Хрустальные слёзы

В тихий предвечерний час, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая коридоры Топкапы в золотисто-багряные тона, в одной из дальних комнат гарема, где жили самые молодые и неопытные рабыни, царило оживление. Александра сидела на низкой софе, поджав под себя ноги, и смотрела в маленькое зеркальце, которое прятала от надзирательниц. Её огненно-рыжие волосы, распущенные по плечам, горели в лучах заката, как пожар. Её глаза — зелёные, глубокие, с хитринкой — блестели от возбуждения. — Всё готово, — сказала она, не отрывая взгляда от своего отражения. — Сегодня ночью я буду в его покоях. Напротив неё, на потертом ковре, сидела Мария — единственная девушка в гареме, которую Александра могла назвать подругой. Тихая, светловолосая, с бледным, как молоко, лицом и испуганными голубыми глазами. Она была родом из далёкой Польши, такой же пленница, как и сама Александра, но без её огня, без её амбиций, без её жажды власти. — Ты уверена? — тихо спросила Мария, оглядываясь на дверь — не подслушивает ли кто. — Если узнают... Если Нигяр-калфа узнает... Тебя могут наказать. Или хуже. — Нигяр-калфа? — Александра усмехнулась, отложив зеркальце. — Эта дура уже ничего не значит. Гюльфем запретила ей ко мне приближаться. Боится, видите ли, что калфа научит меня уму-разуму. Думает, что без наставлений я останусь глупой и дикой. Она встала, прошлась по комнате — грациозно, как кошка, которая наконец-то дорвалась до свободы. — Но она ошибается. Я умна сама по себе. Я научилась всему, что нужно — молчать, когда надо молчать, улыбаться, когда надо улыбаться, и ждать. Ждать своего часа. — И как ты собираешься попасть в его покои? — спросила Мария, и в её голосе звучал страх. — Евнух, — ответила Александра, понижая голос. — Его зовут Хасан-ага. Он недоволен своим положением — мало платят, мало уважают. А я пообещала ему золото. Много золота. И кое-что ещё. — Что ещё? — Мария побледнела ещё сильнее. — Когда я стану султаншей, — Александра улыбнулась, и в улыбке её было что-то хищное, — он станет главным евнухом. Вместо этого старого Сюмбюль-аги. Глаза у Хасана-аги загорелись, когда я сказала ему об этом. Он согласился. Сегодня вечером он проведёт меня в покои повелителя под видом уборщицы. Я вымою полы, приберусь, а потом... Она развела руками, изображая невинность. — А потом, когда он войдёт, я просто буду там. И он увидит меня. Не так, как на параде, где десятки девушек танцуют и каждая пытается перекричать другую. Он увидит меня одну. В своей комнате. В его комнате. И он захочет меня. Мария молчала, теребя край своего платья. — Ты не боишься Гюльфем-султан? — спросила она наконец. — Она... она не простит тебе этого. — Гюльфем? — Александра рассмеялась — звонко, с вызовом, откинув голову назад. — А что она может сделать? Она уже старая. Родила троих детей, её тело уже не то, что раньше. Она скоро надоест султану. А я — молодая, красивая, страстная. Я дам ему то, чего она не может дать. Она подошла к подруге и села рядом, глядя ей прямо в глаза. — Гюльфем уже довольно долго одна у повелителя. Ему наверняка надоела эта святая, эта примерная жена. Мужчинам нужен огонь, Мария. А она — вода. Тёплая, спокойная, безвкусная. Мария вздрогнула от таких слов, но не перебила. — А я — пламя, — продолжила Александра, и её голос зазвучал громче, увереннее. — Я растоплю его сердце. Я заставлю его забыть о ней. А когда я стану его любимой наложницей, когда я подарю ему сына — я избавлюсь от Гюльфем. И от её детей тоже. — Александра! — Мария в ужасе прижала ладони к лицу. — Ты не можешь... Это же грех! Это убийство! — Это политика, — холодно ответила Александра. — В этом дворце или ты убиваешь, или убивают тебя. Гюльфем умная, она знает это. И если бы я была на её месте, она давно бы уже избавилась от меня. Но она слишком добрая, слишком правильная, слишком... слабая. Она встала, поправила платье и подошла к двери, прислушиваясь. — Я не буду слабой, Мария. Я буду сильной. Я буду жестокой, если понадобится. Гюльфем и её выродки не встанут у меня на пути. Рано или поздно я избавлюсь от них всех. Мария молчала, опустив голову, и с её глаз капали слёзы. — Не плачь, — сказала Александра, обернувшись. — Плакать будешь, когда я стану султаншей. А пока радуйся за меня. Сегодня — мой день. Сегодня начинается новая эра. Она вышла из комнаты, не заметив, что в коридоре, за поворотом, у стены замерла чья-то тень. --- Часть 2. Тень за дверью Сулейман шёл по коридору, ведущему к покоям Валиде. В голове его роились мысли о предстоящей свадьбе Хатидже — о том, как лучше организовать церемонию, кого пригласить из послов, какие подарки приготовить. Сердце его было спокойно и радостно — сестра наконец-то обретёт счастье, Ибрагим станет частью семьи, и всё будет хорошо. Он не любил ходить в сопровождении свиты по внутренним коридорам гарема — это был его дом, его семья, и здесь он хотел чувствовать себя не султаном, а просто мужчиной. Иногда он даже прогонял стражников, чтобы пройтись в одиночестве, подумать о своём. Сегодня он как раз отправил сопровождающих, приказав ждать у выхода. И когда он проходил мимо одной из комнат, где жили младшие рабыни, он услышал голоса. Сначала он хотел пройти мимо — негоже султану подслушивать женские разговоры. Но одно слово заставило его замереть на месте. «Гюльфем». Он остановился как вкопанный. Голос был звонким, молодым, с лёгким акцентом — голос девушки, которую он смутно помнил по празднику. Рыжеволосая. Дерзкая. Та самая, что пыталась танцевать, когда все остальные уже замерли. «Гюльфем уже довольно долго одна у повелителя. Ему наверняка надоела эта святая, эта примерная жена». Сулейман почувствовал, как внутри закипает гнев. Но он не вошёл — он остался стоять, прислонившись к холодной стене, и слушал. Он слушал, как эта девушка — Александра, кажется, её зовут, — рассказывала о своём заговоре. О подкупленном евнухе. О планах пробраться в его покои. О том, как она соблазнит его. Он слушал, как она называла его жену «святой, правильной, безвкусной». «А я — пламя. Я растоплю его сердце». «Я избавлюсь от Гюльфем. И от её детей тоже». Последние слова ударили его, как удар кинжала в самое сердце. «Гюльфем и её выродки не встанут у меня на пути». Его сыновья. Мустафа. Осман. Мехмед. Маленькие, беззащитные, спящие сейчас в своих колыбельках и даже не подозревающие, что кто-то уже планирует их смерть. Рука Сулеймана сама собой сжалась в кулак. Он хотел ворваться в комнату, схватить эту девушку за горло, придушить собственными руками. Но что-то остановило его. Он был султаном. Он не мог поддаваться эмоциям, как простой смертный. Он должен был действовать мудро, хладнокровно, продуманно. Дослушав до конца, он отступил от стены и бесшумно пошёл дальше — туда, куда и направлялся изначально. К матери. Но теперь мысли его были не о свадьбе. --- Часть 3. Гнев султана В покоях Валиде было тихо и спокойно. Айше-султан сидела на своём обычном месте — на возвышении, среди подушек, — и перебирала чётки. Увидев сына, она улыбнулась — но улыбка тут же сошла с её лица, когда она заметила его выражение. Сулейман был бледен. Его глаза горели тем холодным, ледяным огнём, который появлялся только перед казнями или перед битвой. Его челюсти были сжаты, кулаки — стиснуты. — Что случилось, сын мой? — спросила Валиде, откладывая чётки. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака. — Я услышал кое-что, Валиде, — ответил Сулейман, и голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что служанки, стоявшие у стен, замерли, боясь пошевелиться. — Проходя по коридору, я услышал разговор двух рабынь. Он не сел. Он стоял перед матерью, и его фигура — высокая, прямая, напряжённая — казалась высеченной из камня. — Одна из них — та самая рыжая, Александра, — говорила своей подруге, что подкупила евнуха, чтобы тот провёл её сегодня в мои покои под видом уборщицы. Она планировала соблазнить меня, остаться на ночь, а затем... затем избавиться от Гюльфем и её детей. Валиде побледнела. Её рука, лежавшая на чётках, замерла. — Она назвала Гюльфем «святой, правильной, безвкусной», — продолжил Сулейман, и каждое слово его было холоднее предыдущего. — Она сказала, что я наверняка уже устал от неё. Что я хочу огня, а не воды. Что она, Александра, моложе и красивее. И что, когда она станет моей любимой наложницей, она избавится от Гюльфем и её «выродков». — Выродков? — переспросила Валиде, и в её голосе зазвучал ледяной гнев. — Она назвала моих внуков выродками? — Да, Валиде, — Сулейман наконец опустился на подушки рядом с матерью, но его поза оставалась напряжённой. — Я слышал это своими ушами. Он помолчал, собираясь с мыслями, и затем заговорил — быстрее, горячее, словно слова рвались наружу: — Я не могу допустить, чтобы эта женщина когда-либо приблизилась к моим покоям, Валиде. Я не могу допустить, чтобы такие, как она, рожали мне детей. Ссоры в нашем доме будут неизбежны, если в мои покои попадёт такая — наглая, самоуверенная, готовая на убийство ради власти. Он посмотрел на мать, и в его глазах горела твёрдая, непоколебимая решимость: — Я прошу вас, Валиде, отослать её. Выдать замуж за какого-нибудь дальнего пашу, отправить в Старый дворец прислуживать — куда угодно, лишь бы её никогда не было в Топкапы. Она опасна. Она будет отравлять жизнь Гюльфем и настраивать детей друг против друга, если когда-нибудь получит власть. — Я сделаю это, сын мой, — тихо, но твёрдо ответила Айше-султан. — Не волнуйся. Она не останется в гареме. Но Сулейман не закончил. Он помолчал ещё немного, и в его глазах зажёгся тот особенный, глубокий огонь, который появлялся только тогда, когда он размышлял о чём-то очень важном. — Валиде, — сказал он, и голос его зазвучал тише, почти шёпотом, — с тех пор как у меня появились другие сыновья, я начал много думать. О законе Фатиха. О том, что мои дети... мои сыновья... однажды могут оказаться на троне, и им придётся убить друг друга. Валиде замерла. Она знала, о чём он говорит. Этот закон — проклятие династии — висел над каждым султаном, каждым шехзаде, как дамоклов меч. — Я не хочу этого, Валиде, — продолжил Сулейман, и в голосе его зазвучала боль — глубокая, невысказанная, отцовская. — Я не хочу, чтобы мои дети убивали друг друга. Я не хочу, чтобы Мустафа смотрел на Османа как на врага, а Мехмед завидовал своему старшему брату. Я хочу, чтобы они жили в мире. Чтобы любили друг друга. Чтобы защищали друг друга. — Но закон... — начала было Валиде. — Я знаю закон, — перебил её Сулейман, и в голосе его зазвучали те властные нотки, которые не терпели возражений. — Я знаю, что говорят паши. Я знаю, что говорят история и традиции. Но, Валиде... я султан. Я могу менять законы. Я могу совершать реформы. Он подался вперёд, и в его глазах горела такая страсть, такое желание изменить мир к лучшему, что Айше-султан почувствовала, как её собственное сердце сжимается от гордости и тревоги одновременно. — Я думал об этом, Валиде, — сказал он. — Особенно сегодня, когда слушал эту девушку. Она говорила о том, как избавится от Гюльфем и её детей. Она говорила так, будто это самое простое дело — убить невинных малышей. И я подумал: а что, если не будет никаких других матерей шехзаде? Валиде замерла. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Что, если все мои сыновья будут от одной женщины? — сказал Сулейман, и в голосе его звучала такая убеждённость, что Валиде поняла — это не случайная мысль. Это то, что он вынашивал давно, и только сегодня нашёл смелость произнести вслух. — Если у всех шехзаде одна мать — Гюльфем, — она не будет настраивать их друг против друга. Она не будет плести интриги, потому что все её дети — её кровь, её плоть, её жизнь. Она будет любить их одинаково и не позволит им враждовать. Он встал, и его фигура — прямая, твёрдая, решительная — заслонила собой свет свечей. — Если не будет других жён, других наложниц, других матерей — не будет и борьбы за трон между братьями, — сказал он. — И закон Фатиха станет не нужен. Валиде открыла рот, чтобы что-то сказать, но Сулейман поднял руку, останавливая её. — Я знаю, что это безумие, Валиде, — сказал он. — Я знаю, что так не делали никогда. Я знаю, что паши будут против, что послы будут шептаться, что весь мир скажет, что султан Османской империи сошёл с ума из-за женщины. Он посмотрел на мать, и в его глазах засветилась та особая, глубокая любовь, которую он испытывал только к Гюльфем. — Но я хочу, чтобы мои дети жили, Валиде. Я хочу, чтобы они росли вместе, в любви и мире. Я не хочу хоронить своих сыновей. Я не хочу выбирать, кому из них жить, а кому умереть. Он замолчал, и тишина повисла в комнате — тяжёлая, звонкая, почти осязаемая. — Я подумаю над этим, — сказал он наконец. — У меня есть время. Дети ещё маленькие. Но я хочу, чтобы вы знали: такая мысль есть. И она не уйдёт. Он развернулся и быстро вышел из покоев, не дождавшись ответа. Дверь за ним закрылась, и Валиде осталась одна — с чётками в руках, с мыслями, которые роились в голове, как пчёлы в потревоженном улье. Она смотрела на закрытую дверь, и в её глазах застыло изумление — смешанное с гордостью, страхом и надеждой. «Что же ты задумал, сын мой? — подумала она. — Что же ты задумал?» За окном опускалась ночь, и в темноте зажигались звёзды — холодные, далёкие, равнодушные к страстям, кипевшим в стенах Топкапы. Александра ещё не знала, что её заговор раскрыт. Евнух Хасан ещё надеялся на золото и повышение. Гюльфем мирно спала в своих покоях, прижимая к груди маленького Мехмеда. И никто из них не ведал, что в эту ночь, в тишине султанских покоев, родилась мысль, которая могла изменить весь ход истории.