Хрустальные слёзы

Утро выдалось тихим и солнечным — таким, какими бывают только ранние стамбульские рассветы, когда город ещё только просыпается, а воздух напоён свежестью и ароматом цветущих каштанов. Гюльфем проснулась в покоях султана — там, где проводила почти каждую ночь последних лет. Сулейман уже ушёл — она слышала его шаги и тихий разговор с Ибрагимом за дверью, но не придала этому значения. У повелителя всегда было много дел. — Афифе, — позвала она свою верную служанку, — помоги мне одеться. Сегодня я хочу навестить Хатидже в её новом дворце. — Слушаюсь, госпожа, — ответила Афифе, уже входящая в комнату с подносом, на котором дымился кофе и лежали свежие лепёшки. Гюльфем не спеша позавтракала, выбрала платье небесно-голубого цвета — скромное, но изящное, — и уже собиралась выходить, когда дверь отворилась и на пороге появился Сюмбюль-ага, главный евнух гарема. — Гюльфем-султан, — поклонился он, и в его голосе звучала та особенная, торжественная нотка, которая появлялась только тогда, когда он передавал слова самого повелителя, — повелитель просит вас спуститься в сад. Он ждёт вас там. — В сад? — удивилась Гюльфем. — Сейчас? Но я собиралась навестить Хатидже… — Повелитель сказал, что это срочно и что вы не пожалеете, — ответил Сюмбюль-ага с лёгкой, едва уловимой улыбкой. Гюльфем пожала плечами, поправила платок на голове и, взяв с собой только Афифе, вышла из покоев. --- Сад утопал в цветах. Розы — алые, белые, розовые — цвели пышным цветом, и их аромат смешивался с запахом жасмина и лаванды. Фонтаны тихо журчали, птицы пели в ветвях платанов, и солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на дорожках золотые кружева. Гюльфем шла по знакомой аллее, ведущей к беседке, где они с Сулейманом часто сидели по вечерам. Она не знала, зачем он позвал её в такой час, но сердце подсказывало — случилось что-то важное. Она свернула за угол — и замерла. Беседка была украшена цветами — тысячами живых роз, которые гирляндами свисали с резных перил. На мраморном полу лежали мягкие ковры, на подушках сидели... Валиде-султан, Хатидже и Ибрагим. А в центре, у самого входа, стоял Сулейман — в парадном кафтане тёмно-синего цвета, расшитом серебряными нитями, с мечом на поясе и с лицом, на котором застыло выражение торжественной, почти благоговейной серьёзности. Рядом с ним стоял имам — старый, мудрый, с седой бородой и добрыми глазами. А чуть поодаль — двое мужчин, которых Гюльфем узнала: два уважаемых Паши,близкие советники Повелителя. — Что... — начала Гюльфем, но голос её пресёкся. Сулейман шагнул к ней, взял за руку и подвёл к центру беседки. Гости — её самые близкие люди — смотрели на неё с улыбками, в которых не было ни капли насмешки или снисхождения. Только любовь. Только радость. Только счастье. — Гюльфем, — сказал Сулейман, и голос его звучал тихо, но так, что слышали все, — я долго думал о том, как сделать этот день особенным. И я понял, что самое главное — это не украшения, не роскошь, не подарки. Самое главное — это ты. Он повернулся к свидетелям и жестом подозвал их ближе. — Свидетель со стороны жениха, — обратился он к старому паше, — подтвердите перед Аллахом и этими людьми, что я, Сулейман, сын Селима, султан Османской империи, добровольно и по своей воле дарую свободу Гюльфем, бывшей рабыне, матери моих сыновей. Паша положил руку на сердце и произнёс: — Подтверждаю перед Аллахом и этими людьми, что Сулейман, сын Селима, султан Османской империи, добровольно и по своей воле дарует свободу Гюльфем, бывшей рабыне, матери его сыновей. Сулейман повернулся к Гюльфем. В его глазах горел тот особенный огонь, который она видела только в самые интимные, самые сокровенные моменты их жизни. — Гюльфем, — сказал он, — с этой минуты ты — свободная женщина. Ты не рабыня. Ты не наложница. Ты — та, кого я выбрал. Та, кого я люблю. Та, с кем хочу прожить всю жизнь. Гюльфем слушала, и слёзы текли по её щекам — горячие, солёные, счастливые. Она не могла говорить, не могла двинуться с места, не могла даже дышать. — Но это не всё, — продолжил Сулейман. — Я не хочу, чтобы ты была просто свободной. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Он повернулся к имаму. — Имам, мы готовы. Имам шагнул вперёд, раскрыл священную книгу и начал читать молитву. Слова никяха — древние, священные, полные глубокого смысла — лились в тишине сада, и каждое из них падало в сердце Гюльфем, как капля целебного бальзама. Имам обратился к свидетелям: — Свидетель со стороны жениха, даёте ли вы согласие от имени султана Сулеймана Хана взять в жёны Гюльфем, дочь... — он запнулся, не зная, как назвать отца Гюльфем. — Дочь свободных родителей, обретшая свободу сегодня, — подсказал Сулейман. — ...взять в жёны Гюльфем, дочь свободных родителей, обретшую свободу сегодня, — продолжил имам, — и обещаете ли, что он будет заботиться о ней, уважать её и защищать согласно законам Аллаха и обычаям нашей империи? Старый паша положил руку на сердце и ответил: — Даю согласие от имени султана Сулеймана Хана. Обещаю от его имени, что он будет заботиться о Гюльфем, уважать её, защищать и никогда не поднимет на неё руку. Клянусь Аллахом и Его пророком. Имам повернулся ко второму свидетелю: — Свидетель со стороны невесты, даёте ли вы согласие от имени Гюльфем, дочери свободных родителей, стать женой султана Сулеймана Хана и обещаете ли, что она будет уважать своего мужа, заботиться о его доме и хранить верность согласно законам Аллаха и обычаям нашей империи? Пожилой воин шагнул вперёд, поклонился и ответил: — Даю согласие от имени Гюльфем, дочери свободных родителей. Обещаю от её имени, что она будет уважать своего мужа, заботиться о его доме, хранить верность и воспитывать его детей в любви к Аллаху и династии. Клянусь Аллахом и Его пророком. Имам поднял руки к небу и произнёс последние слова молитвы. — Да будет этот брак благословен Аллахом! — воскликнул он. — Да будут счастливы супруги в этом мире и в мире ином! Тишина затянулась на мгновение — и взорвалась аплодисментами, поздравлениями, счастливыми криками. Валиде-султан подошла к Гюльфем, обняла её и прошептала: — Добро пожаловать в семью, дочка. Хатидже плакала и смеялась одновременно, обнимая подругу. Ибрагим сжимал руку Сулеймана и шептал: — Поздравляю, повелитель. Вы сделали правильный выбор. --- Когда первые поздравления стихли, когда Валиде, Хатидже и Ибрагим отошли в сторону, оставив их вдвоём, Сулейман взял Гюльфем за руки и посмотрел ей в глаза. — Гюльфем, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым, как сталь, — сегодня я даю тебе не только клятву никяха. Я даю тебе слово. Слово султана. Слово мужа. Слово мужчины. Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: — Отныне и навсегда в моих покоях не будет других женщин. Только ты. Я не приму ни одной наложницы, не прикоснусь ни к одной рабыне, не взгляну ни на одну красавицу. Даже если паши будут присылать мне самых прекрасных девушек со всех концов света — я буду отправлять их обратно. Гюльфем слушала, и слёзы снова текли по её щекам. — Ты — моё сердце, Гюльфем, — сказал Сулейман. — Ты — моя жизнь. Ты — мать моих сыновей. И я хочу, чтобы ты знала: никто никогда не займёт твоё место. Ни в моём сердце, ни в моей постели. Только ты. Всегда. Навсегда. Он достал из складок кафтана кольцо — простое золотое кольцо с небольшим, но чистым, как слеза, бриллиантом — и надел его на палец Гюльфем. — Это кольцо — символ нашей вечной любви. Я буду носить такое же, — он показал на своём пальце — такое же простое, такое же чистое, такое же вечное. Гюльфем смотрела на кольцо, на свои пальцы, на его руки — и не могла поверить, что это происходит с ней. Она, бывшая рабыня, девушка, которую привезли в этот дворец в цепях, — теперь жена султана. Свободная жена. Любимая жена. — Сулейман, — прошептала она, — я... я не знаю, что сказать. Я даже не мечтала об этом. Я думала, что моя судьба — быть наложницей, матерью наследников, но не больше. А ты... Она замолчала, не в силах продолжать. — Ты — моя судьба, — сказал Сулейман. — Ты — мой выбор. И я не променяю тебя ни на какие сокровища мира. Он привлёк её к себе и поцеловал — нежно, долго, обещая всё сразу. Гости аплодировали. Валиде улыбалась сквозь слёзы. Хатидже прижималась к Ибрагиму, чувствуя, как её собственное сердце переполняется счастьем за подругу. А птицы пели в ветвях платанов, и солнце светило ярко, и Босфор шумел внизу, и казалось, что весь мир замер в этот момент, чтобы запомнить его навсегда. --- Вечером того же дня, когда свечи в покоях догорали, а Стамбул укрылся тёмным покрывалом ночи, Гюльфем сидела на коленях у мужа и смотрела на звёзды в окно. — Я боюсь, что это сон, — прошептала она. — Я боюсь проснуться. — Это не сон, — ответил Сулейман, целуя её в макушку. — Это явь. Наша явь. И она будет длиться вечность. Она закрыла глаза и прижалась к нему ближе. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя, — ответил он. И в этой тишине, в этом полумраке, в этом объятии было всё: прошлое, которое они преодолели; настоящее, в котором они были счастливы; и будущее, которое они построят вместе.