Как он может нападать на него именно так — исподтишка, схватив за горло и оттащив посреди ночи куда подальше, где туман затянул поля, но до ходячих ещё неблизко? Изо рта рвётся пар, каждый вдох — как попытка выбить из себя всё, что осталось. Выбить и из Рика, который под его телом, брошенный на влажную скользкую землю, дёргается, не понимая, что именно происходит. Какую-то долю он уже принял: Шейн уже на нём, давит весом, вминает в траву, держит одной рукой за шею, а вторую заносит. Изо рта Граймса вытекает кровь вперемешку со слюной, глаза медленно закрываются и открываются снова, чтобы сфокусироваться. Он кашляет, выплёвывая всё больше вязкой жижи, но тут же со свистом втягивает воздух в дрожащую грудь. И пока все спят, пьяный Шейн борется. С собой, с мыслями, с болью, стреляющей в кулаке от костяшек и вглубь. Он ударил два раза. Один в челюсть, второй в нос, но так ничего и не разбил окончательно. Замер. Дождался, пока в ушах перестанет шуметь, пока внутренний ужас и отчаяние сменится пониманием. Принятием того, что может быть уже совсем скоро. Пока мышцы немного, хоть чуточку ослабятся, перестанут так болеть от напряжения. Рик всё молчал. Всё понимал, быть может, и без слов, но это было гнусным предположением, а до правды Уолшу нужно пролить ещё слишком много крови. Он дышал часто, прерывисто. Пока доволок Граймса за это дерево, пока уложил его, пока выждал, будет ли тот кричать или просто молча уставится, прямо как сейчас… — Не смотри так. — Как? — хриплым шёпотом отозвался Рик. — Так, будто всё понимаешь. И снова молчание. Его и так слишком много, и обычно тишина давит, но не сегодня. Не этой ночью. В этот раз она разрезает, глушит всё вокруг. Поглощает. Рик медленно отворачивает голову, разрывая и без того короткий взгляд. Сглатывает, медленно шевелится под Шейном, усевшимся прямо на бёдра. Он всхлипывает, выкашливает стон и жмурится от боли. Шейн смотрит на него, понимая, что занесённая рука медленно опускается. Кулак разжимается, стреляющие импульсы вновь причиняют страдания. Он точно выбил костяшку, но думать об этом не спешит. Прикрывает веки, хрустит шеей медленно, неспеша. Осматривается недолго, скорее для констатации факта, что никого не привлёк шум с их стороны. Убеждается, что опасности нет — ни от живых, ни от мёртвых. Они дышат почти синхронно. Звук этот тихий, с каждой секундой всё более личный, неспокойный, но уже близок к полному контакту. Не физическому, а пока просто… лишь бы Рик снова на него посмотрел. Он не просит больше. И не попросит. Нужно будет — зубами вырвет, но дело больше не в Лори. Даже не в Карле. И не в этом маленьком островке лицемерного покоя. Дело в холодной земле, на которую он свалил Рика этой ночью. Дело в том, что Граймс почти не сопротивляется его рукам. И в том, как всё-таки он смотрит, и его глаза горят ярче ебаного неба над головами. — Я думал, мы всё решили. — Заткнись. — шёпотом просит Уолш. — Она. Моя. Жена. — голос Рика чёток и тих, но не меняет интонации. Это вновь подтверждение, а не мысль для обсуждения. Это очередной факт, неизменный и точный, как выстрел в тире. Шейн смотрит ему в лицо, но рука, которая держит друга за горло, разжимается. Она перестаёт быть механизмом для удержания, пальцы скользят по грязному от крови и пыли Рику, опьяненно дрожат возле пульсирующих вен. Туман уличный словно просачивается в Уолша, забирает у него все силы, меняет вектор прикосновения. Кончики пальцев, он уверен, щекочут Рику щетину, но Шейн всё ещё не чувствует сопротивления. А хочет. Он хочет, чтобы Рик сопротивлялся. Чтобы спасался, бежал от него, ответил ударом на удар. Хочет, чтобы во рту разлилась кровь от его кулака, растесавшего кожу об зубы. Шейн хочет боли, которую может дать ему Рик. А Рик вздрагивает. Отчего? Почему? Шейн, не будь сейчас пьяным до полуобморока, отскочил бы от испуга, да подальше, как бешеная собака, сорвавшаяся с привязи. Мелкая дрожь по его рукам тает где-то в груди. Мартовский снег, не успевающий долетать до асфальта. Густой, живой туман, проскальзывающий в мысли. — Не Лори. — Что? — едва слышно переспрашивает Рик. Теперь Уолш жмурится, рука дрожит на шее Рика, будто он вот-вот сожмёт со всей силы и… он кладёт её на голову. Впивается больно в волосы, жмётся лбом в лоб и ёрзает, свободной рукой держа за бок. Пальцы почти немеют. Холод струится по спине вместе с потом, пропитывая футболку, леденящую кожу. И почему-то всё становится ещё тише. Будто Рик, тоже понимающий, что всё идёт ко всем чертям, больше не может выдавить и слова. Он дышит едва слышно, тёплые всполохи долетают с какой-то немыслимой задержкой до губ Уолша. — Ты. — злобно выдавливает Шейн, усиливая хватку, проскальзывая в густые волосы Граймса так, что царапает ему голову, — ТЫ. Как всё выглядит со стороны? Если признания звучат именно так, то Шейн не тот, кто может дать всего сполна. Не в этой реальности, не в этом мире. Рик срывается на частое и настойчивое дыхание, сначала дёргая ногами, но потом, когда Шейн вновь жмёт его сильнее в мокрую траву, застывает. Большой палец Уолша ведёт по вене, тянет мокрую кровавую дорожку. Задевает подбородок, чувствует, как каждая мышца под кожей Граймса напрягается. Он достаёт до его губ, мнёт, оттягивает, обнажая кроваво-розовые зубы. Рик больше не смотрит ему в глаза, а только часто дышит, пока Шейн озабоченно прочерчивает по его крови грязные следы. Воздух становится холоднее, но оба тела согреваются, начиная продрагивать от перемены настроений. Шейн не станет бить ещё раз. Не сейчас. У них будет достаточно времени, чтобы снести друг другу лица — это однозначно. Он снова проиграл. Потерял себя. Он снова сделал это — сдался, не в силах доказать, что имеет право на Рика. А может — он потерял уже и его? От мыслей хотелось сбежать, схватить топор, умчаться подальше. На шоссе. Сесть на смятую крышу «форда» и думать, трясясь от ужаса происходящего. — Ты сам себя не понимаешь. — тихо говорит Рик, когда об его скулу разбивается капля. Шейн слезает с него, как с непобеждённого, до ужасного медленно, и усаживается к дереву. Он дрожит уже не от ярости, а от смирения. Он проиграл. Он снова это сделал. Проиграл. Проиграл. Проиграл. Жизненный цикл. От А до Я, снова и снова. — Шейн… Он не откликнулся. Просто сидел, глядя в пустоту, пока Рик поднимался, отряхиваясь. Пока пошатывался, подходя ближе и садясь напротив. Рик всё понял — это видно по тому, как в его взгляде теперь не просто непонимание и ярость, а тревога. Этот взгляд Уолш знал слишком хорошо, чтобы сомневаться в правдивости. Он видел его всякий раз, когда тот смотрел на Лори или Карла. Видел каждый раз, когда и сам попадал в передрягу ещё «до» этого погибшего мира. А чего он хочет на самом деле? Закончить начатое? Поклясться, что всё это — ошибка. Смириться с поражением в очередной раз? Угнать себя подальше, как дикого зверя, сбившегося с пути, зажать в тиски никчёмности? Делать вид, что всё хорошо! Идеальный вариант! Рик будет смотреть на него, прорываясь сквозь любую ложную маску, и будет видеть его бешеное от жажды лицо, как в тот самый момент, когда палец почти дотронулся до его зубов. Когда он почти принял решение. А и чёрт с ним. Он готов. Второй акт. Приступ тупейшей боли — Рик прикладывает его левой, затем правой, но больше Шейн не отвлекается. Он обеими руками держит Граймса за ворот рубашки, валит прямо под деревом, берёт за лицо так, что пальцы ноют, и раскрывает ртом его рот. Сначала захлёбывается. Дыхание перебивается дыханием Рика, тот пытается ползти, но ничего не выходит. Пульсация в голове ломает другие звуки, мир перед глазами краснеет и чернеет. Кровь во рту смешивается со слюной уже в тот момент, когда Граймс всё-таки открывается, позволяя Шейну брать, брать своё, разрешая казнить себя этим непонятным и грязным поцелуем. Он воет вместо стона и рычит вместо рыданий. Руки дрожат, но он всё ещё держит Рика за лицо, пачкается в нём, в себе и в туманной ночи, которая так сильно его сломала. Боль стекает глубже, когда Уолш проглатывает всё это, когда в какой-то момент улавливает шевеление под собой. Рик стыдливо мычит, и вот оно — то самое. То, что не могло мерещиться. Доказательство. Граймс обнимает его за шею, грубо и жёстко, ногти впиваются, рот мажет по рту. — Ненавижу. — с отчаянием шепчет он, — Ненавижу. Но не останавливается. Уолш знает, что это лишь всполох того, что могло бы быть. Он медленно двигается, утеряв над Риком контроль, ведь слабость заглушила чуткость. Но Граймс опускает голову на землю, разорвав поцелуй болезненным укусом. Закрывает глаза и глубоко вдыхает. Шейн сваливается рядом, всё тело ноет и пульсирует, как одна большая рана. Футболка в крови и поту, в остатках росы и кое-где рваная. Рик поправляет одежду, вытирает рот и хватается за голову, скрывая ладонями лицо, но от взгляда приятеля ему всё равно не скрыться. — Я бы убил тебя, если бы это помогло избавиться от всего этого. — только и говорит Шейн и совершенно точно не звучит как человек, который хоть в чём-то раскаивается. — Знаю. — отвечает Рик. Он садится ближе и просто опускает голову ему на плечо. Утром они сделают вид, что ничего не происходит.