Хрустальные слёзы

— Почему так долго нет вестей? — голос Повелителя, обычно твёрдый и властный, сейчас дрожал от волнения, как у самого обычного смертного, ожидающего у дверей родильной комнаты. Сулейман метался по коридору, не в силах найти себе места. Его парадный кафтан, ещё час назад сиявший золотым шитьём, теперь был измят — он то садился на скамью, то вскакивал, то подходил к дверям, за которыми слышались приглушённые крики, то отходил к окну, глядя в темноту ночного Стамбула. Валиде-султан сидела на низкой софе, сохраняя на лице выражение абсолютного спокойствия, хотя внутри, я знала, всё трепетало от беспокойства. Её пальцы механически перебирали янтарные чётки, губы беззвучно шевелились, творя молитву. — Роды только начались, Сулейман, — сказала она тем особенным, успокаивающим тоном, который всегда действовал на сына лучше любых слов. — Не волнуйся. Беременность проходила легко, роды тоже должны пройти хорошо. Аллах милостив к тем, кто верует в Него. — Гюльфем очень сильная, брат, — добавила Хатидже, стоя у окна и вглядываясь в темноту, будто там можно было разглядеть ответ на все вопросы. Она повернулась к брату, и на её губах заиграла лёгкая, ободряющая улыбка. — А повитуха говорила, что будет либо один очень крупный ребёнок, либо вообще двое. Представляешь? Двое детей сразу! Двойное счастье для нашей семьи! — Двое? — Сулейман замер на месте, и его глаза расширились от изумления. Казалось, он забыл, как дышать. — Их может быть… двое? Вряд ли кто-то видел Повелителя трёх континентов — грозу королей и падишахов, перед именем которого трепетали послы и военачальники, — таким ошарашенным. Он стоял, открыв рот, и хлопал глазами, как ребёнок, которому сообщили, что в мешке с подарками — два чуда вместо одного. Мать и сестра с улыбкой молчали и ждали, когда этот сильный мужчина придёт в себя. Они знали, что под броней властного султана бьётся нежное, трепетное сердце — сердце мужа, отца, сына, брата. За дверьми послышались крики боли — отчаянные, протяжные, полные той первобытной муки, которую невозможно заглушить ни молитвами, ни шёпотом. Крики Гюльфем. Крики его любимой. Сулейман вздрогнул, как от удара кнутом, и его лицо побледнело. — Да наградит Аллах женщин за то, через что они проходят, — произнёс султан, и в его голосе звучало такое искреннее, такое глубокое почтение, что Валиде, взглянув на него, почувствовала, как горло сдавливает комок слёз. — Так и будет, сын, — ответила она мягко. — Аллах видит всё. Он не оставляет без награды тех, кто дарит этому миру новую жизнь. Некоторое время члены династии провели в молчании — каждый думал о своём, каждый молился своему Аллаху, но все — об одном и том же. Валиде — о здоровье невестки и внуков. Хатидже — о подруге, которая стала ей почти сестрой. Сулейман — о ней, только о ней, о её мужестве, о её боли, о её любви. Наконец из-за дверей раздался уверенный, звонкий крик младенца — первый крик новой жизни, возвещающий миру о том, что ещё один осман появился на свет. — Почему повитуха не зовёт нас? — спросил Сулейман через некоторое время, ни к кому конкретно не обращаясь. Он снова подошёл к дверям, прижался ухом к холодному дереву, пытаясь уловить хоть какие-то звуки. — Родился же! Я слышал крик! Почему молчат? Валиде немного прислушалась — не ухом, как сын, а сердцем, которое за долгие годы научилось слышать то, что скрыто от обычного слуха. Она улыбнулась своим мыслям и покачала головой. — Нужно ещё немного подождать, сын, — сказала она загадочно, и в её глазах загорелся тот особенный, лукавый огонёк, который появлялся только тогда, когда она знала что-то, чего не знали другие. — Роды продолжаются. Сулейман хотел было спросить, что это значит, но в этот момент из-за дверей донёсся новый крик — слабее первого, но такой же требовательный, такой же живой. — Двое! — выдохнул султан, и его лицо озарилось такой радостью, что Валиде показалось — в комнате вдруг стало светлее. — Аллах дал мне двоих детей! С этого момента время потянулось ещё медленнее — каждая секунда казалась вечностью, каждая минута — годом. Все с нетерпением ждали встречи с новыми членами семьи. Даже служанки, замершие у стен, затаили дыхание, боясь пропустить тот момент, когда двери наконец распахнутся. Наконец в тишине раздался голос повитухи, звонкий, усталый, но счастливый: — Можно войти! Двери распахнулись, и на пороге появилась главная повитуха — женщина с добрым, испещрённым морщинами лицом и руками, всё ещё красными от крови. Она поклонилась султану, и на её лице сияла улыбка — такая широкая, такая искренняя, что даже самые строгие обитатели дворца не могли бы удержаться от ответной улыбки. — Повелитель, — произнесла она, и голос её дрожал от гордости и радости, — поздравляю вас! Гюльфем-султан родила двух здоровых шехзаде. Оба мальчика родились крупными — старший особенно, настоящий богатырь. Младший чуть потише, но тоже крепкий и сильный. Сулейман шагнул вперёд, но Валиде опередила его. — Как моя невестка? — спросила она, и в её голосе звучала неподдельная, искренняя тревога. — Двойные роды — это серьёзная нагрузка для женщины. Как она перенесла? Не было ли осложнений? — Султанша очень устала, госпожа, — ответила повитуха, и в её голосе послышалось уважение. — Оба шехзаде родились крупными, и роды были нелёгкими. Но сейчас уже всё хорошо. Госпожа в сознании, она попросила показать ей сыновей, а теперь отдыхает. Ей требуется только покой и хорошее питание. Счастливый султан протянул руку, и Ибрагим, стоявший рядом, вложил в неё тяжёлый мешочек с золотом — приготовленный заранее, на самый лучший случай. — Держи, хатун, — Сулейман вложил мешочек в руки повитухи, и в его голосе зазвучали те нотки, которые появлялись, когда он был по-настоящему щедр. — Это твоя награда за благие вести. И знай: если с Гюльфем и детьми всё будет хорошо, ты получишь ещё столько же. — Благодарю, повелитель, — повитуха поклонилась вторично, прижимая мешочек к груди, словно это было самое драгоценное сокровище. — Детей и султаншу уже подготовили. Вы можете войти. Не дожидаясь повторного приглашения, все члены семьи поспешили в покои. --- Гюльфем лежала на кровати — той самой, где когда-то спала с ним, где шептала слова любви в темноте, где ждала его с войны. Теперь она была в чистой сорочке из тончайшего шёлка, с собранными в слабую, торопливую косу волосами и накинутым на голову лёгким платком. Она была уставшей — лицо её побледнело, под глазами залегли синие тени, а губы потрескались от напряжения. Но при этом она будто светилась изнутри — тем особенным, неземным светом, который бывает только у женщин, только что подаривших жизнь. Она не отрывая глаз смотрела на двух шехзаде, которых держали служанки — по одному на каждой руке, — и на её лице застыло выражение абсолютного, ничем не омрачённого счастья. Подле кровати, на низком столике, горели свечи, отбрасывая мягкий золотистый свет на лица матери и детей. В углу дымилась курильница с ладаном, наполняя комнату ароматом сандала и роз. — Гюльфем моя, — Сулейман подошёл к постели, опустился на колени, взял её руку — всё ещё слабую, но тёплую, живую, — и поднёс к губам. — У нас два очаровательных сына. Два! Ты подарила мне двоих наследников за одну ночь. Какое же сокровище ты, Гюльфем. Какое же сокровище. Он наклонился к женщине, и его губы коснулись её уха. Голос его был тихим, почти шёпотом — только для неё, только для них двоих: — Но в следующий раз я буду надеяться на прекрасную султаншу. Хочу поскорее взять на руки дочь, так похожую на свою красивую мать. С твоими глазами, Гюльфем. С твоей улыбкой. С твоим добрым сердцем. Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке было столько любви, что Сулейман почувствовал, как его собственная грудь сжимается от избытка чувств. — Дочь будет, — прошептала она, — я обещаю. --- Пришло время церемонии имя наречения. Валиде-султан, как самая старшая женщина в семье, приняла младенцев из рук служанок — одного за другим, — прочитала над ними короткую молитву, благословляя на долгую жизнь и счастливую судьбу. Затем она передала старшего сына Сулейману. Султан взял на руки младенца — старшего, того, кто родился первым, кто закричал громче, — и посмотрел на него с той особенной, отцовской нежностью, которую не спутать ни с чем на свете. Маленькое, сморщенное личико, крошечные кулачки, тёмный пушок на голове — таким же был Мустафа, когда родился. Таким же будут и другие его сыновья. Но этот — первый из двойни — будет особенным. Сулейман склонился над сыном и начал шептать ему молитву — ту самую, которую когда-то шептали над ним, которую он сам шептал над каждым из своих детей. Слова лились тихо, но уверенно, наполняя комнату благодатью и светом. Затем он поднял голову и огласил всем присутствующим: — Твоё имя — Осман! Имя великого завоевателя. Имя основателя империи. Имя, которое носили самые могущественные правители в истории Османской династии. — Пусть этот шехзаде вырастет достойным своего имени, — произнёс Сулейман, и в его голосе звучала такая вера, такое убеждение, что никто не усомнился — так и будет. — Пусть он принесёт славу нашей династии и станет опорой для своего брата Мустафы. Он передал Османа старшей служанке и взял на руки второго сына — чуть тише, чуть спокойнее, но с такими же живыми, такими же любопытными глазами, которые уже сейчас, через несколько минут после рождения, пытались разглядеть этот огромный, незнакомый мир. — Твоё имя — Мехмед, — произнёс Сулейман, и в его голосе зазвучали те же твёрдые, властные нотки. — Пусть Аллах дарует тебе мудрость и силу. Пусть твоё имя будет вписано в историю золотыми буквами. Он поцеловал младенца в лоб — нежно, почти благоговейно — и передал его обратно повитухе. Комната наполнилась шёпотом поздравлений. Валиде-султан, Хатидже, даже Махидевран, пришедшая вместе с Разие, склонялись в поклонах, желая здоровья и счастья новорождённым шехзаде. Служанки, стоявшие у стен, опускались на колени, и их глаза блестели от слёз — слёз радости, слёз облегчения, слёз надежды. А Гюльфем лежала, прикрыв глаза, и слушала этот шум, этот гул, эту симфонию счастья, которая разливалась по комнате, как тёплое молоко по краям кувшина. Она была уставшей. Она была счастливой. Она была дома. --- Когда все поздравления были произнесены, когда Валиде и Хатидже покинули комнату, оставив родителей наедине с детьми, Сулейман подошёл к постели и сел на край. Он взял её руку — слабую, всё ещё дрожащую — и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Ты слышишь? — спросил он. — Слышу, — прошептала она. — Оно бьётся так же сильно, как всегда. — Оно бьётся для тебя, — сказал он. — Только для тебя. И для наших детей. Гюльфем открыла глаза — те самые, глубокие, карие, в которых отражался свет свечей и свет его любви, — и посмотрела на мужа. — Три сына, Сулейман, — сказала она, и в её голосе звучало удивление — будто она сама не верила в то, что случилось. — Три наследника. Мы создали династию. — Мы создали семью, — поправил он её. — Династия — это просто титулы и земли. А семья — это сердце. И ты — это сердце нашей семьи, Гюльфем. Без тебя мы все — лишь тени. Он наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, нежным, почти священным поцелуем, в котором было всё: благодарность и восхищение, любовь и нежность, обещание и надежда. — Отдыхай, — сказал он. — Я буду рядом. Я никуда не уйду. — Ты же султан, — прошептала она, и в её голосе зазвучала лёгкая, едва уловимая усмешка. — У тебя дела, заседания, послы… — Пусть подождут, — ответил он. — Сегодня — только ты. Только мы. Только наша семья. Гюльфем закрыла глаза — уставшая, счастливая, дома. А рядом, в двух маленьких колыбельках, спали Осман и Мехмед — два новых солнца на небосклоне Османской империи. Два новых рассвета. Два новых обещания. --- Свечи догорали, отбрасывая последние тени на стены. Где-то вдалеке кричал муэдзин, призывая верующих к ночной молитве. А в покоях султана царила тишина — та особенная, драгоценная тишина, которая бывает только в доме, где только что родились дети. Сулейман сидел на краю постели, глядя то на спящую жену, то на сыновей, и чувствовал, как сердце переполняется той самой любовью, о которой поэты слагают стихи, а простые смертные — мечтают. Аллах, — молился он, — благодарю Тебя за этот день. За эту женщину. За этих детей. Сделай так, чтобы я был достоин того счастья, которое Ты мне дал. И пусть никогда оно не закончится. Аминь.