Грошовые ужасы: Лишние люди

Что делать беднякам с душой или духом?

Хватит с них того, что мы им оставляем тело.

(Ч. Диккенс, «Оливер Твист»)

Лондон, сентябрь 1857 года

— Отвали, я еще не сдох! Из кучи тряпья, наваленной на заднем дворе паба «Слепой бродяга», донеслась отборная пьяная ругань. Голая нога в отметинах красноватой сыпи лихорадочно заелозила по грязи, пытаясь спрятаться в лохмотья. Дорох отдернул руку, с досадой плюнул на дергающуюся чужую ступню и потопал к телеге, на которой опасно покачивалась огромная бочка для сельди. Да уж, засиделся в пабе, проворонил самое хлебное время. Видать, придется теперь катить порожнюю телегу через всю Бентал Грин. Со стороны Темзы медленно подступали рваные желтовато-горчичные клочья тумана. Телега подпрыгивала на каждом ухабе и жалобно кряхтела. Надо будет выпросить завтра в «Бродяге» склянку масла, иначе, не ровен час, на скрип сбегутся бобби со всего Уайтчепела. А на продавца сельди Дорох нихера не похож, вот уж правда. Колокола Собора Святого Павла пробили девять. Грохочущий на мосту грузовой поезд прорезал синеву вечернего горизонта, оставляя за собой грязно-сизый шлейф угольного дыма. Дорох докатил пустую телегу до последнего газового фонаря на перекрестке, устало кинул опоры и потер мозолистые руки. — Да чтоб вам всем подохнуть, — сердито пробурчал он в пустоту и задымил самокруткой. По обеим сторонам узкая улица растворялась в чернильной темноте, уходя в бездонное чрево нищих кварталов. Идти туда Дорох не собирался, вот уж хрена лысого. Он и днем-то обходил здешние места стороной, а сейчас, когда ночь дышала ему сыростью прямо за шиворот, и подавно. Того и гляди, получишь перо под ребро, а потом сам же в своей сельдяной бочке и покатишься. Дорох с тоской думал о том, что жена опять будет вопить, дескать, даже жалкого пенса домой не принес. Внезапно плотную тишину и невеселые мысли и впрямь разрезал истошный вопль — где-то рядом во всю глотку заорала кошка. — Тьфу ты! — дернулся Дорох, отбрасывая папиросу куда-то в сырую жижу за спиной. — Дрянь лишайная, — выругался он, ища глазами сигаретный уголек. Или хотя бы кошку, которую можно будет пнуть и отвести душу. Бросать половину папиросы не хотелось: курева на завтра уже не хватало. Дорох, кряхтя и поминая кошку и всех ее родичей по материнской линии, присел и принялся шарить вслепую по земле, стараясь при этом не думать, сколько дерьма вылили сюда днем жители всех окрестных домов. — Ага! — пальцы нащупали заветный окурок, но радостный возглас с бульканьем застрял у него в горле. Вторая рука замерла, ощупывая что-то холодное, влажное и гладкое. Дорох медленно убрал руку и прищурился. Глаза постепенно привыкли к темноте, различая серые очертания темного закоулка, покосившегося гнилого забора, штабеля деревянных ящиков. И неподвижного тела. Молодая девушка в старом грязном платье лежала ничком на земле. К спутанным темным волосам прилипли комья земли и ошметки помоев, бледные руки согнуты под неестественным углом, юбки задраны выше колен. Дорох осторожно поднял носком ботинка голую ногу девицы — та безвольно шлепнулась обратно в зловонную лужу, подняв фонтан брызг. В складках платья раздался возмущенный писк — потревоженные шумом крысы шмыгнули по сторонам, скрываясь в щелях между подмерзших досок. Лицо Дороха расплылось в восторженной улыбке, будто труп в обносках был его рождественским подарком, не меньше. — Ох, как же я рад тебя видеть, красотка.