Я верну тебя, обещаю

Курама с самого первого своего джинчурики смотрел за всем происходящим вокруг от лица этих жалких человеков. Их глаза были его окнами, их уши — его слухом, их сердца — слабым эхом того, что он мог бы чувствовать, будь он свободен. Мир мелькал перед ним, как бесконечная череда картинок, одна глупее другой: люди рождались, любили, сражались, умирали, и всё это под его взглядом, что не мог ни на что повлиять. Со временем это надоело до чёртиков. Вонь их страха, их слёзы, что текли непереставая, их крики, что звенели в ушах, как назойливый рой мух над гниющим мясом, — всё это стало фоном, от которого хотелось выть. Он устал от их слабости, от их мелочных драм, от их бесконечных попыток доказать, что они что-то значат. И он нашёл способ хотя бы ненадолго сбежать — не наружу, нет, печать не пускала, но кое-что он придумал. Он запускал небольшой пучок своей чакры в эту проклятую печать, что держала его в клетке, и та в ответ гудела, как старый колокол, посылая волну умиротворяющей энергии. Мягкой, почти нежной, как рука Хагоромо, что гладила его морду, пока он был мелким биджу. Каждый раз, когда он думал о таком способе усмирения Кьюби, его губы — если их можно так назвать у зверя вроде него — кривились в усмешке. Будто этого хватит, чтобы заставить его подчиниться, Девятихвостого, чудовище, что могло одним ударом хвоста разнести гору в пыль, одним рыком заставить леса дрожать. Это было смешно, почти жалко — люди и их печати, их надежды, что они могут удержать его вечно. Но как снотворное это работало на ура. Веки тяжелеют, разум тонет в темной пелене, и мир снаружи становится далёким, как шёпот за толстой стеной. Он спал десятилетиями, просыпаясь только тогда, когда очередной носитель начинал слишком сильно дёргаться, слишком громко орать или слишком близко подходить к тому, чтобы сломать печать. Тогда он открывал один глаз, смотрел, как они корчатся, и ждал — ждал, когда они либо сдохнут, либо дадут ему шанс вырваться. Но сейчас он не спал. Сейчас он упивался. Упивался беспомощностью Наруто, этого мальчишки, что лежал перед ним, прикованный к земле железными прутами Пейна. Штыри были чёрными, холодными, острыми, как когти какого-то древнего зверя, и они вонзились в его тело — в плечи, в грудь, в бёдра, пригвоздив его к развороченной земле Конохи, как бабочку к доске у таксидермиста. Кровь сочилась из ран, тёмная, густая, капала в грязь, смешиваясь с пылью и пеплом, что оседали вокруг после взрывов. Курама чувствовал всё — каждый рваный вдох Наруто, каждый удар его сердца, что колотилось, как барабан, каждый всплеск боли, что пробивал его насквозь, как молния. Свобода была так близко, что он мог её попробовать на вкус — горькую, горячую, как кровь во рту. Ещё чуть-чуть, и этот мальчишка сломается, печать треснет под напором его отчаяния, и он, Девятихвостый, вырвется наружу. Он уничтожит всё — этого Пейна с его пустыми глазами, его чёртовы штыри, эту деревню, что держала его в цепях столько лет, что он уже сбился со счёта. Но нельзя спешить. Нельзя. Нужно ждать, выжидать, как хищник в засаде, подгадать момент, когда Пейн расслабится, когда его бдительность даст трещину, и тогда выпустить весь свой арсенал — когти, клыки, чакру, что сожжёт всё вокруг до углей. Курама стиснул зубы, клыки скрипнули друг о друга, его когти — длинные, кривые, острые, как металл, — царапали бетон под лапами в темнице внутри Наруто. Вода, покрывавшая пол его клетки, дрожала от напряжения, но он не двигался, оставаясь натянутой струной, не обращая внимания на эту мутную лужу под ногами. Он ждал. Его хвосты шевелились в темноте, девять теней, что могли бы сокрушить горы, но он держал их в узде. "Немного," — рычал он себе под нос, голос гудел, как далекий гром. "Ещё немного." И тут вдруг промелькнула девичья фигура. Лёгкая, почти невесомая, как тень. Она выскочила из-за груды обломков, её шаги были быстрыми, но твёрдыми, как будто она не бежала, а летела к своей судьбе. Курама замер, его глаза — алые, горящие, как угли в ночи — сузились до щёлочек. Это была она. Хината. Её волосы, тёмные, как ночное небо, растрепались, выбились из-под повязки, её лицо было бледным, почти белым, как лист бумаги, но глаза — эти проклятые глаза, что он видел через Наруто сотни раз, — горели. Они сияли, розово-сиреневые, с той уверенностью, что он никогда раньше не замечал, но теперь она резала его, как лезвие. Она бросилась к Пейну, её кулаки сжались, чакра вспыхнула в её ладонях, как словно голубой огонь, мягкий, но острый. Она ударила — быстро и точно, прямо в грудь тела Яхико, последнего из шести путей Пейна, что стоял перед ней. Её кулак врезался в грудь Пейна — тела Яхико, последнего из шести путей, — с такой силой, что тот отлетел на несколько метров в сторону, врезавшись в груду обломков. Пыль взметнулась, камни разлетелись, и Пейн замер, ошеломлённый, его пустые глаза расширились на миг. Хината приземлилась, её ноги дрожали, но она выпрямилась, сжав кулаки, и крикнула, голос дрожал от ярости: "Я не позволю тебе мучать Наруто-куна!" Курама скривился, когти впились в бетон глубже. "Что за чушь?!" — прорычал он в пустоту. Наруто рванулся под штырями, его голос сорвался в крик, хриплый, надломленный: "Что ты здесь делаешь?! Убегай, ты с ним никогда не…!" Она повернулась к нему, её глаза — розово-сиреневые, горящие — нашли его, и она тихо сказала: "Знаю…" Её голос был слабым, но твёрдым, как камень, что не сдвинуть ветром. Наруто замер, его глаза расширились. "Что?!" Хината шагнула вперёд, её дыхание было тяжёлым, но она продолжала: "Это… моё личное желание…" "Что ты говоришь?!" — Наруто рванулся снова, штыри скрипнули, кровь брызнула из ран. "Это не причина быть здесь!" Она посмотрела на него, её взгляд был мягким, но непреклонным. "Я стою здесь по собственной воле." Наруто открыл рот, но слова застряли, его разум кружился, как в водовороте, не понимая, что она несёт. А она продолжала, её голос набирал силу, дрожал от эмоций: "Я всегда плакала и сдавалась, не успев начать. Всегда поступала неверно… Но тогда… Ты, Наруто-кун, показал мне правильный путь в жизни… Я всегда гналась за тобой… Всегда пыталась поспевать… В надежде, что однажды смогу идти с тобой рядом. Рука об руку…" Она сделала паузу, её грудь вздымалась, кровь капала с её рук, но она не отводила глаз. "Ты изменил меня! Твоя улыбка стала моим спасением! Поэтому я не боюсь умереть, ради того чтобы защитить тебя... Потому что я… Люблю тебя…" Слова упали, как молот на наковальню, оставляя после себя оглушающий пустоты звон, и Наруто замер, его глаза расширились, дыхание сбилось, сердце пропустило удар. Курама почувствовал, как его собственная грудь сжалась, как будто кто-то вцепился в неё когтями. "Что за…?!" — прорычал он, но голос потонул в шоке. Хината приняла боевую стойку, её кулаки сжались, чакра вспыхнула ярче, и она бросилась на Пейна с громким. криком. Её удар был быстрым, точным, но Пейн махнул рукой — невидимая сила отбросила её в сторону, она рухнула в пыль, тело ударилось о землю, но она тут же вскочила, держась в стойке. Она шагнула к Наруто, её ноги дрожали, но она не сдавалась. Пейн двинулся к ней, но она обернулась — резко, как молния, — и ударом ноги сломала пополам штырь, что держал руки Наруто. Хруст металла эхом разнёсся по кратеру, но этого было мало. Пейн поднял руку, и волна Шинра Тенсей ударила в неё, отшвырнув далеко от Наруто. Она упала, кровь потекла с губ тонкой струйкой, но она вытерла её рукавом, поднялась и пошла в контратаку. Пейн отбил её в сторону, встав между ней и Наруто, как стена. Из-за падения кровь хлынула со лба, стекая ей в рот, окрашивая белые зубы в багровый оттенок, но она не остановилась. Чакра закружилась вокруг её кулаков, техника Львов близнецов вспыхнула, как две головы голубых зверей, и она бросилась на Пейна. Он уклонился, его лицо было скучающим, пустым. Когда Пейн отошёл от Наруто, она прыгнула к нему снова, её кулаки врезались в ещё два штыря, ломая их с хрустом. Металл разлетелся, но Пейн махнул рукой — невидимая сила подняла её в воздух, как тряпичную куклу. Наруто закричал: "Хината!" Она рухнула об землю, удар был таким, что пыль взметнулась столбом, камни разлетелись, но она шевельнулась. Жива. Со лба текла кровь, грудь дрожала, пара рёбер точно сломалась, но она жива. Курама видел её через Наруто, чувствовал её боль, её упрямство, что резало их с Наруто сердца, как нож. Она поднялась, держась за бок, шагнула, потом упала на колени и поползла к Наруто. "Хватит, Хината… Не надо…" — голос Наруто дрожал, он отвернулся, не в силах смотреть. Курама взревел в его голове: "Смотри на неё, урод! Она ради тебя сражается!" Его когти рвали бетон, вода в темнице бурлила. "Зачем ты это делаешь, Хината?.. Почему не уходишь?.." — Наруто хрипел, его руки дрожали, цепляясь за штырь в земле. Она подняла голову, её пальцы — слабые, израненные — вцепились в чёрный металл, что держал его, и потянули, пытаясь выдернуть его из земли. "Я никогда не отказываюсь от своих слов," — сказала она, и Наруто замер, узнавая свои слова, что он орал когда-то, бросая вызов Неджи и самой судьбе. Он поднял взгляд, её глаза — сиреневые, яркие — нашли его. "Ведь таков мой путь ниндзя. Ведь ты всегда был дорог мне…" Её голос сорвался, но она держалась, её руки дрожали, кровь капала с пальцев. Наруто смотрел на неё, и что-то щёлкнуло. Сначала Курама понял, его когти замерли, глаза расширились: "Она… что?!" А потом понял и Наруто. Она любила его. Не как он любил деревню — громко, широко, для всех. Это было глубже, личнее. Она видела его — не героя, не джинчурики, а просто Наруто, и любила его таким. Он видел себя в отражении её глаз — жалкого, слабого, неспособного ничего сделать, — но она ему улыбнулась, слабо, нежно, потому что поняла - смысл её признания дошел до него. Курама чувствовал её тепло, её свет, что пробивался сквозь тьму его клетки, и теперь этот свет гас. Пейн поднял руку, Хинату вздёрнуло в воздух. Наруто и Кураме заложило уши, мир замедлился, как в кошмаре. Её тело рухнуло с грохотом, пробив глубокую яму в земле, пыль взметнулась, закрывая её силуэт. Наруто раскрыл рот, крик застрял в горле. Пейн шагнул к ней, вытащил чёрный штырь из рукава, замахнулся и вонзил прямо в её грудь. Хруст костей, кровь хлынула, её тело дёрнулось и замерло. Пейн заговорил, его голос был холодным, как лёд: "Да-а… Всё именно так. Вы, шиноби Конохи, убили моих родителей прямо у меня на глазах. Жертвы людей, защищающих свою любовь…" Разум Наруто цеплялся за слова. "Любовь… Она любила меня…" Пейн продолжал: "…Порождают ненависть, а значит, позволяют нам познать боль…" Последний стук её сердца, её глаза — серые, пустые — погасли. Наруто молчал, Курама ревел, их боль, агония, ненависть слились воедино, чакра Лиса рвала штыри и окутывала собой тело Наруто, делая из них бурю, что сметает всё на своем пути.