Хрустальные слёзы

Утро выдалось прохладным, но солнечным — тем особенным стамбульским утром, когда небо, ещё не успевшее накалиться дневным зноем, кажется невесомым, почти прозрачным, а воздух напоён ароматами моря и цветущих каштанов. Лучи только начинающего свой путь светила пробивались сквозь решётчатые окна покоев Валиде-султан, окрашивая стены в золотистые тона, и играли на изразцах, выложенных в тонкий, затейливый узор. В комнате пахло сушёными травами — лавандой, которую Айше-султан добавляла в курильницы для успокоения, и розовыми лепестками, что лежали в серебряных вазах на низких столиках. Тихо потрескивали свечи в медных подсвечниках, хотя утро уже вступило в свои права — но Валиде любила этот мягкий, живой свет, который, как она говорила, «прогонял ночные страхи и дарил ясность мыслям». Айше-султан сидела на своём обычном месте — на возвышении, среди множества парчовых подушек, расшитых золотыми нитями, — и перебирала янтарные чётки. Её пальцы, тонкие и всё ещё красивые, несмотря на возраст, двигались размеренно, привычно, и каждый янтарный шарик с тихим щелчком перекатывался к следующему. Её лицо было спокойным — таким спокойным, каким оно могло быть только у женщины, которая за свою жизнь видела всё: и предательство, и любовь, и смерть, и рождение. Но в глазах, глубоких, тёмных, затаилось лёгкое любопытство: сын попросил о встрече с утра пораньше, и это было необычно. Сулейман предпочитал заниматься государственными делами в первой половине дня — приёмы послов, заседания дивана, доклады пашей, — а семейные вопросы оставлял на вечер, когда свечи зажигались и во дворце наступала та особенная, уютная тишина. «Что-то случилось», — подумала Валиде, не прекращая перебирать чётки. — «И что-то важное. Сын не стал бы тревожить меня в такой час по пустякам». Она ждала. И вот двери распахнулись, и Сулейман переступил порог. Он был в простом, но богатом домашнем кафтане — тёмно-синем, расшитом серебряными нитями по вороту и рукавам, — и в его облике чувствовалась та особая, торжественная серьёзность, которая появлялась только тогда, когда он собирался говорить о чём-то важном. Не как султан — как сын. — Входи, сын мой, — сказала Валиде, откладывая чётки на резной столик у ног. — Что привело тебя в такую рань? Не случилось ли чего? Как ты спал? Как здоровье? Она внимательно оглядела его — материнским, всё замечающим взглядом — и, убедившись, что сын здоров и невредим, чуть расслабилась. Сулейман подошёл к матери, склонился, поцеловал её руку — долгим, почтительным поцелуем, приложив тыльную сторону ладони к своему лбу, — и затем опустился на подушки рядом с ней, чуть пониже, как того требовал этикет, но достаточно близко, чтобы говорить не громче шёпота. — Всё хорошо, Валиде, — ответил он, и в его голосе звучало спокойствие, но не то, которое бывает от безмятежности, а то, которое бывает перед важным решением — когда человек уже всё обдумал, взвесил, перемерил и готов нести ответственность за свои слова. — Я пришёл поговорить с вами о деле, которое давно лежит у меня на сердце. Он помолчал, собираясь с мыслями, и Валиде не торопила его. Она ждала — терпеливо, как умела ждать только она, потому что за долгие годы в гареме поняла: торопливость порождает ошибки, а спокойствие — мудрость. — Я слушаю, сын мой, — сказала она, и в её голосе не было ни намёка на нетерпение. — О судьбе Хатидже, — произнёс Сулейман, и в голосе его зазвучали те твёрдые нотки, которые появлялись, когда речь шла о самом дорогом — о семье. — Она слишком долго вдовствует, Валиде. Слишком долго живёт в тени, не зная ни любви, ни радости материнства. Её молодость уходит, а она остаётся одна — не жена, не мать, просто сестра султана. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я помню, как она была счастлива в детстве — смеялась, бегала по саду, играла с куклами. Я помню, как она мечтала о любви — о той самой, настоящей, о которой пишут поэты. И я помню, как её первый брак разрушил эти мечты. Исмет-бей был хорошим человеком, но он не смог дать ей того, чего она хотела. Он не смог сделать её счастливой. Он посмотрел на мать, и в его глазах загорелся тот особенный огонь, который появлялся только тогда, когда он говорил о том, во что верил всем сердцем. — Я дал слово, Валиде. Я поклялся, что Хатидже выйдет замуж по любви — только по любви, только по своему желанию. Я не хочу, чтобы она повторила судьбу других султанш, которых выдавали замуж, как товар, за лучшую цену. Она — моя сестра, и она заслуживает счастья. Валиде молчала, и её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень — не то тревоги, не то сомнения. Она тоже помнила ту Хатидже — весёлую, беззаботную девушку, которая смеялась, запрокинув голову, и верила, что жизнь будет к ней благосклонна. И она тоже видела, как та Хатидже угасла, спряталась за маской вежливой покорности и тихой грусти. — Я принял решение, — продолжил Сулейман, и в голосе его зазвучала та властная нотка, которая появлялась, когда он был уверен в своей правоте на все сто, — выдать её замуж. За человека, которому я доверяю, как себе. За того, кто сможет сделать её счастливой — по-настоящему, не на словах, а на деле. — За кого же, сын мой? — спросила Валиде, и в её голосе зазвучало любопытство, смешанное с осторожностью. Она откинулась на подушки, положила руки на колени и приготовилась слушать. — За Ибрагима, — прямо ответил Сулейман. На мгновение в комнате повисла тишина — такая густая, что, казалось, можно было услышать, как падают лепестки роз из вазы, стоящей на столике, и как где-то далеко, в саду, кричит павлин, недовольный утренней прохладой. Валиде не ожидала этого имени. Она думала, что сын назовёт кого-то из знатных пашей — может быть, Бехрама-пашу, или Ахмета-пашу, или даже кого-то из европейских принцев, с кем можно было бы заключить выгодный союз. Но Ибрагим? Хранитель покоев? Человек, которого привезли сюда в цепях, как раба? — За Ибрагима? — переспросила она, и в её голосе не было гнева — она была слишком мудра для гнева, — но было удивление. Градусом выше, чем она позволяла себе обычно. — Сын мой, Ибрагим — хранитель покоев. Да, он твой друг. Да, он спас тебе жизнь. Но он не ровня султанской сестре. Он — бывший раб. У него нет рода, нет племени, нет предков, которыми можно гордиться. Что скажут паши? Что скажут послы? Что скажет вся Османская империя, когда узнает, что дочь султана Селима выходит замуж за человека без роду и племени? — Они скажут, что султан ценит верность и преданность выше происхождения, — твёрдо ответил Сулейман. — Они скажут, что дочь падишаха выходит замуж за героя, спасшего жизнь повелителю. Они скажут, что это брак, заключённый по любви и благословлённый Аллахом. Он подался вперёд, и в голосе его зазвучала та страстная убеждённость, которая раньше появлялась только на поле боя или в спорах с послами, пытающимися обмануть Османскую империю: — Разве происхождение делает человека достойным, Валиде? Разве родословная дарит счастье? Я знаю пашей с древними именами, которые продавали свои должности за золото и предавали султанов при первой же угрозе. А Ибрагим… Ибрагим никогда не предаст. Ибрагим никогда не продаст. Ибрагим будет любить Хатидже до последнего своего вздоха. Валиде покачала головой, но не перебила. Она слушала — внимательно, как слушают только те, кто привык взвешивать каждое слово, прежде чем вынести вердикт. — Ибрагим больше не хранитель покоев, Валиде, — продолжил Сулейман, и в голосе его зазвучали деловые нотки. — Я уже решил этот вопрос. Я ввёл его в диван. Отныне он — третий визирь Османской империи. Он будет сидеть в одном ряду с самыми знатными пашами, и его слово будет иметь вес. А после свадьбы с Хатидже он станет ещё выше. Он будет моей правой рукой, Валиде. Он уже стал ею. Он взял мать за руку — тёплую, сухую, с тонкими пальцами, которые когда-то баюкали его в колыбели, — и сжал их. — Он — мой названый брат, Валиде, — сказал он, и в голосе его зазвучала та особая, проникновенная нотка, которая появлялась только тогда, когда он говорил о самом сокровенном. — Я не знаю никого, кто был бы достойнее стать мужем моей сестры. Никого. Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем добавил, и каждое слово его падало в тишину, как камень в глубокий колодец: — Я не могу доверить Хатидже никому другому, Валиде. Ни одному паше, который будет смотреть на неё как на ступеньку к власти. Ни одному принцу, который будет использовать её имя для своих интриг. Ни одному чужаку, который не знает, что такое честь и верность. Только Ибрагим. Потому что он любит её. Потому что он будет беречь её, как зеницу ока. Потому что я знаю его сердце — я знаю его уже много лет, и ни разу он не дал мне повода усомниться в своей преданности. — Ты уверен, что она его любит? — тихо спросила Валиде, и в её голосе прозвучала материнская тревога — та самая, которая бывает только тогда, когда речь идёт о счастье собственного ребёнка. — Не придумываешь ли ты, сын мой? Не хочешь ли выдать желаемое за действительное? — Я уверен, Валиде, — твёрдо ответил Сулейман. — Я видел их взгляды. Я видел, как она краснеет, когда он входит в комнату. Я видел, как он смотрит на неё — как на чудо, как на сокровище, как на единственную женщину в мире. Она ждала его все эти месяцы, когда он был в походе. Она молилась за него каждую ночь, не пропуская ни одной. Она не спускала глаз с дороги, когда войско возвращалось. Валиде подняла бровь, и в её глазах мелькнуло удивление — она действительно не знала об этом. Хатидже умела скрывать свои чувства. Слишком хорошо умела. — Они не встречались тайно, — поспешил добавить Сулейман. — Они вели себя с достоинством. Я спрашивал Ибрагима, он поклялся, что между ними ничего не было — ни слова, ни взгляда, ни намёка. Они оба знали, что это опасно. Но я видел. Я чувствовал. Любовь не спрячешь за маской вежливости, Валиде. Она всегда прорывается наружу. Он снова взял мать за руку, и в его голосе зазвучала мольба — не султанская, а сыновья: — Разве не этого мы хотим для неё, Валиде? Разве не этого она заслуживает? Любви, уважения, счастья? Её первый брак был несчастливым. Не дайте ей угаснуть в одиночестве, Валиде. Ибрагим даст ей всё это. Я клянусь вам своей короной, своей жизнью, своей душой. Айше-султан молчала долго — так долго, что Сулейман уже начал опасаться, что она отвергнет его предложение. Чётки, которые она снова взяла в руки, щёлкали тихо и мерно, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Она смотрела в окно, за которым сияло утреннее солнце, и думала. Думала о своей жизни — о той, которая была у неё, и о той, которую она хотела для своих детей. Думала о том, как её саму выдавали замуж без спроса, как она страдала, как привыкала, как училась выживать. Думала о том, что её сын — султан, и он может менять правила, которые казались незыблемыми веками. И когда она заговорила, в голосе её не было гнева — только усталая, материнская мудрость, выстраданная годами. — Ты всегда был упрям, сын мой, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка — такая знакомая, такая родная. — Ты упрям в любви, упрям в дружбе, упрям в своих решениях. Ты не слушаешь никого, когда решил что-то. Ты идёшь напролом, как таран, и сметаешь все преграды. Она покачала головой, и в её глазах засветилась та особенная, материнская гордость, которая бывает только у женщин, вырастивших великих сыновей: — Наверное, поэтому ты и стал великим султаном. Аллах дал тебе твёрдость духа, которой не хватало твоим братьям. Аллах дал тебе веру в свою правоту, которая помогает тебе побеждать врагов. Она помолчала, собираясь с мыслями, а затем добавила: — Я не буду возражать, Сулейман. Если ты уверен — если ты действительно уверен, что Ибрагим сделает Хатидже счастливой, — то я благословляю этот брак. Но помни: если что-то пойдёт не так, если она будет страдать — я не прощу тебе этого. Никогда. — Не будет, Валиде, — твёрдо сказал Сулейман. — Я сделаю всё, чтобы она была счастлива. И Ибрагим сделает всё. Клянусь. Сулейман склонил голову, прижимая руку матери к своему лбу. Его губы коснулись её пальцев — сухих, тёплых, пахнущих миндальным маслом. — Спасибо, Валиде, — сказал он, и в голосе его звучала такая искренняя, такая глубокая благодарность, что Айше-султан почувствовала, как комок подступает к горлу. — Вы не пожалеете. Я сделаю так, чтобы вы не пожалели. — Но, — подняла палец Валиде, возвращаясь к своему обычному, деловому тону, — ты сам должен сообщить ей об этом. И ты сам должен убедить её, что это — правильный выбор. Хатидже упряма, как и ты. Она не примет чужой воли. Она будет возражать, спорить, плакать — но ты должен быть твёрдым. Ты должен объяснить ей, что это — не приказ, а дар. — Я знаю, — кивнул Сулейман. — Я поговорю с ней сегодня. И я надеюсь, что она поймёт. Я надеюсь, что когда она услышит имя Ибрагима, её сердце подскажет ей правильный ответ. — Пусть Аллах поможет тебе, сын мой, — Валиде перекрестила его — по старой, ещё не забытой привычке, от которой у неё самой защипало в глазах. — Пусть Аллах сделает этот брак счастливым. Пусть Он дарует Хатидже то, чего она была лишена — любовь, детей, дом. Аминь. — Аминь, — ответил Сулейман. Он встал, ещё раз поклонился матери, поцеловал её руку и вышел из покоев. Дверь за ним закрылась, и Валиде осталась одна — с чётками в руках и с мыслями, которые роились в голове, как пчёлы в потревоженном улье. «Всё меняется, — подумала она. — Всё течёт, всё движется. Мой сын строит новую империю — и не только на поле боя, но и в собственном доме. Может быть, это и есть то самое великое будущее, о котором мечтали наши предки? Может быть, любовь и в самом деле сильнее законов?» Она вздохнула, отложила чётки и подошла к окну. За стеклом сиял Стамбул — огромный, шумный, многоликий. Её город. Её империя. Её семья. «Пусть будет так, — подумала она. — Пусть будет так, как решил мой сын. Он — султан, и ему виднее. Я сделала всё, что могла. Дальше — в руках Аллаха». --- Хатидже вошла в покои брата, не подозревая о том, какой разговор её ждёт. Утро было таким же солнечным, как и час назад, но здесь, в султанских покоях, царил приглушённый полумрак — портьеры были затянуты, чтобы защитить комнату от жарких лучей, и только несколько свечей горели в углах, отбрасывая мягкие, уютные тени. Она была в простом, но изящном платье цвета слоновой кости — том самом, которое, как она знала, очень нравилось Гюльфем, — с лёгкой шалью из прозрачного шёлка на плечах. Её волосы были собраны в невысокий пучок, из которого выбивались несколько непослушных прядей, обрамляющих лицо. На её лице играла беззаботная улыбка — та самая, которая появлялась только тогда, когда она была спокойна и счастлива. Последние дни были хорошими. Гюльфем поправлялась после родов, малыши росли не по дням, а по часам, Мустафа радовал успехами в учёбе, а Ибрагим… Ибрагим вернулся. Он был жив, здоров и, как шепнула ей Гюльфем, собирался получить высокую должность. Хатидже старалась не думать о нём слишком много — чтобы не выдать себя, чтобы не покраснеть, когда кто-то произносил его имя. Но по ночам, лёжа в постели и глядя в темноту, она позволяла себе мечтать. О том, что однажды… может быть… если Аллах будет милостив… — Ты звал меня, брат? — спросила она, подходя к Сулейману и целуя его руку — коротко, по-семейному тепло. — Что-то случилось? Ты выглядишь таким серьёзным. Не случилось ли чего с Гюльфем? С детьми? — С детьми всё хорошо, — ответил Сулейман, и в голосе его не было той обычной, лёгкой нотки, которая появлялась, когда речь шла о племянниках. — Садись, Хатидже. Нам нужно поговорить. Это важно. Она села на подушки рядом с ним, и в её глазах мелькнуло лёгкое беспокойство. Она не привыкла к такому тону брата — обычно он был с ней мягче, почти по-отечески ласков, даже когда говорил о серьёзных вещах. Сегодня что-то было не так. — Я принял решение, — начал Сулейман, и в голосе его зазвучали те нотки, которые не терпели возражений. — Решение о твоём замужестве. Хатидже побледнела. Её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Кровь отхлынула от лица, и она почувствовала, как в груди что-то оборвалось — оборвалось и упало в холодную, чёрную пустоту. — Замужестве? — переспросила она, и в голосе её послышался лёд — такой холодный, что, казалось, в комнате сразу стало на несколько градусов ниже. — Но, брат, ты обещал мне. Ты клялся мне. Она поднялась с подушек, и её голос задрожал — от обиды, от гнева, от страха: — Ты клялся, что я выйду замуж только по любви. Ты обещал, что не будешь неволить меня, как это делали с другими султаншами. Ты сказал, что моя жизнь — это моя жизнь, и что ты не позволишь никому распоряжаться ею, кроме меня самой. Я помню каждое твоё слово, Сулейман. Она отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица — лица, на котором сейчас, наверное, было написано всё: и боль, и предательство, и отчаяние. — Я не хочу замуж, — сказала она, и голос её, хотя и пытался звучать твёрдо, предательски дрожал. — Я счастлива здесь, во дворце. С тобой, с матушкой, с Гюльфем, с Мустафой и малышами. Я нужна вам. Я полезна. Я помогаю растить детей, я поддерживаю матушку, я забочусь о гареме. Я не хочу уходить к чужому человеку, чтобы снова страдать, как в первом браке. Я не хочу! Я не выживу ещё раз, Сулейман! Она всхлипнула — коротко, отрывисто, — и закрыла лицо руками. Сулейман поднялся следом и подошёл к ней. Он не торопился, давая ей время выплакать первую, самую острую боль, а затем мягко, но настойчиво взял её за руки, отводя их от лица. — Хатидже, — сказал он, и в голосе его не было ни гнева, ни раздражения — только любовь и терпение, — выслушай меня. Пожалуйста. Ты обещала мне выслушать. Помнишь, когда мы были детьми, ты всегда говорила: «Брат, я не буду слушать, пока ты не объяснишь мне всё». Я готов объяснить. Выслушай. Она замерла, но не села обратно. Стояла, прямая, как струна, с лицом, бледным, как мрамор, и смотрела на брата глазами, полными обиды и непонимания. В них читалось: «Как ты мог? Как ты мог, после всех твоих обещаний, после всех клятв, после того, как я верила тебе больше, чем Аллаху?» — Я помню своё обещание, — сказал Сулейман, и каждое слово его падало в тишину, как камень в глубокую воду. — И я не собираюсь его нарушать. Ты выйдешь замуж по любви, Хатидже. Я клянусь тебе своей жизнью, своей короной, своей душой. — Тогда зачем этот разговор? — спросила она, и в голосе её прозвучала горечь — та горькая, выстраданная горечь, которая накапливается годами одиночества и несбывшихся надежд. — Если я не люблю того, кого ты выбрал, зачем ты меня мучаешь? Зачем даёшь ложную надежду, а потом отнимаешь её? Я не хочу, Сулейман. Я не хочу никого, кроме… Она запнулась, не договорив. — Кроме кого? — тихо спросил Сулейман, и в глазах его загорелся тот особенный, лукавый огонёк, который появлялся, когда он знал то, чего не знал собеседник. — Договаривай, Хатидже. Кроме кого? — Никого, — сказала она, опуская голову. — Никого. — Ты его любишь, — сказал Сулейман, и голос его был мягким, как шёлк. — Ты просто ещё не знаешь, что я говорю о нём. Хатидже замерла. Её глаза расширились, дыхание перехватило, и она почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, заливая щёки горячим румянцем. — Что? — прошептала она, и голос её был таким тихим, что Сулейман едва расслышал. — Я знаю о твоих чувствах к Ибрагиму, — сказал Сулейман, и в голосе его не было осуждения — только тепло, только понимание, только братская любовь. — Я знаю всё, Хатидже. Она хотела что-то сказать — возразить, отнекиваться, солгать, — но не смогла. Слова застряли в горле, и только слёзы — горячие, стыдливые, счастливые — потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Я знаю, что вы не встречались тайно, — продолжил Сулейман, и в голосе его зазвучала гордость — гордость за сестру, которая сохранила достоинство, несмотря на силу своих чувств. — Я знаю, что вы вели себя с достоинством. Но я видел ваши взгляды, Хатидже. Я видел, как ты смотрела на него, когда он уходил в поход. Я видел, как ты молилась за него каждую ночь — я знаю, потому что матушка мне сказала. Я видел, как ты не спускала глаз с дороги, когда войско возвращалось. Он шагнул к ней и взял её за плечи — крепко, надёжно, как делал в детстве, когда она боялась грозы. — Ты любишь его, — сказал он. — И он любит тебя. Я говорил с ним. Хатидже опустила голову, и слёзы её стали ещё обильнее — но это уже были не слёзы обиды, а слёзы облегчения, слёзы надежды, слёзы любви, которую наконец-то признали вслух. — Ты… ты знаешь? — прошептала она, еле ворочая языком. — Ты… ты не гневаешься? — Нет, — Сулейман привлёк её к себе и обнял, как обнимают маленькую девочку, которой нужна защита. — Я рад, что ты нашла того, кто достоин твоего сердца. Я рад, что ты не сдалась, не очерствела, не перестала верить в любовь. Ты — моя сестра, Хатидже. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Она всхлипнула, прижимаясь к его груди, и её плечи вздрагивали от рыданий. — Но я не смела и мечтать, брат, — сказала она, еле выговаривая слова. — Он… он не моего круга. Матушка никогда не позволит. Паши будут смеяться. Я думала, что моё счастье — это смотреть на него издалека и радоваться, что он жив и здоров. — Матушка уже позволила, — тихо сказал Сулейман. Хатидже отстранилась, посмотрела на него — не веря, боясь поверить, боясь, что это сон, который вот-вот рассеется, как утренний туман. — Что? — спросила она, и в голосе её зазвучало такое детское, такое наивное удивление, что Сулейман невольно улыбнулся. — Я говорил с ней сегодня утром, — сказал он. — Она благословила ваш брак, Хатидже. Она не сразу согласилась — сначала сомневалась, возражала, приводила доводы. Но я убедил её. Я сказал ей, что ты любишь его, что он любит тебя, что он достоин тебя. И она приняла это. Хатидже снова закрыла лицо руками и разрыдалась — навзрыд, не сдерживаясь, как плачут только тогда, когда долго ждали и наконец дождались, когда надежда, которую ты прятала в самом дальнем углу души, вдруг стала реальностью. — Я ввёл Ибрагима в диван, — продолжил Сулейман, пока она плакала, прижимаясь к его груди. — Он теперь — третий визирь Османской империи. Он не просто хранитель покоев, Хатидже. Он — герой, спасший жизнь султану. Он — мой названый брат. И он — твой будущий муж, если ты согласна. Она подняла голову, и её лицо — мокрое от слёз, раскрасневшееся, счастливое — сияло, как утреннее солнце. В её глазах горел тот самый огонь, который Сулейман помнил с детства — огонь жизни, огонь радости, огонь любви. — Ты серьёзно? — всхлипывала она сквозь слёзы, не веря своим ушам. — Ты не шутишь? Ибрагим… он согласен? Он действительно хочет на мне жениться? — Он согласен, — Сулейман погладил её по голове, по влажным от слёз волосам. — Он любит тебя, Хатидже. Он сказал мне это своими устами. Он сказал, что любит тебя с того самого дня, как впервые увидел в саду Манисы. Он сказал, что не смел и мечтать, что ты когда-нибудь станешь его женой. Он сказал, что для него это счастье большее, чем любая должность, любое золото, любая власть. — Я согласна, — выдохнула Хатидже, и в голосе её звучала такая сила, такая убеждённость, что Сулейман понял — она не передумает, никогда. — Я согласна, брат. Я выйду за него. Я буду самой счастливой женщиной на свете. Я буду ждать столько, сколько нужно, я буду молиться, я буду верить. — Не придётся долго ждать, — улыбнулся Сулейман. — Свадьбу сыграем, как только уладятся все формальности. Месяц, может быть, два. Я хочу, чтобы это был праздник для всего Стамбула — чтобы все знали, что сестра султана выходит замуж по любви, и что это прекрасно. — Спасибо тебе, брат, — Хатидже обняла его — крепко, по-детски доверчиво, как в те времена, когда они были маленькими и никто не думал о тронах и коронах. — Спасибо за всё. За то, что ты есть. За то, что ты веришь в любовь. За то, что ты не такой, как другие султаны. За то, что ты сделал меня счастливой. — Ты заслуживаешь счастья, сестра моя, — Сулейман поцеловал её в лоб. — Ты заслуживаешь любви. Ты заслуживаешь того, чтобы быть любимой. Я только помог тебе найти то, что ты уже нашла сама. Она ещё долго стояла в его объятиях, плача и смеясь одновременно, и Сулейман держал её, чувствуя, как его собственное сердце наполняется теплом. Всё правильно, — думал он. — Всё так, как должно быть. Любовь побеждает всё — и происхождение, и законы, и предрассудки. Ибрагим и Хатидже будут счастливы. Я сделаю всё, чтобы они были счастливы. Он посмотрел в окно, за которым сияло солнце, и улыбнулся своим мыслям. А Гюльфем, — подумал он, — Гюльфем будет рада. Она так за неё переживала, так молилась, так надеялась. Теперь все её молитвы услышаны. --- Вечером того же дня, когда свечи в покоях уже догорали, а Стамбул укрылся тёмным покрывалом ночи, Гюльфем сидела на диване, прижимая к груди спящего Мехмеда, и слушала рассказ мужа. Осман спал в маленькой колыбельке рядом, тихо посапывая и иногда вздрагивая во сне. — Ты сообщил ей? — спросила Гюльфем, и в голосе её звучала надежда. — Она согласна? — Она плакала, — улыбнулся Сулейман, вспоминая эту сцену. — Плакала и смеялась одновременно. Я думал, она задушит меня в объятиях. Она обнимала меня так, будто я спас ей жизнь. — Она будет счастлива, — тихо сказала Гюльфем, и в её голосе звучала такая уверенность, что Сулейман невольно улыбнулся. — Я знаю это. Ибрагим — хороший человек. Он будет любить её и беречь. Он не подведёт. — Ты была права, — Сулейман подошёл, сел рядом, обнял её за плечи, прижимая к себе так, чтобы не потревожить спящего малыша. — Ты всегда была права, Гюльфем. Помнишь, как ты говорила мне о них? Как осторожно намекала? Я тогда ещё не был уверен, но ты уже всё видела. Всё, что ты делаешь, — к лучшему. Каждое твоё слово, каждый твой шаг. — Я просто хочу, чтобы все были счастливы, — прошептала Гюльфем. — Мы — одна семья. И семья должна быть вместе. И счастлива. Что бы ни случилось, мы должны держаться друг за друга. — Мы и будем вместе, — сказал Сулейман. — Всегда. Что бы ни случилось, где бы мы ни были — мы будем вместе. Я обещаю тебе это, Гюльфем. Клянусь своей жизнью. Он поцеловал её в макушку, и она прижалась к нему ближе, чувствуя, как тепло его тела согревает её — не только снаружи, но и внутри. За окном зажигались звёзды, и в этот вечер, казалось, они горели ярче обычного — будто сам Аллах радовался тому, что на земле стало на одну любовь больше. Свадьба, — думала Гюльфем, глядя на мерцающие огни. — Свадьба Ибрагима и Хатидже. Какое прекрасное событие ждёт нас впереди. Она улыбнулась своим мыслям и закрыла глаза, позволяя себе просто быть — быть счастливой, быть любимой, быть дома. Всё хорошо, — подумала она. — Всё будет хорошо.