Хрустальные слёзы

Передо мной распахнули тяжёлые, резные двери покоев свекрови, и я, не медля ни мгновения, вошла. Внутри, как всегда, царил полумрак — приглушённый, успокаивающий, создаваемый множеством свечей в медных подсвечниках и плотными портьерами из пурпурного бархата, что защищали от дневного зноя. Воздух был пропитан ароматами сушёных трав — лаванды, шалфея и розовых лепестков, — которые Валиде добавляла в курильницы для успокоения и ясности ума. На возвышении, на мягких парчовых подушках, сидели Валиде с Хатидже-султан и мило беседовали о чём-то своём — женском, тихом, не предназначенном для чужих ушей. При моём появлении они прервали разговор и обратили на меня свои взгляды — тёплые, чуть любопытные, с лёгкой тревогой, которая ещё не до конца сошла с их лиц после сегодняшнего утра. — Валиде, Хатидже-султан, — произнесла я, кланяясь по очереди — сначала свекрови, затем подруге, — с почтением, но без подобострастия. Я была здесь своей. — Входи, дочка, — Айше-султан жестом пригласила меня приблизиться, и её голос, мягкий и спокойный, разлился по комнате, как тёплый мёд. — Мы ждали тебя. Садись, отдохни с дороги — хотя какая там дорога, ты и так в своих покоях была, но всё же. Я подошла и села на подушку возле госпож — чуть пониже, чем они, как того требовал этикет, но достаточно близко, чтобы чувствовать себя не гостьей, а частью этой маленькой женской общины. — Поздравляю тебя, Гюльфем, — Хатидже наклонилась ко мне и мягко, по-сестрински сжала мою руку. В её глазах светилась искренняя радость — без тени зависти, без намёка на скрытую печаль, которая иногда проскальзывала в её взгляде, когда речь заходила о чужих детях. — Мы очень переживали, когда тебе стало плохо. Ты не представляешь, как я испугалась! Матушка едва удержала меня, чтобы я не ворвалась в покои брата раньше лекарши. — Дай Аллах тебе и ребёнку здоровья, — тут же произнесла свекровь, и в её голосе звучала та особая, материнская интонация, которая заставляла верить, что она желает тебе только добра — не как султанша, а как женщина, понимающая, что такое носить дитя под сердцем. — Пусть беременность будет лёгкой, а роды — быстрыми и благополучными. И пусть ребёнок родится здоровым и крепким, на радость отцу и матери. — Аминь, — ответила я, складывая ладони в благодарственном жесте. — Спасибо вам за добрые слова, госпожа. Ваше благословение для меня дороже любых драгоценностей. Я улыбнулась им обеим, чувствуя, как тепло разливается в груди от этой тихой, ненавязчивой поддержки. --- Айше-султан внимательно посмотрела на меня, и её взгляд скользнул выше — туда, где на моей голове покоилась серебряная корона с хрусталями и бриллиантами. — Вижу, мой сын уже закончил свой подарок и отдал его тебе, — сказала она, и в её голосе не было удивления — скорее удовлетворение, будто она ожидала этого и только ждала подтверждения. — Вы знали, что повелитель делал для меня корону? — спросила я, не скрывая лёгкого изумления. — Конечно, дочка, — Валиде кивнула, и на её губах заиграла лёгкая, едва заметная улыбка. — Сулейман показывал мне её ещё в Манисе. Он тогда только начал работать над ней, и камни ещё не были вставлены. Я спросила: «Для кого, сын мой?» А он ответил: «Для той, кто носит моё сердце». Я сразу поняла, о ком речь. Она помолчала, разглядывая корону, и добавила: — С тех пор она стала ещё краше. Камни заиграли, серебро засияло — видно, что работа была закончена с любовью, а не по принуждению. Носи с удовольствием, Гюльфем. Она очень тебе идёт. И знаешь, — она наклонилась чуть ближе и понизила голос, — она идёт тебе даже больше, чем мне когда-то шла моя. Меня очень удивил её ответ. Раньше Айше-султан относилась к традициям намного строже — она была хранительницей устоев, защитницей законов, которые веками соблюдались в гареме. Вряд ли несколько лет назад она позволила бы носить символ власти простой рабыне, пусть даже матери наследника. Но в последние годы большая часть того, что мы делали с Сулейманом, — это сплошное нарушение традиций. Я проводила с ним ночи, хотя по правилам не имела права. Я рожала ему детей, хотя после смерти Мурада этот путь был для меня закрыт. Я носила корону, хотя никогда не была официальной женой. И Валиде не препятствовала этому — ни делом, ни словом, ни даже взглядом. Может быть, она устала бороться с судьбой? — подумала я. — Или, может быть, она видит в нашей любви то, чего была лишена сама, и не хочет, чтобы её сын страдал так же, как страдала она? — Спасибо вам, госпожа, — сказала я, опуская глаза в знак благодарности. — Ваше одобрение для меня очень важно. Я помолчала мгновение, а затем спросила: — Вы позволите нам с Хатидже-султан прогуляться в саду? Мы давно не виделись, и мне хочется провести время с подругой. Погода сегодня такая чудесная — солнце не слишком жаркое, ветерок тёплый. — Конечно, идите, — разрешила Валиде, но в её голосе послышались заботливые нотки. — Только помни, что тебе сейчас вредно переутомляться. Не ходи слишком быстро, не сиди на солнце слишком долго, и если почувствуешь усталость — сразу возвращайся. Ребёнок важнее любых прогулок. — Хорошо, госпожа, — я поднялась и поклонилась вторично. — Я буду осторожна. Хатидже тоже встала, взяла меня под руку, и мы вышли из покоев Валиде — две подруги, которые, несмотря на разницу в статусе, были связаны чем-то гораздо более прочным, чем кровные узы. --- Мы с Хатидже неспешно гуляли по дворцовому саду, наслаждаясь послеполуденной прохладой и ароматами цветущих роз. Дорожки, выложенные мелкой галькой, вились между кустами жасмина и сирени, и наши шаги были почти бесшумными — только лёгкое шуршание и редкий крик павлина, расхаживавшего по газону в отдалении. Мы давно не имели возможности провести время друг с другом — в последние дни, перед отъездом из Манисы, было столько хлопот, что даже на короткий разговор не хватало времени. А теперь, когда суета улеглась, а дети были под присмотром служанок, мы наконец могли поговорить — по душам, без оглядки на чужие уши. — Как ты поживаешь, Хатидже? — спросила я, искоса поглядывая на подругу. В её глазах сегодня светился какой-то особенный огонь — не тот, что бывает от радости за других, а тот, что говорит о личном, сокровенном счастье. — Как… — я сделала паузу, улыбнувшись, — как Ибрагим? Хатидже замерла на мгновение, а затем её лицо залилось лёгким румянцем — тем самым, который появляется только тогда, когда женщина вспоминает о том, кто занял её сердце. — Мне никогда не удавалось ничего от тебя скрыть, Гюльфем, — сказала она, и в её голосе звучала мягкая укоризна, смешанная с благодарностью. — Ты же знаешь, он нравился мне ещё в Манисе. Я тогда боялась признаться даже самой себе — думала, что это просто мимолётное увлечение, что он слишком далёк от меня, что между нами никогда ничего не будет. Она обернулась и убедилась, что нас никто не слышит — ни служанки, идущие в отдалении, ни садовники, возившиеся с цветами. — А сейчас, — продолжила она, и голос её стал тише, почти шёпотом, — брат приблизил его к себе, и мы стали видеться ещё чаще. Он приходит в покои повелителя, а я — сестра повелителя, и меня это не касается, но… мы находим моменты, чтобы поговорить. Наедине. Она запнулась, и в её глазах засветилось что-то трепетное, почти испуганное. — Вчера он признался, что я ему нравлюсь. И уже давно! Представляешь, Гюльфем? Он сказал, что ещё в Манисе, когда впервые увидел меня в саду, понял, что я — не такая, как все. Что во мне есть что-то… особенное. Он сказал, что думал обо мне все эти годы, но не смел признаться, потому что боялся, что его казнят за дерзость. Она сжала мою руку — так сильно, что пальцы побелели. — Ты можешь себе это представить? Он любит меня. Уже давно. А я — его. — Конечно, нравишься, Хатидже, — я мягко улыбнулась, видя, как её глаза сияют от счастья. — Как ты можешь не нравиться? Ты — красивая, умная, добрая. Ты — сестра султана, но при этом остаёшься простой и искренней. Ибрагим — умный человек, он не мог не заметить этого. Я сделала паузу, а затем добавила, понижая голос: — Но будьте аккуратнее, прошу тебя. Вы оба — не обычные люди. Ты — султанша, дочь падишаха, сестра действующего султана. А Ибрагим пока ещё не в том положении, чтобы ему позволили жениться на такой женщине. Один неверный шаг, одна сплетня — и всё рухнет. Его карьера, твоя репутация, ваше будущее. Хатидже вздохнула, и её плечи поникли. — Позволят ли вообще когда-нибудь? — спросила она, и в её голосе звучала такая горечь, что у меня сжалось сердце. — Я не уверена в этом, Гюльфем. Я знаю брата — он добр и любит меня. Но матушка… матушка никогда не допустит, чтобы я выходила замуж за хранителя покоев. Для неё статус важнее всего. — Хатидже, — я остановилась, взяла её за плечи и заглянула в глаза, — посмотри на меня. Ибрагим — ближайший друг повелителя. Сулейман зовёт его братом, доверяет ему государственные тайны, советуется с ним в самых важных вопросах. Ты думаешь, он оставит своего друга в должности хранителя покоев навсегда? Я покачала головой. — Ибрагим не будет вечно просто хранителем. Сдаётся мне, что он поднимется по карьерной лестнице раньше, чем мы все ожидаем. У него есть ум, есть верность, есть преданность. И есть ты — ради тебя он, я уверена, свернёт горы. В глазах Хатидже загорелась надежда — слабая, робкая, но настоящая, как первый луч солнца после долгой ночи. — Ты правда так думаешь, Гюльфем? — спросила она, и в её голосе слышалось то детское, доверчивое ожидание чуда, которое бывает только у женщин, любящих впервые. — А что делать потом? Вдруг брат будет против нашего союза? Вдруг он сочтёт, что Ибрагим недостоин меня, даже если станет самым высоким сановником? — Повелитель любит тебя больше всех на свете, Хатидже, — твёрдо сказала я. — Ещё будучи шехзаде, он клялся, что ты сможешь выйти замуж только по любви — и только по своему желанию. Я помню тот разговор, я стояла рядом и слышала эти слова. Сулейман не из тех, кто нарушает клятвы, данные близким. Я взяла её за руку и сжала пальцы. — И потом, он не пойдёт против любви. Уж тем более если она взаимна. Он сам любит — и знает, как трудно быть счастливым в этих стенах. Он не станет разрушать чужое счастье, потому что своё ему слишком дорого. Я оглянулась по сторонам — никого — и добавила шёпотом: — Главное — пока никто не должен об этом узнать. Ни слуги, ни служанки, ни даже самые доверенные евнухи. Пусть Ибрагим получит высокую должность благодаря своим заслугам, а не потому, что должен стать твоим мужем. Тогда никто не сможет сказать, что он поднялся благодаря постели султанши. Я рассмеялась — тихо, чтобы не привлекать внимания, — и добавила: — Иногда мужское самолюбие очень даже нужно потешить. Это, Хатидже, секрет счастливого брака. Мужчина должен знать, что он добился всего сам, а не благодаря жене. Тогда он будет любить её в сто раз сильнее. Хатидже слушала меня, затаив дыхание, и в её глазах разгорался тот самый огонь, который я когда-то видела у себя — огонь надежды, смешанной с решимостью. — Спасибо тебе за советы, Гюльфем, — сказала она, и её голос звучал твёрже, чем прежде. — Благодаря твоим словам во мне расцвела надежда. Я подожду столько, сколько будет нужно. Год, два, десять лет — я готова ждать вечность, если в конце меня будет ждать он. — Ты сильная, Хатидже, — я обняла её. — Сильнее, чем думаешь. И у тебя всё получится. Мы ещё некоторое время гуляли по саду, но уже говорили о другом — о детях, о предстоящем обучении Мустафы и Разие, о планах на ближайшие дни. Тень тревоги сошла с лица Хатидже, и она снова стала той беззаботной девушкой, которую я знала когда-то — до замужества, до потерь, до разочарований. --- Уже наступил вечер — солнце склонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотые тона, — и было пора выходить в покои повелителя. Я вернулась в свои покои, где меня уже ждал Мустафа. — Мустафа, — позвала я сына, который сидел на ковре, раскрашивая деревянную лошадку, — идём скорее, не нужно заставлять отца ждать. Ты же знаешь, он не любит, когда опаздывают. Для ужина я надела красивое белое платье с золотой вышивкой в виде цветов — тех самых, что росли в саду Топкапы, — которое очень шло к моей короне. Ткань струилась при каждом движении, как вода, а золотые нити вспыхивали в свете свечей. Сулейману будет приятно, что я ношу его подарок, — подумала я, поправляя корону перед зеркалом. — Он старался для меня, и я должна показать, что ценю его труд. Я взяла сына за руку — его маленькую, тёплую ладошку, — и мы направились к покоям падишаха. Мустафа там ещё не был — раньше его не водили в покои отца, потому что он был слишком мал, но сегодня Сулейман сам позвал его, и это было знаком особого доверия. — Мама, — спросил мой сын, когда мы шли по коридору, и в его голосе слышалось нетерпение, — а когда я смогу учиться? Мне уже пять лет, я большой. Я хочу читать книги, как ты. И писать красивые буквы. — Я уже говорила с повелителем об этом, — ответила я, поглаживая его по голове. — Думаю, отец скоро подберёт для вас с Разие лучших учителей. Таких, которые научат вас всему, что нужно знать будущему султану и султанше. — Правда? — Мустафа почти подпрыгивал от нетерпения, и его глаза засияли от радости. — Я так рад, что скоро смогу учиться! И сестра будет рядом со мной — мы сможем вместе заниматься, вместе повторять уроки, вместе играть после занятий. Он помолчал мгновение, а затем добавил: — А если кто-то из нас не поймёт — мы сможем объяснить друг другу. Вдвоём всегда легче, чем одному. — Вы молодцы с Разие, — сказала я, чувствуя, как гордость за сына переполняет меня. — Брат и сестра должны быть дружны. Вы — одна кровь, одна семья. И вы должны поддерживать друг друга, что бы ни случилось. Помни это всегда, Мустафа. — Помню, матушка, — серьёзно ответил он. — Я никогда не забуду. Мы продолжили путь — я и мой сын, будущий султан и его мать. Солнце уже почти село, и в коридорах зажгли свечи, отбрасывавшие причудливые тени на стены. Впереди нас ждёт ужин втроём, — думала я, предвкушая тихий семейный вечер. — А потом — долгая, счастливая жизнь. Вместе. Навсегда. И от этой мысли на душе становилось тепло и спокойно, как в тот самый миг, когда ты наконец возвращаешься домой после долгого, утомительного путешествия.