Хрустальные слёзы

Тихо шурша платьем по мраморному полу и крепко придерживая сына за руку — его маленькие тёплые пальчики доверчиво сжимали мои, — я вошла в покои мужа. Свечи в резных подсвечниках уже горели, отбрасывая мягкий золотистый свет на стены, расписанные тонкой арабеской, и на низкий столик, вокруг которого были разложены парчовые подушки для трапезы. После традиционного приветствия — лёгкого поклона и тихого «Мир дому сему», — Мустафа, не в силах сдерживать переполнявшую его радость, побежал к отцу. Его маленькие ножки быстро застучали по ковру, и он бросился в объятия Сулеймана с такой безоглядной любовью, что у меня защемило сердце. Сулейман, полностью поддерживая этот порыв, тут же подхватил сына на руки — легко, словно тот ничего не весил, — и ласково прижал к своей груди. Его лицо, обычно суровое и властное, разгладилось, и на нём засветилась та особая, отцовская нежность, которую я видела только в такие минуты. — Мой Мустафа, — сказал он, слегка подбрасывая сына, отчего тот звонко рассмеялся, — как же ты вырос! Каждый раз, когда я беру тебя на руки, ты становишься тяжелее. Скоро ты будешь совсем взрослым — и тогда уже ты будешь поднимать меня. — А вы возьмёте меня с собой в поход? — обрадовался сын, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который я видела у Сулеймана, когда он говорил о битвах и победах. — Я хочу быть рядом с вами, отец. Я хочу защищать вас, как Ибрагим-ага. — Конечно, мой лев, — Сулейман поцеловал сына в макушку, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Как только ты вырастешь и достаточно окрепнешь, я возьму тебя в первый поход. Мы будем сражаться плечом к плечу, как и подобает настоящим воинам. Ты покажешь всем, что Османская империя достойна своего наследника. — К тому времени мой братик тоже вырастет, — задумчиво произнёс Мустафа, и на его лице появилось то выражение глубокой, не по годам серьёзной мысли, которое всегда трогало меня до слёз. — Он останется здесь, в Стамбуле, защищать маму, тётю Хатидже и Валиде-султан. А я буду оберегать вас, отец. И брат будет знать, что я делаю это и ради него. Я подошла к ним так, что сын оказался между нами, и приобняла их обоих — моих самых дорогих мужчин, мою жизнь, моё сердце. — А что, если родится султанша? — спросила я, чуть склонив голову набок, с лёгкой, шутливой улыбкой. Я хотела проверить, как Мустафа отреагирует на эту мысль. — Тогда на нашего отважного сына ляжет вся ответственность ещё за одну сестру. Принцесс нужно беречь пуще крепостных стен. Не обращая внимания на мой шутливый тон, Мустафа отвечал со всей своей детской серьёзностью, которая заставляла забывать, что ему всего пять лет. Он посмотрел на меня — прямо, открыто, честно, — и сказал: — Не переживай, мама. Если родится сестра, я тоже буду очень рад. Я буду её защищать, учить уму-разуму, а когда она вырастет — найду для неё самого лучшего мужа во всей империи. Я постараюсь защищать всех вас — и тебя, и бабушку, и тётю, и сестёр, если они будут. Но… — он замялся на мгновение, а затем добавил, — брат всё же будет нужен. С братом легче. Вдвоём мы сможем защитить больше. Пока мы с Сулейманом умилялись рассуждениями нашего сына — переглядываясь и обмениваясь теми особыми, молчаливыми взглядами, которые бывают только у родителей, понимающих друг друга без слов, — служанки уже бесшумно принесли еду и расставили её на низком столике. Серебряные блюда дымились ароматным пловом, нежным мясом, запечёнными овощами и свежими лепёшками. Хрустальные кувшины с шербетом и гранатовым соком переливались в свете свечей. Когда служанки покинули покои, бесшумно притворив за собой дверь, мы сели на мягкие подушки вокруг столика — Сулейман во главе, я справа от него, а Мустафа — между нами, как и положено наследнику. Мы омыли руки из серебряного кувшина — прохладная вода с розовыми лепестками приятно освежила кожу, — прочитали короткую молитву, благодаря Аллаха за дары его, и приступили к трапезе. — Повелитель, — я обвела взглядом стол, уставленный яствами, — тут столько еды, будто с нами будут ужинать ещё несколько человек. Я не припомню, чтобы мы когда-либо заказывали так много. — Нет, Гюльфем, — рассмеялся Сулейман, и его смех, тёплый и заразительный, разлился по комнате, — только мы. Наш Мустафа растёт, ему нужно хорошо питаться, чтобы стать сильным и здоровым. А тебе, — он посмотрел на меня с той особенной, многозначительной улыбкой, — тебе вообще есть за двоих. Так что не жалуйся, ешь на здоровье. — В последнее время во мне проснулся отличный аппетит, — призналась я, беря в руки кусочек свежей лепёшки. — Ребёнок растёт, и, кажется, требует своё. Особенно сладкое. Я никогда не любила халву так, как сейчас. — Это отлично, Гюльфем моя, — Сулейман пододвинул ко мне блюдо с фруктами, выбирая самые спелые и сочные. — Ешь, набирайся сил. Тебе нужно беречь себя и будущего шехзаде или султаншу. Он помолчал мгновение, а затем добавил, и в его голосе зазвучали серьёзные нотки: — Мне пора уходить в мой первый поход как султану. Мы с Ибрагимом обсуждаем последние детали, подготовка уже идёт полным ходом. Я думаю, через пару недель мы отправимся. Я бы хотел успеть вернуться к твоим родам — чтобы самому дать имя нашему ребёнку. Будь то шехзаде или султанша, я хочу произнести его имя первым. — Поход? — переспросила я, и сердце моё тревожно забилось. — Как скоро, повелитель? Неужели так быстро? Я заметно начала переживать — внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия, той сосущей, холодной тревоги, которая всегда накатывала, когда речь заходила о разлуке. Я положила лепёшку обратно на блюдо — аппетит вдруг пропал. — Не нервничай, Гюльфем моя, — мягко сказал Сулейман, накрывая мою ладонь своей. Его пальцы были тёплыми и уверенными. — Время пройдёт очень быстро — ты не заметишь, как я вернусь. К тому же, я оставляю тебя под защитой нашего храброго сына, — он подмигнул Мустафе, который сидел с важным видом, надув щёки. — С таким воином тебе точно ничего не грозит. — Ну, с Мустафой мне, конечно же, ничего не страшно, — улыбнулась я, хотя внутри всё ещё трепетало беспокойство. — Но я тревожусь о вас, повелитель. О походах я знаю только из книг и ваших рассказов, но этого достаточно, чтобы понимать — это опасно. Очень опасно. — Не нужно, милая, — Сулейман погладил меня по руке. — Со мной пойдёт Ибрагим. А он, как ты помнишь, уже не раз спасал меня от верной гибели. Если бы не он, меня, возможно, уже не было бы в живых. Так что не переживай — я в надёжных руках. — Да, конечно, — кивнула я, чувствуя, как тревога постепенно утихает. — Такого верного человека ещё нужно поискать. Пока он хранитель ваших покоев, никто не посмеет вам навредить. Ибрагим скорее умрёт, чем пропустит к вам врага. — Хранителем ему быть недолго, Гюльфем, — задумчиво произнёс Сулейман, и в его голосе послышались те нотки, которые появлялись, когда он принимал важные государственные решения. — За все эти годы верности мой друг достоин большего. Я хочу повысить его, но при этом он должен оставаться подле меня. Я даже не знаю, кому ещё я смогу доверять так, как ему. Думаю, нужно ввести его в диван — пусть он станет моим советником. — Это хорошая идея, повелитель, — согласилась я. — Так ему не придётся никуда далеко уезжать, и вы сможете видеться каждый день. Думаю, Ибрагим будет счастлив. Он заслужил это. — Карьера — это ведь ещё не всё, моя султанша, — Сулейман откинулся на подушку, и его лицо стало задумчивым, почти мечтательным. — Для счастья мужчине нужна ещё и семья. Абсолютное счастье — это проводить время со своей женщиной, растить с ней детей, видеть, как они растут, и знать, что вечером ты вернёшься в тёплый дом, где тебя ждут. Ибрагиму уже давно пора завести свою семью. Он слишком долго один. — Вы правы, повелитель, — я помолчала мгновение, собираясь с мыслями. — Дай Аллах, он полюбит какую-нибудь девушку и сможет на ней жениться. Человек с таким добрым сердцем не должен быть одинок. Я немного помолчала, а затем решила добавить — осторожно, как кошка, которая крадётся к миске с молоком, но боится спугнуть хозяина: — Я знаю ещё одного человека во дворце, который уже давно достоин счастья. Наша милая Хатидже-султан. Она лишилась мужа, даже не узнав, что такое быть по-настоящему любимой. У неё нет детей, и она не познала радости материнства. Она очень любит Мустафу, много времени проводит с ним, играет, учит его хорошим манерам. Из госпожи вышла бы заботливая мать — я в этом не сомневаюсь. Сулейман спокойно выслушал меня — не перебивая, не хмурясь, просто глядя на меня своим проницательным, глубоким взглядом. Затем он задумался, и тишина повисла в комнате, нарушаемая только тихим звоном вилок и дыханием Мустафы, который увлечённо уплетал плов. — Я знаю, что ты права, Гюльфем, — наконец сказал он, и в его голосе звучала усталость — не физическая, а та, внутренняя, от осознания тяжести ответственности за судьбы близких. — Хатидже не должна всю свою молодость носить траур. Она достойна любви, счастья, детей. Несколько лет назад, когда умер её муж, я поклялся Валиде, что моя сестра будет счастлива. Но сейчас… сейчас я не знаю, как выполнить своё обещание. Кому я могу её доверить? С кем она точно будет счастлива, Гюльфем? Я вздохнула, чувствуя, что настал момент, когда нужно говорить правду — но так, чтобы она не прозвучала как приговор. — Этот человек точно должен быть молод, — начала я осторожно, подбирая слова. — В отличие от её первого мужа. Тогда госпожа сможет его полюбить — по-настоящему, а не из чувства долга. Вы должны ему доверять, повелитель. Он должен быть предан вам и династии — в таком случае этот человек никогда не посмеет обидеть Хатидже. И, возможно, если они будут хоть немного знакомы до свадьбы, она скорее привыкнет к мужу. Не будет этого страха перед чужим человеком. — Кажется, моя Гюльфем намекает на Ибрагима, — проницательно заметил Сулейман, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, едва заметной усмешке. — Ты думаешь, это будет хорошей идеей? Соединить моего лучшего друга и мою любимую сестру? — Решать это может только падишах, — покорно опустила я глаза, пряча улыбку. — Я всего лишь высказала свои мысли. А что с ними делать — решать вам. — И если я предложу Ибрагиму в жёны любую девушку из моего гарема… — начал Сулейман, испытующе глядя на меня. — Он откажется, мой повелитель, — твёрдо сказала я, поднимая глаза. — Гюльфем, — голос мужа стал ниже, серьёзнее, и он приподнял моё лицо пальцами за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза, — посмотри на меня. Без увёрток, без намёков. Между ними что-то есть? Я должен знать правду. Сделав самое честное выражение лица, на которое была способна — широко распахнутые глаза, лёгкое недоумение, полная невинность, — я ответила: — Что вы, мой повелитель! Как можно? Я не имею права вмешиваться в такие дела. Просто… иногда взгляд говорит намного больше слов, чем самые красноречивые речи. Я ничего не утверждаю. Я только делюсь тем, что вижу. — И Хатидже тоже откажется от любого другого жениха? — спросил Сулейман, и в его голосе уже не было вопроса — только констатация факта. — Да, повелитель, — тихо сказала я. — Она будет ждать. Даже если придётся ждать годами. Сулейман отпустил моё лицо и откинулся на подушки, уставившись в потолок. — Я понял тебя, жизнь моя, — сказал он задумчиво. — У меня будет время подумать во время похода. Дорога располагает к размышлениям. Тем более, пока этот брак всё равно невозможен. Ибрагим должен сначала получить должность, достойную родственника султана. А Хатидже… Хатидже должна быть готова к тому, что её избранник не знатного рода. Но если она любит… — он покачал головой, — любовь не спрашивает о родословной. Некоторое время мы ужинали в молчании — каждый думал о чём-то своём. Я о Хатидже и Ибрагиме, о том, смогут ли они быть счастливы, если Сулейман даст своё согласие. Сулейман — о государственных делах, о предстоящем походе, о том, как совместить любовь к сестре и справедливость к другу. Мустафа — о том, как он будет учиться и когда отец наконец возьмёт его в поход. Тишина была не тяжёлой, а скорее уютной — той особенной, семейной тишиной, когда слова уже не нужны, потому что вы и так понимаете друг друга. --- — Мустафа, — наконец нарушил молчание Сулейман, обращаясь к сыну, — я нашёл для тебя учителей. Лучших из тех, кого смог найти. С завтрашнего дня вы с Разие будете ходить на занятия. Мустафа, который до этого сосредоточенно жевал кусочек мяса, поднял голову, и его глаза засияли от радости. — Правда, отец? — воскликнул он, едва не подпрыгивая на месте. — С завтрашнего дня? Я так ждал этого! Я уже всё приготовил — и дощечку для письма, и перья, и чернила. Разие тоже будет? — Да, сын мой, — Сулейман улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что я почувствовала, как сердце переполняется благодарностью. — Разие будет учиться вместе с тобой. Вы будете заниматься одними и теми же предметами. Я хочу, чтобы вы оба выросли умными и образованными. Ты — чтобы стать достойным правителем. А Разие — чтобы стать достойной султаншей. — Спасибо, отец, — Мустафа посмотрел на Сулеймана с таким обожанием, что у меня защипало в глазах. — Я буду прилежно учиться. Я обещаю. Вы с мамой будете гордиться мной. Я выучу всё, что мне зададут, и даже больше. — Ни секунды не сомневался в тебе, сын мой, — сказал Сулейман, протягивая руку и взлохмачивая волосы Мустафы. Тот смущённо улыбнулся, но не отстранился — наоборот, прижался к отцу ещё ближе. --- Дальше вечер прошёл за неспешными разговорами. Сулейман делился планами похода, рассказывая военные хитрости, которые он узнал от старых пашей, и стратегии, которые сам придумал для предстоящей битвы. Глаза его горели тем особым огнём, который появлялся только тогда, когда речь шла о его истинном призвании — быть воином, защитником империи, грозой для врагов. Мустафа, затаив дыхание, слушал отца, время от времени задавая вопросы — такие точные, такие продуманные, что Сулейман иногда удивлённо поднимал брови. Я видела, как он гордится сыном — его умом, его внимательностью, его искренним интересом к военному делу. — А что делать, если враг зайдёт с тыла, отец? — спрашивал Мустафа, склонив голову набок. — Тогда нужно оставить небольшой отряд для прикрытия, а основными силами ударить в лоб, — терпеливо объяснял Сулейман. — Или, если позволяет местность, устроить засаду. Главное — не паниковать и не бросать своих. — А если лошадь захромает в бою? — У каждого всадника должна быть запасная лошадь. А если нет — сражаться пешим, пока не подоспеет подмога. Я наслаждалась этой семейной атмосферой — тёплой, уютной, такой родной, что сердце замирало от счастья. Я смотрела на них — на своих мужчин, на свою жизнь, на своё будущее, — и думала о том, как мне повезло. Как повезло, что я оказалась здесь, в этом дворце, с ними, в эту минуту. И когда вечер перешёл в ночь, а свечи догорели почти до конца, мы всё ещё сидели и говорили — о войне и мире, о жизни и смерти, о любви и верности. О том, что действительно важно.